Jump to content
Chanda

Сказочный мир

Recommended Posts

Эльсе Бесков 
 Как троллиха стирала королю белье 
Перевод: Н. Белякова 

 Неуютно стало троллям в Большом лесу. Люди всё сильнее досаждали им. Когда папа тролль был молодым, на семь миль вокруг не было ни одного человеческого жилья, а теперь на краю леса вырастал один дом за другим, новоселы без устали рубили лес и очищали землю под пашню. Люди вконец осмелели и подходили все ближе к владениям троллей. Стук топора, дым угольных ям, запах жареной свинины и кофе сердили папу-тролля до боли в печенке. Правда, мама-троллиха про себя думала, что пахнет вовсе не дурно, но каждый раз, когда папа-тролль говорил про этот запах, она с возмущением восклицала: "Тви вале!", но в темноте частенько подкрадывалась к домам подышать вкусным запахом и поглядеть в маленькие оконца: что там делают люди. 
 К тому же для троллей настала голодная пора. В доброе старое время в лесу было не перечесть волков, и медведей, и лисиц, и в троллиной горе каждый день угощались окороком из медвежатины, котлетами из волчатины, супом из лисьих хвостов. Теперь же звери в лесу повывелись. 
 Хитрые людишки понаставляли капканы да ловушки. Когда мама-троллиха намедни подкралась к ближайшей овчарне поглядеть, нельзя ли тут запастись чем-нибудь к завтраку, то сама застряла в ловушке, которую люди называют "лисьими ножницами", и чуть не осталась без хвоста! 
 Не мудрено, что звери подались отсюда - кому такое придется по вкусу! 
 Если бы у людей не было собак, то еще можно было бы терпеть, ведь тогда папа-тролль мог бы без труда подобраться к вкусным овечкам, а попробуй тут подберись, когда презлющие псы лают, рычат, хватают тебя за пятки и кусают за хвост! Нет, этого стерпеть было никак нельзя! И тролли потихоньку стали подаваться на север. 
 В конце концов в большой горе остался лишь папа-тролль со своей старухой и сынком, да и они не ушли лишь потому, что папа сильно ушиб спину. Мол, неужто он не может остаться в своей собственной горе, где его семья прожила три тысячи лет! Стоило его старухе завести речь о том, что пора уходить, он так свирепел, аж искры от шерсти летели. С годами тролль становился все злее и упрямее, под конец он вовсе не выходил из горы, и старухе с мальчонкой пришлось самим добывать еду где придется. 
 А однажды случилось неслыханное: люди начали взрывать гору папы-тролля. Один парень, что жег дрова на уголь неподалеку от Большой горы, решил, что в горе есть медная руда; он позвал других парней, и они принялись сверлить гору. Когда прогремел первый взрыв, папа-тролль до того разъярился, что сам разорвался на мелкие кусочки, которые тут же превратились в кучу камней и хвороста. Остались мама-троллиха и ее сын одинокими и без крова, ведь в горной пещере они остаться не могли, раз люди задумали взрывать ее. 
 - Пойдем-ка, матушка, в дальние дремучие леса, - предложил сын. 
 Но троллиха и слышать о том не желала. У нее были свои задумки, давно она затаила мечту, да не смела и намекнуть о ней папе-троллю. Чем больше она принюхивалась к аппетитному запаху кофе и аромату вкусной свинины, чем дольше глядела в окна домов, тем сильнее одолевало ее желание жить так же, как люди. И постепенно в ее троллином мозгу созрел план. 
 В полумиле от Большой горы, на берегу лесного озера, стояла заброшенная избушка. Уже шесть лет там никто не жил, с тех пор как умер старик, ее хозяин. Туда троллиха и решила перебраться с Друлле. Мол, они хорошенько подвяжут хвосты и наденут человеческую одежду. А такой одежды у нее скопилась целая куча - слоняясь в темноте возле домов, она таскала ее потихоньку у людей. А самое приятное, что она теперь станет варить кофе и жарить вкусную свинину, ну точно как люди. Но сперва им придется раздобыть блестящие кругляшки, которые люди называют деньгами, и как это сделать, троллиха знала. В двух милях к северу от хутора Каменистая Горушка жила женщина, которая зарабатывала на себя и детей, стирая людям белье. Троллиха часами глядела украдкой в окно поварни, где эта женщина стирала, и теперь ей было точно известно, как это делается. Она видела также, как женщина с хутора получала за стирку такие вот кругляшки, а после посылала детей в лавку обменять их на кофе, муку и свинину. Глаза у троллихи были зоркие! Она и в лавку заглядывала - подглядела, как там нужно себя вести. В большом троллином котле стирать будет куда как удобно, а если насыпать в него щепотку троллиного порошка, белье станет белее снега - трудиться не надо. Недаром она родилась троллихой. Ах как славно они заживут, теперь им не придется больше сидеть в троллиной горе да грызть тощую заячью лапу! 
 Сын троллихи не привык думать обо всем сразу. Планы матери до того удивили его, что он обхватил голову обеими лапами, не зная, что делать. Но под конец желание есть жареную свинину победило и отогнало прочь все сомнения. И под вечер троллиха с сыном вышли из своей горы. Они надели троллиный котел на шест, чтобы было сподручнее нести его, взвалили на спину узлы с прочими пожитками и отправились к избушке на берегу озера, чтобы зажить, как настоящие люди. 
 На другой день, в сумерках, кто-то постучал в кухонное окно на пасторском дворе, и на порог ступила старая, страшная на вид женщина. Платок она надвинула до самых бровей, а руки спрятала под передник. Она остано-вилась у дверей и поклонилась. 
 - Я бедная женщина, - жалобно сказала она, - живу с сыном в лесной избушке, кормиться нам нечем. Не дадите ли мне, милостивая госпожа, белье постирать? 
 Случилось, что на пасторском дворе как раз в эту пору была уйма хлопот - ждали гостей издалека, надо было в доме прибраться, варить пиво, жарить и печь, и пасторша просто не знала, как управиться с большой стиркой на этой неделе. Тут же порешили, что бедная женщина, которой нужно заработать, постирает белье с пасторской усадьбы и что пасторша сама назначит плату, когда получит белье и поглядит, хорошо ли оно постирано и не порвано ли. 
 Тут троллиха, ног под собой не чуя от радости, воротилась домой, а на следующее утро, покуда еще не рассвело, привезла с сыном на пасторскую усадьбу выстиранное белье на старой тележке, которую они нашли в сарае возле дома старика. 
 Благодаря троллиному порошку стирка удалась на славу, и пасторша сильно удивилась, получив так быстро все свое белье, белоснежное и сухое. Такая прачка была просто находкой! И как дешево брала за стирку! Хозяйка сама назначила цену - старуха не умела считать, и была, как видно, до смерти рада любым деньгам. 
 Пасторша рассказала о такой выгодной прачке ленсманше, купчихе и хозяйкам богатых крестьянских домов, и скоро у троллихи от заказов отбою не было. 
 Веселые денечки настали для троллей. Кофейник стоял на огне целыми днями, а на сковороде шипела свинина. 
 Да и утруждаться троллихе сильно не приходилось. Надо было лишь налить воды в котел, бросить в нее порошок да развести огонь. Стоило только положить белье в котел, как оно тут же становилось белее снега, его сразу отжимали и вешали на просушку. Троллихе даже полоскать его не приходилось! Если погода не годилась для сушки, троллиха махала разок-другой своим троллиным передником, что остался у нее с добрых старых времен среди немногих прочих вещиц, и откуда ни возьмись поднимался теплый ветер, и через несколько часов белье становилось сухим. Они так разбогатели, что обзавелись лошадью и телегой - возить белье, и Друлле купил себе зеленый галстук в красную крапинку. 
 Случилось так, что король повелел построить дворец в лесу, чтобы слабая здоровьем королева дышала прекрасным лесным воздухом, и, как настало лето, королева поселилась в нем с крошкой принцессой, которой было всего несколько месяцев от роду. В один прекрасный день пасторшу навестила гофмейстерша, и хозяйка завела речь о старухе с сыном, мол, они безобразны видом, нелюдимы и до смешного боятся собак, но стирают быстро и до того хорошо и дешево, что теперь дома затевать стирку вовсе ни к чему. 
 Гофмейстершу слова пасторши сильно заинтересовали, ведь она вела все хозяйство короля, для чего ей на весь год выдавали деньги, и ей, ясное дело, хотелось сэкономить из них как можно больше для себя. И когда пасторша уверила ее, что этой удивительной прачке можно доверить самое лучшее, самое тонкое белье, что она его не порвет и не испортит, гофмейстерша милостиво заявила, что и она согласна дать бедной женщине заработать. 
 Можно представить себе, до чего удивились тролли, когда им велели явиться во дворец. Молодой тролль вовсе не обрадовался, ведь он боялся королевских охотничьих собак, но делать было нечего, он надел новый галстук в крапинку, надвинул шапку поглубже на черные космы и поехал во дворец в своей дребезжащей телеге, а после благополучно, без всяких приключений, воротился домой с королевским бельем. 
 Когда троллиха увидела прехорошенькие маленькие платьица принцессы, она чуть не помешалась от восторга. Никогда прежде она не видела таких премиленьких крошечных шелковых пеленочек, таких малюсеньких вышитых распашонок и рубашечек! Она долго стояла, повесив одежду маленькой принцессы на свой длинный крючковатый палец, а после кликнула сына, чтобы он пришел полюбоваться, но сын в таких вещах мало разбирался. 
 - Послушай-ка, Друлле, такую крошечную одежду и твоему малышу надо будет носить, ну, когда ты женишься, - сказала троллиха, толкнув сына в бок. 
 - Тви, - воскликнул с горькой иронией сын, - такая одежда как раз для троллят! 
 - Неужто ты собираешься искать невесту троллиной породы, - завопила троллиха. - ведь мы теперь почти настоящие люди. Нет, у тебя будет красивая жена с золотыми волосами, и дети у вас народятся светловолосые и кудрявые! Баю-бай, баю-бай, - проскрипела старуха, баюкая принцессино белье, словно малое дитя. 
 - Ах, не выдумывайте, матушка, - сердито прошипел молодой тролль и пнул лапой бочку с водой, - кто это захочет взять меня в мужья? 
 Но раз троллиха задумала что-то, это крепко засело у нее в голове, и она припрятала несколько маленьких платьев принцессы в свой сундук. 
 - Ты им отведи глаза-то, как только они станут считать белье, - велела она сыну, когда он собрался везти назад королевское белье, - ведь хоть немного троллиной смекалки у тебя, поди, еще осталось. 
 И молодому троллю пришлось повторить заклинание, которое он должен был пробормотать, когда гофмейстерша станет считать белье. 
 И все шло благополучно. Каждую неделю сын троллихи ездил за грязным бельем во дворец, и каждый раз его мать припрятывала что-нибудь из крошечной одежды принцессы, но, когда выстиранное белье возвращали, гофмейстерша ничего не замечала. 
 Так прошло несколько недель, но вот няня принцессы заявила гофмейстерше, что дорогие маленькие платьица принцессы стали каким-то странным образом пропадать. Видно, их воровал кто-то из дворцовой прислуги, ведь прачки возвращали все в полном порядке. 
 Подозрение пало на Ингу, совсем молоденькую сиротку, которая чинила белье принцессы, пришивала пуговицы и ленты на крошечную одежду. Как она ни уверяла, что ничего не брала, все было напрасно. Никто, кроме нее, одеждой принцессы не занимался, и когда в ее комнате нашли несколько рубашечек принцессы, которые Инга взяла починить, сочли, что она точно виновата, и девушку с позором выгнали из дворца. 
 В полном отчаянии побрела девушка по дороге. Она шла куда глаза глядят, лишь бы подальше уйти от дворца и от этих людей, которые считали ее воровкой. 
 Под конец, поздним вечером, пришла она к лесному озеру, где стоял домишко троллей. Она подошла к берегу наклонилась над зеркальной водной гладью. Как хотелось ей нырнуть в глубокую прохладную прозрачную воду и никогда больше не видеть людей! 
 Тут она почувствовала, что кто-то тянет ее за юбку, она обернулась и увидела безобразную старуху в черном платке. Старуха широко улыбалась, и глаза ее глядели ласково на испуганную девушку. 
 - Незачем тебе здесь стоять на холоде поздним вечером, - сказала она скрипучим голосом, - пошли ко мне в дом, там тебе будет уютно и тепло! 
 Хотя девушка побаивалась этой старухи, она все же пошла за ней - как-никак приятно, что кто-то тебя ласково зовет к себе домой. 
 Когда она вошла в дом и увидела парнишку с черными космами, то поняла, что это всего лишь прачка из леса, и перестала бояться. Когда старуха предложила Инге остаться у них и помогать понемножку по хозяйству, та с благодарностью согласилась - ведь больше идти ей было некуда. По правде говоря, старуха с сыном казались ей странными, но ведь они жили в такой глухомани и, видно, одичали, не видя людей, - решила она. Они были так добры к ней. Когда Инга хотела помочь старухе стирать, та ей не позволила, мол, руки у девушки слишком нежны и белы для такой работы. Пусть лучше готовит еду, такую, как варят в деревне, и они будут рады и довольны. 
 И девушка стала варить кашу, крутую и размазню, пекла блины и булки, а старуха с сыном ели, не нарадовались. Инга, как могла, принарядила дом, прибрала в своей маленькой горнице и в кухне, где спали старуха и ее сын, так что у них и в самом деле стало уютнее. 
 Лишь только старуха увидала тоненькую и светловолосую девушку возле блестящего, гладкого, словно зеркало, озера, так сразу решила, что это как раз подходящая невеста ее сыну, и сказала ему об этом. Молодой тролль и слушать ее не хотел, но чем дольше он глядел на Ингу, тем больше желал, чтобы слова матери сбылись. Целыми часами мог он сидеть в углу кухни и смотреть, как она хлопочет по хозяйству. Инге становилось не по себе, когда его черные глазки безотрывно следили за ней. Ей казалось, что он похож на безобразного пса, который привык к пинкам и скучает по ласке, но Инге было бы легче приласкать собаку, чем быть приветливой с этим парнем, к которому испытывала лишь отвращение, сама не зная почему. А он изо всех сил старался угодить ей. Не успеет она захотеть чего-либо, как он тут же кидается исполнять ее желание. Ей это даже было в тягость. 
 Гуляя однажды по лесу, она задумалась над тем, что означают странные ужимки и подмигивания старухи. "Тяжко будет мне жить у них, долго я не выдержу, - решила она, - но куда мне податься?" 
 И тут нежданно-негаданно повстречался ей на лесной тропинке молодой королевский охотник. Раньше, когда она сидела и шила во дворцовом саду, он заговаривал с ней так весело и обходительно, а теперь, верно, думает, что она воровка. Она отвела взгляд в сторону и свернула на другую тропинку. 
 Но юноша нагнал ее. 
 - Здравствуй, фрекен Инга, - сказал он, - я давно ищу тебя, чтобы сказать, что я никогда не верил в то, в чем тебя винили. 
 Она остановилась, поглядела на него, и на глазах у нее выступили слезы. Стало быть, нашелся все же хоть один-то человек, который верил в ее невиновность. 
 - Пойдем со мной, - продолжал он, - я отведу тебя к своей матушке, а через несколько лет, когда я стану на ноги, мы с тобой поженимся! 
 Но Инга покачала головой. 
 - Твоя мать не захочет такую невестку, - сказала она, - ведь я осрамлю тебя, коли ты женишься на мне. Но все же спасибо, что ты веришь в мою честность! 
 Молодой охотник хотел удержать ее, просил, чтобы она хотя бы сказала, где живет, но Инга никак не согласилась. 
 - Не ходи за мной, - сказала она и быстро исчезла в лесу. 
 Молодой тролль, по привычке следивший за девушкой, спрятался поодаль за камнем и подслушал ее разговор с молодым охотником. Сильно опечаленный, побрел он назад к своему дому. 
 Тем временем троллиха, любуясь, разглядывала платьице принцессы из дорогих кружев, тонких и нежных как паутинка. 
 - Глянь-ка на это платьице, - радостно сказала она вошедшему в дом сыну. - Как ты думаешь, пойдет оно вашей с Ингой малышке? 
 - Не смей мне говорить больше об этом, - сердито прошипел сын в ответ. - Неужто она захочет взять в мужья такого, как я? Нет, она выберет парня статного и осанистого, в зеленой бархатной шляпе с перьями. Погляди только на мои черные космы, широкую морду да большие, покрытые шерстью лапы! - закричал он и горестно уперся головой в стенку дома, да так сильно, что стена заскрипела. 
 - Полно, полно, сынок, - сказала старуха. - Положись во всем на меня. А сейчас отправляйся-ка поскорее с бельем во дворец, да не забудь поколдовать, когда они станут его считать, ведь это платьице я им не собираюсь отдавать! 
 Тут она положила платье в сундук и захлопнула крышку. Она слышала о том, что во дворце поднялась суматоха из-за пропавшей одежды принцессы, и теперь не смела оставить у себя несколько платьев зараз, но это, самое красивое, не могла не припрятать. 
 Молодой тролль уехал, и вскоре воротилась Инга. 
 - Послушай-ка, моя милая, - сказала старуха, умильно склонив голову набок, - не правда ли, из вас с Друлле вышла бы хорошая парочка? 
 И, увидев, как испугалась при этом Инга, быстро продолжала: 
 - Поди-ка сюда, погляди-ка на то, что я тебе покажу. 
 С таинственным видом она подняла крышку сундука, решив, что уж теперь-то девушка станет сговорчивее. 
 - Видала ли ты когда-нибудь такую красоту? Вот выйдешь за Друлле, и твои малышки станут носить эти платьица! 
 - Да ведь это одежда принцессы! - в испуге закричала девушка. 
 - Ну и что с того! - отвечала старуха, довольная-предовольная. - Как раз подойдет твоим детям. 
 - Так разве вы не понимаете, матушка, что их нельзя брать, они же ворованные! 
 - Ворованные! - разозлилась старуха. - Люди придумали такие странные слова! Надо брать то, что само идет в руки. 
 - Да неужто вы не знаете, что красть скверно? - с ужасом спросила Инга. 
 - И слышать не хочу, - прошипела старуха и, метнув на девушку злобный взгляд, вырвала у нее из рук платья и швырнула их в сундук. От сильного рывка подвязанный хвост выскользнул, и когда троллиха нагнулась над сундуком, девушка его заметила. Окаменев от страха, Инга опустилась на скамью. А старуха со злостью хлопнула крышкой сундука и пошла к двери, волоча за собой хвост. 
 - Да смотри, чтобы кофе был готов, когда я ворочусь! - обернулась она в дверях. - Недосуг мне тут толковать с тобой, стирать надобно. 
 Как только старуха ушла, Инга выскользнула из дома и убежала в лес. Прочь, прочь, подальше от троллей! - всхлипывала она. Как только она могла жить у них так долго! Она все еще дрожала от страха. И тут опять повстречался ей молодой охотник, который одиноко, в тоске и печали бродил по лесу, после того как Инга убежала от него. Девушка бросилась к нему, вся дрожа, склонила голову ему на плечо, бормоча что-то про страшных троллей. Он выхватил меч и спросил, где она видела этих троллей. 
 - Нет, нет, не делай им худого, - опомнилась она. - Ведь они одни пожалели меня и были добры ко мне. 
 Тогда он снова предложил отвести ее к своей матушке, и она на этот раз согласилась, уж слишком она устала. Мать молодого охотника была женщина умная и добрая. Она сразу поняла, что Ингу надо успокоить, и ни о чем её не расспрашивая, уложила в постель и стала ухаживать за девушкой, как за своей дочерью. 
 Тем временем сын троллихи ехал во дворец в мрачном расположении духа, молодой охотник не выходил у него из головы, и когда считали белье, он позабыл пробормотать волшебное заклинание. Он лишь тогда очнулся от своих печальных дум, когда гофмейстерша сердито спросила, куда девалось нарядное платьице принцессы. 
 - Не хватает? - спросил он, пытаясь пригладить свои космы. - Так я, верно, забыл его, придется ехать за ним домой. 
 Когда молодой тролль воротился домой, то не застал там ни Инги, ни старой троллихи. Он открыл сундук и стал рыться в нем. 
 - Кто их знает, - пробормотал тролль, - какой там вещицы они хватились из всего этого вороха! Пожалуй, на всякий случай, нужно взять несколько штук - и таких и сяких. 
 И он выбрал несколько маленьких кофточек и платьев и отправился назад во дворец. Войдя в королевскую кухню, он достал одно платьице. 
 - Этого, что ли, недостает? - спросил он, и когда повариха с удивлением уставилась на него, вытащил наугад еще несколько платьев. - Может, какое-нибудь из этих? 
 Тут повариха подала незаметно знак поваренку, чтобы тот позвал гофмейстершу, которая немедленно явилась на кухню. Тролль ничего не замечал, покуда на его плечо не опустилась тяжелая рука. Это подоспела стража, чтобы схватить вора и посадить в башню. Тут только тролль понял, что он попался. Разъярившись, он пнул одного стража, ударил кулаком другого - так, что тот отлетел в сторону, потом прыгнул в телегу и покатил так быстро, что только искры летели из-под лошадиных копыт. Прежде чем стража опомнилась и бросилась догонять его, он уже исчез из виду, и когда всадники прискакали к избушке на берегу озера, она была пуста, лишь покосившаяся дверь скрипела, раскачиваясь на ржавых петлях, а висевшее на веревке непросохшее белье развевалось на ветру. 
 Тем временем во дворце вспомнили про бедную девушку, которую выгнали ни за что ни про что. Королева раскаялась в своей жестокости и велела отыскать ее. Она очень обрадовалась, когда охотник сказал, что он знает, где находится Инга. Королева тут же повелела ему седлать лошадь и скакать за ней. Узнав, что вора нашли и что тролль с троллихой исчезли, Инга от радости тут же поправилась и поспешила отправиться вместе с охотником во дворец. 
 Королева встретила ее с распростертыми объятиями и велела девушке рассказать обо всем, что с ней приключилось. Выслушав Ингу, она сказала: 
 - Я думала взять тебя с собой в город и выучить на придворную даму. Но ты, верно, хочешь выйти замуж за моего охотника? Выбирай сама. 
 И девушка ответила, что гораздо больше желает выйти за охотника. Тогда королева назначила его лесничим и велела построить для них уютный домик на берегу лесного озерца. А избушку троллей сровняли с землей. 
 Прошло уже больше года, как Инга и охотник поженились. И вот однажды осенним вечером сидели они вдвоем в своем домике и смотрели на малыша, спавшего у Инги на коленях. Малыш был такой красивый! Счастливая Инга улыбнулась ему, и тут за окном послышался тяжкий вздох. Она повернула голову к окну и увидела, что сквозь стекло на нее таращатся мрачные глаза тролля. Инга в страхе закричала, и ее муж выбежал поглядеть, кто там на самом деле. 
 - Кто тут? - крикнул он. 
 Но в ответ ему раздалось лишь завывание ветра. Когда же он собирался войти назад в дом, то увидал: что-то белеет на крыльце. Это был узелок с маленькими выстиранными платьями принцессы! 
 В последний раз дали тролли знать о себе в этих краях. Видно, они подались в дремучие леса, а Инга, вспоминая иногда троллиху и ее сына, все же желала им добра. Мол, пусть себе безбедно живут и поживают вместе с другими троллями. 

1393431683_glav.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРОШЕДШЕМУ ПРАЗДНИКУ

7 января - Рождество Христово по юлианскому календарю (Православное Рождество)

А. П. Чехов
ТО БЫЛА ОНА!
  
   - Расскажите нам что-нибудь, Петр Иванович! - сказали девицы.
   Полковник покрутил свой седой ус, крякнул и начал:
   "Это было в 1843 году, когда наш полк стоял под Ченстоховом. А надо вам заметить, сударыни мои, зима в том году стояла лютая, так что не проходило ни одного дня, чтобы часовые не отмораживали себе носов или вьюга не засыпала бы снегом дорог. Трескучий морозище как стал в конце октября, так и продержался вплоть до самого апреля. В те поры, надо вам заметить, я не выглядел таким старым, прокопченным чубуком, как теперь, а был, можете себе представить, молодец-молодцом, кровь с молоком, красавец-мужчина, одним словом. Франтил я, как павлин, сорил деньгами направо и налево и закручивал свои усы, как ни один прапорщик в свете. Бывало, стоило мне только моргнуть глазом, звякнуть шпорой и крутнуть ус - и самая гордая красавица обращалась в послушного ягненка. Жаден я был до женщин, как паук до мух, и если бы, сударыни мои, я стал сейчас перечислять вам полячек и жидовочек, которые в свое время висли на моей шее, то, смею вас уверить, в математике не хватило бы чисел... Прибавьте ко всему этому, что я состоял полковым адъютантом, отлично танцевал мазурку и был женат на прехорошенькой женщине, упокой господи ее душу. А какой я был сорванец, буйная головушка, вы и представить себе не можете. Если в уезде случалась какая-нибудь амурная кувырколлегия, если кто-нибудь вырывал жиду пейсы или бил по мордасам шляхтича, то так и знали, что это подпоручик Вывертов натворил.
   В качестве адъютанта мне много приходилось рыскать по уезду. То я ездил овес или сено покупать, то продавал жидам и панам бракованных лошадей, а чаще всего, сударыни мои, под видом службы, скакал к панночкам на рандеву или к богатым помещикам поиграть в картишки... В ночь под Рождество, как теперь помню, я ехал из Ченстохова в деревню Шевелки, куда послали меня по служебным надобностям. Погода была, я вам доложу, нестерпимая... Мороз трещал и сердился, так что даже лошади крякали, а я и мой возница в какие-нибудь полчаса обратились в две сосульки... С морозом еще можно мириться, куда ни шло, но представьте себе, на полдороге вдруг поднялась метель. Белый саван закружился, завертелся, как чёрт перед заутреней, ветер застонал, точно у него жену отняли, дорога исчезла... Не больше как в десять минут меня, возницу и лошадей облепило снегом.
   - Ваше благородие, мы с дороги сбились! - говорит возница.
   - Ах, чёрт возьми! Что же ты, болван, глядел? Ну, поезжай прямо, авось, наткнемся на жилье!
   Ну-с, ехали мы, ехали, кружились-кружились, и этак к полночи наши кони уперлись в ворота имения, как теперь помню, графа Боядловского, богатого поляка, Поляки и жиды для меня всё равно что хрен после обеда, но, надо правду сказать, шляхта гостеприимный народ и нет горячей женщин, как панночки...
   Нас впустили... Сам граф Боядловский жил в ту пору в Париже, и нас принял его управляющий, поляк Казимир Хапцинский. Помню, не прошло и часа, как я уже сидел во флигеле управляющего, миндальничал с его женой, пил и играл в карты. Выиграв пять червонцев и напившись, я попросился спать. За неимением места во флигеле, мне отвели комнату в графских хоромах.
   - Вы не боитесь привидений? - спросил управляющий, вводя меня в небольшую комнату, прилегающую к громадной пустой зале, полной холода и потемок.
   - А разве тут есть привидения? - спросил я, слушая, как глухое эхо повторяет мои слова и шаги.
   - Не знаю, - засмеялся поляк, - но мне кажется, что это место самое подходящее для привидений и нечистых духов.
   Я хорошо заложил за галстук и был пьян, как сорок тысяч сапожников, но, признаться, от таких слов меня обдало холодком. Чёрт побери, лучше сотня черкесов, чем одно привидение! Но делать было нечего, я разделся и лег... Моя свечка освещала стены еле-еле, а на стенах, можете себе представить, портреты предков, один страшнее другого, старинное оружие, охотничьи рога и прочая фантасмагория... Тишина стояла, как в могиле, только в соседней зале шуршали мыши и потрескивала рассохшаяся мебель. А за окном творилось что-то адское... Ветер отпевал кого-то, деревья гнулись с воем и плачем; какая-то чертовщинка, должно быть, ставня, жалобно скрипела и стучала по оконной раме. Прибавьте ко всему этому, что у меня кружилась голова, а с головой и весь мир... Когда я закрывал глаза, мне казалось, что моя кровать носилась по всему пустому дому и играла в чехарду с духами. Чтобы уменьшить свой страх, я первым долгом потушил свечу, так как пустующие комнаты при свете гораздо страшней, чем в потемках..."
   Три девицы, слушавшие полковника, придвинулись поближе к рассказчику и уставились на него неподвижными глазами.
   "Ну-с, - продолжал полковник, - как я ни старался уснуть, сон бежал от меня. То мне казалось, что воры лезут в окно, то слышался чей-то шёпот, то кто-то касался моего плеча - вообще чудилась чертовщина, какая знакома всякому, кто когда-нибудь находился в нервном напряжении. Но, можете себе представить, среди чертовщины и хаоса звуков я явственно различаю звук, похожий на шлепанье туфель. Прислушиваюсь - и что бы вы думали? - слышу я, кто-то подходит к моей двери, кашляет и отворяет ее...
   - Кто здесь? - спрашиваю я, поднимаясь.
   - Это я... не бойся! - отвечает женский голос.
   Я направился к двери... Прошло несколько секунд, и я почувствовал, как две женские ручки, мягкие, как гагачий пух, легли мне на плечи.
   - Я люблю тебя... Ты для меня дороже жизни, - сказал женский мелодический голосок.
   Горячее дыхание коснулось моей щеки... Забыв про метель, про духов, про всё на свете, я обхватил рукой талию... и какую талию! Такие талии природа может изготовлять только по особому заказу, раз в десять лет... Тонкая, точно выточенная, горячая, эфемерная, как дыхание младенца! Я не выдержал, крепко сжал ее в объятиях... Уста наши слились в крепкий, продолжительный поцелуй и... клянусь вам всеми женщинами в мире, я до могилы не забуду этого поцелуя".
   Полковник умолк, выпил полстакана воды и продолжал, понизив голос:
   "Когда на другой день я выглянул в окно, то увидел, что метель стала еще больше... Ехать не было никакой возможности. Пришлось весь день сидеть у управляющего, играть в карты и пить. Вечером я опять был в пустом доме, и ровно в полночь я опять обнимал знакомую талию... Да, барышни, если б не любовь, околел бы я тогда от скуки. Спился бы, пожалуй".
   Полковник вздохнул, поднялся и молча заходил по гостиной.
   - Но... что же дальше? - спросила одна из барышень, замирая от ожидания.
   - Ничего. На следующий день я был уже в дороге.
   - Но... кто же была та женщина? - спросили нерешительно барышни.
   - Понятно, кто!
   - Ничего не понятно...
   - Это была моя жена!
   Все три барышни вскочили, точно ужаленные.
   - То есть... как же так? - спросили они.
   - Ах, господи, что же тут непонятного? - сказал полковник с досадой и пожал плечами. - Ведь я, кажется, достаточно ясно выражался! Ехал я в Шевелки с женой... Ночевала она в пустом доме, в соседней комнате... Очень ясно!
   - Ммм... - проговорили барышни, разочарованно опуская руки. - Начали хорошо, а кончили бог знает как... Жена... Извините, но это даже не интересно и... нисколько не умно.
   - Странно! Значит, вам хотелось бы, чтоб это была не моя законная жена, а какая-нибудь посторонняя женщина! Ах, барышни, барышни! Если вы теперь так рассуждаете, то что же вы будете говорить, когда повыходите замуж?
   Барышни сконфузились и замолчали. Они надулись, нахмурились и, совсем разочарованные, стали громко зевать... За ужином они ничего не ели, катали из хлеба шарики и молчали.
   - Нет, это даже... бессовестно! - не выдержала одна из них. - Зачем же было рассказывать, если такой конец? Ничего хорошего в этом рассказе нет... Даже дико!
   - Начали так заманчиво и... вдруг оборвали... - добавила другая. - Насмешка, и больше ничего.
   - Ну, ну, ну... я пошутил... - сказал полковник. - Не сердитесь, барышни, я пошутил. То была не моя жена, а жена управляющего...
   - Да?!
   Барышни вдруг повеселели, глазки их засверкали... Они придвинулись к полковнику и, подливая ему вина, засыпали его вопросами. Скука исчезла, исчез скоро и ужин, так как барышни стали кушать с большим аппетитом. 

otkr (185).jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

Железный мужик
Словацкая сказка

Был у матери единственный сын. А всего богатства у них – сливовый сад да пара волов. Пришла зима и, чтобы хоть как-то обогреться, вырубили они свой сад. А весной запряг сын волов, вспахал землю и посеял маку. Надо же как-то кормиться. Стал мак созревать, птицы его облепили, так бы весь и поклевали, если бы сын не достал из дальнего угла ружье, что от отца осталось. Стал он мак стеречь. Сидит как-то, вокруг смотрит, вдруг видит – опускается на мак ястребенок, прицелился Янко – трах! подбил ему крыло.
– Эй, караульщик, ты почему мне подбил крыло? – кричит ему ястреб.
– А почему ты клевал мой мак? – Янко в ответ.
– Почему клевал, потому клевал! Голодный был! – опять кричит ястреб. – Знай! Мой отец – король всех ястребов! Коли не наладишь мне крыло, слетятся все ястребы, твой мак поклюют и глаза тебе выклюют.
– Видать, плохи мои дела! Подожди я тебя к своей матушке отнесу.
И отнес его к своей матушке. Пришлось той похлопотать, пока она лечебные травки насобирала да то крыло обложила. Пока столяра нашла и он палочками крыло укрепил, чтоб срасталось. Едва-едва ястреба подлечили. Да еще обоих волов ему скормили, потому что прожорливый ястреб всё мяса требовал. И опять же беда – не стал сын мак стеречь, вот птицы его весь и поклевали. Остались мать с сыном безо всего.
– Ох, братец, видать, нам так не прожить, – сказал ястреб, когда уже летать смог.
– А как прожить? – спрашивает Янко.
– А пойдем мы вместе с тобой к моему отцу. Пускай он тебе возместит убытки. Ведь я твоих волов съел. А твою матушку покамест в замок к королю печи топить определим. Вот и прокормится!
Ладно. Осталась мать в королевском замке печи топить, а эти двое отправились в путь. Ястребок впереди летит, Янко следом шагает. Подошли они к морю. Ястреб перемахнул через море, а Янко стоит на берегу, хнычет. Ведь он-то перелететь не может.
– Не хнычь, не хнычь, – кричит ему ястребок с того берега. – Мой отец знает, как человека через море перенести!
Улетел и возвратился с красным полотенцем. Расстелил полотенце на воде и вот уже они оба на другом берегу оказались. Тут ястребок и говорит:
– Ну, браток, все в порядке. Для начала дарю тебе это полотенце. Сможешь через все моря перебираться. А сейчас пойдем на ту гору к моему отцу. Уж он-то тебя с пустыми руками не отпустит. Отведет в три подземных чулана. В первом будут одни червонцы, во втором – серебро, в третьем – золото. Станет сокровища предлагать, но ты не бери! В третьем чулане за дверью стоит старый сундук. Попроси сундук и поскорее домой отправляйся. Заживешь, как тебе доселе и во сне не снилось!
Старый ястреб обрадовался, увидав сына живым-здоровым. Они с Янко все ему рассказали. Повел он Янко по своим чуланам, стал сокровища предлагать несметные. Но Янко ото всего отказывается, только старый сундучок просит. Тот, что за дверьми в третьем чулане примостился.
– Ишь, братец, какой ты умник, – говорит король. – Бери что хочешь, только сундучок не тронь!
Но Янко стоит на своем, подавай ему сундук, да и только.
Делать нечего, пришлось ястребу сундук отдать и Янко домой проводить.
Спешит Янко к дому. Море ему не помеха, перебрался на свой берег на красном полотенце. Решил передохнуть. Растянулся на широком лугу, есть захотел. И вдруг будто кто-то ему на ушко шепчет: в том сундучке и съедобное найдется .
Открыл верхнюю крышку, а оттуда великое множество волов, коней, овец, коз, гусей, кур, уток повалило. Не видать стадам конца краю. – На такой пирог не мал ли роток! – думает Янко. Открывает другую переборку.
Оттуда повалили войска несметные, аж страх берет. Да еще, говорят, трети нету. «Как я такую ораву прокормлю , – подумал Янко и заглянул за третью переборку. А здесь золотые монеты блестят. Сколько ни возьми, их еще больше становится. Пошел Янко дальше, купил кой-какой еды, наелся.
– Ну, парень, пора отсюда убираться! – говорит Янко сам себе, потому что ему больше и побеседовать не с кем. – Да только как мне быть? Скот, птицу, войско тут оставить или обратно в сундучок загнать? А как?
Сидит, думами мается, совсем голову повесил. Вдруг подсаживается к нему страшный великан, с гору величиной, черный, как уголь. А был это Железный мужик.
– Никак хочешь загнать войска обратно в сундук? – спрашивает.
– Хотеть-то хочу, да не знаю как. Может, ты знаешь? – молвит Янко.
– Как не знать! Для того я к тебе и явился! – Загоню, коли ты передо мной на колени встанешь и поклянешься, что не женишься на королевской дочери.
На том и порешили. Янко пока что о женитьбе не помышлял. Обежал Железный мужик вокруг скота и войска, и они тут же убрались обратно в сундучок.
Разошлись Янко с Железным мужиком каждый в свою сторону, только Железный мужик ему в след крикнул:
– Смотри, не забудь, что обещал! Коли нарушишь слово, поймаю и на куски разорву!
Вернулся Янко домой, показал матушке сундучок. А она давай смеяться:
– На что, – говорит, – тебе такой хлам, я – говорит, – его и за двери бы не сунула. Зачем тебе сундук, коли класть в него нечего!
Но Янко велит матушке пастухов искать, в том сундучке, мол, целые стада. Мать упирается, но он до тех пор приставал, пока она не пошла за пастухами.
А люди хохочут, где же, говорят, задаток! Кого пасти, коли у вас скотины нету? Были два бычка, да и тех проели.
– Осрамилась я совсем, – говорит матушка Янке.
– Не беда, – отвечает Янко, – а скоту так и так на выгон надобно.
И выпустил свои стада из сундучка. Ринулась скотина и птица на волю, вокруг черным-черно стало. И пастухов не надо. Откуда ни возьмись сами появились.
Стали пастись стада на королевских лугах. Но как-то раз, когда мать пришла топить в замке печи, накинулся на нее король и строго спрашивает:
– Чьи, мол, это стада на моих лугах пасутся? А коли ее сын такой богатый, – говорит король, – то пусть к утру готовится к бою с моими семью ротами!
Перепугалась мать, домой поспешила.
– Да не бойтесь, милая матушка, – говорит Янко. – У короля семь рот, а у меня их семьдесят семь!
Утром выпустил Янко свое войско в поле. И спрашивает:
– Сколько вас против семи рот ставить!
– Одного меня хватит! – выскакивает из рядов шустрый такой солдатик. Как схватились войска, и вправду этот шустрый все семь королевских рот одним мизинчиком уложил.
Настал теперь черед Янко распоряжаться. Приказывает он королю: ежели не отдаст свою дочь ему в жены, придется ему вместе с принцессой в Янкином доме печи топить, как матушка в его дворце топила.
Приказал Янко себе замок построить и великолепное платье купил. Увидал король такое дело, не колеблясь посулил ему свою дочь в жены. Все, мол, лучше, чем печи топить.
Вот едут они в богатой карете на свадьбу. Вдруг откуда ни возьмись Железный мужик! И прямо к Янко! А сундук-то дома. Значит и войска при Янко нету. Что ему оставалось делать? Пустился бежать, только пятки сверкают. Железный мужик хохочет и вслед ему кричит:
– Беги, беги! У меня хватит времени и войско из твоего сундучка выпустить и принцессу увести, и тебя догнать!
Спасается Янко, мчится через темные леса, через высокие горы, нехожеными тропами и добирается, наконец, до избушки-развалюшки. А там Баба-Яга живет. Постучался, входит: – Добрый день, матушка!
– И тебе день добрый, сыночек! Знаю от кого бежишь-спасаешься. Ничего не бойся. Садись, похлебай супу да мяса поешь. Отоспись! Вот мой песик – Далекогляд. Когда Железный мужик подойдет на три версты, он залает в первый раз. На две – во второй, а на одну – залает в третий раз. Тогда я тебя разбужу.
Поел Янко и спать улегся. Залаял пес в третий раз, старуха Янко разбудила, дала в дорогу лепешку и велела бежать.
Бежит Янко дремучими лесами, нехожеными тропами. Перед ним вторая избушка. И в ней Баба-Яга живет. Постучался, вошел:
– Добрый день, матушка!
– И тебе доброго денечка, сыночек! Знаю от кого спасаешься, но ты никого не бойся. У меня пес – Далекослух. Когда Железный мужик будет в трех верстах, он залает в первый раз. Когда будет в двух верстах, залает во второй раз, когда будет за версту, залает в третий раз. Тогда я тебя разбужу.
Сел Янко, поел, потом спать лег. Когда пес в третий раз залаял, старуха его подняла, сунула в дорогу лепешки и велела бежать.
Бежит Янко густыми лесами, нехожеными тропами. Прибегает к третьей избушке. Там тоже Баба-Яга живет. Постучался. Вошел:
– Добрый день, матушка!
– И тебе добрый день, сынок! Знаю от кого спасаешься! Но ты его не бойся! Садись, поешь супа и мяса. Поспи. Мой пес – Сильный. Когда Железный мужик будет в трех верстах отсюда, он залает в первый раз. Когда будет в двух верстах, залает во второй раз, а как приблизится на версту, залает в третий раз. Тогда я тебя разбужу.
Сел Янко, подкрепился, спать лег. Как залаял пес в третий раз, старуха разбудила Янко, сунула в мешок лепешку и велела убегать.
Домчался Янко до самого моря, а Железный мужик по пятам бежит, вот-вот схватит и на куски разорвет. Но Янко всегда носил свое красное полотенце вместо пояса. Снял его, раскинул и вот он уже на другом берегу. Не может Железный мужик через море перебраться. Сел и стал ждать. Да и Янко уже из сил выбился. Свалился и проспал целых три дня!
На третий день проснулся, голову поднял и чуть со страху не помер! Три пса, величиной с корову, рядом лежат! Ему и с места не сдвинуться. Сунулся в мешок, кину им по лепешке, может пропустят. А там ни крошки. Лепешки-то собаками обернулись! И были это Далекогляд, Далекослух и Сильный. Старухи Янко собак в помощь дали. Увидали псы, что Янко проснулся, завертели хвостами, стали ластиться. Понял Янко, что псы обижать его не станут.
Отправился Янко дальше. Собаки следом. Ни на шаг не отстают.
Шли они шли, видят замок, а в нем принцесса, одинешенька как перст. Стал Янко у нее служить. Ведь не было у принцессы никого, кто мог бы охранять замок и необозримые леса вокруг. Янко каждый день охотился в этих лесах со своими псами, а в замок возвращался только на ночь.
А принцесса каждую ночь уходила на берег моря и кого-то там поджидала. А поджидала она Железного мужика. Вот вернется он к ней, когда догонит Янко да разорвет его на куски.
Однажды увидал Железный мужик принцессу с другого берега и окликнул. Она его тут же узнала. Ответила. Вот они и договорились, как с Янко расправиться.
А Янко о том ничего не знает-не ведает. Вечером вернулся, как обычно из лесу, отужинал и пошел в обход по замку. Все тихо, он и лег спать, а под утро сморил его крепкий сон. Тут принцесса подкралась к нему на цыпочках, отвязала красное полотенце с пояса, и точно таким же обвязала. Только Янко из замка – она к морю! Переправилась на полотенце к Железному мужику и назад в замок вместе с ним воротилась.
Показала, в какой комнате Янко спит, а где его псы. Ведь Железный мужик не смел псам даже на глаза показываться.
Вырыл он яму под дверью, где Янко ночует. Сидит, ждет. Вечером Янко возвратился с охоты, а Далекогляд куда-то запропастился. Очень удивился Янко, ведь три пса ни на шаг от него не отходят. Вдруг видит – лежит Далекогляд у дверей поверх Железного мужика! А Янко-то думал, мужик еще за морем! Стал Янко пса звать а тот не идет! Два других вокруг стола скачут, что ни кинет, все сразу же заглатывают. А Далекогляд целую ночь с места не двинулся. На другой день Железный мужик под очагом яму выкопал и туда забрался. Но вечером первым с охоты примчался Далекослух и вцепился в мужика. Янко его и кличет и наказывает, но тот ни с места. Так и пролежал поверх мужика до самого утра.
На третий день Железный мужик выкопал себе яму под самым столом. Решил, что за ужином, хоть за ногу да ухватит Янко. Но вечером на него Сильный навалился, так он до утра и с места сдвинуться не смог.
Пришлось им с принцессой крепко подумать, чтобы что-нибудь придумать.
Стала принцесса Янко обхаживать, так мол и так, небось те псы хворые, коли есть не хотят и даже с места не сходят. Надо бы их дома хоть раз оставить, пускай, мол, отдохнут, а она за ними присмотрит. Янко на уговоры поддался, изловил псов и в комнате каждого на цепь посадил, чтобы за ним не увязались.
Псы на цепях воют, пока Янко один по лесам бродит. А Железный мужик на комнату три замка навешивает, чтобы собаки ненароком не выскочили.
Ходил-ходил Янко, никакой дичи не попадается. Одна лишь мышка все время под ногами вертится. Он ее было ногой отшвырнул.
– Ох, Янко, не тронь меня! – молвит вдруг мышка. – Разве не знаешь, как дорого тебе твоя клятва обошлась? А еще дороже ты расплатишься, коли сейчас не поспешишь! Там Железный мужик твоих псов под замок сажает, как посадит, кинется следом за тобой и на куски разорвет. Поспеши, пока он те замки не запер. Но если не поспеешь, полезай на высокую вербу у воды. Станет тебя Железный мужик вниз звать, скидывай с себя все, что только сможешь. Потом увидишь, что дальше будет.
Послушался Янко мышку и помчался, что было духу в замок. Прибежал, а Железный мужик последний замок прилаживает. Янко поскорее на вербу вскарабкался. Железный мужик из дворца выскочил, как бешеный, и кричит ему:
– Слезай, не то тебя вместе с вербой на мелкие кусочки расшибу!
Янко сбросил ему шапку. И тут же от шапки одни лоскуты остались. Железный мужик опять опускаться велит, а Янко с себя одежки одну за другой скидывает. Все, что мог, изорвал Железный мужик, нитки не оставил.
Нечего больше Янко вниз кидать. Разогнался тут Железный мужик и на вербу с разбегу бросился. Но в этот миг сорвался с цепи Далекогляд и на Железного мужика кинулся! Мужик его разок ударил, тут псу и конец пришел!
Опять на вербу налетел и так ее тряхнул, чуть Янко вниз не сбросил. Но сорвался с цепи Далекослух и сцепился с Железным мужиком. Железный треснул его оземь, тут псу и конец пришел.
Снова на вербу накинулся и вот уже с корнем ее вырывает, да Сильный помешал. Он последним с цепи сорвался и бился с Железным мужиком до полудня. И одолел! Так хряснул мужика, лишь куча земли осталась! И стало этой земли все прибывать, прибывать, пока не выросла целая гора. Но земля-то была с самого верху, а внутри – железо да руда. С тех пор и называют гору Железной и добывают из нее железную руду.
Сильный поднял своих двух товарищей и все три пса принялись за неверную принцессу. Разорвали ее на мелкие клочья. А когда кара свершилась, обернулись людьми. И замок ожил и дремучие леса наполнились людьми. Янко нашел свой сундучок и выпустил из него стада. Стали они на его лугах пастись. И войско выпустил. Теперь ему никто не был страшен. Денег у него стало, сколько душе угодно. Разбогател Янко, послал за матушкой, и женился на самой красивой девушке в их крае.
 

000054.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ

Со Старым Новым годом!

Автора не знаю. Взято отсюда: https://solncesvet.ru/skazki-pro-vremena-goda/ 

 

Ребятишки, садитесь поудобнее и слушайте сказку. Я расскажу вам о четырех сестричках – временах года и о том, как они договорились менять друг друга. Все мы знаем, что за зимой приходит весна, за ней – лето, потом осень, и снова зима. Почему же так происходит? Как времена года смогли договориться между собой?
Поначалу, им это не удавалось. Каждая из сестричек старалась перетянуть одеяло на себя, а люди страдали, не зная, то ли завтра пойдет снег, то ли расцветет акация, а может, полезут из-под земли грибы. И постоянно гибли урожаи, потому что ни с того ни с сего в середине лета мог ударить лютый мороз – и все, молодые посевы замерзали. И вот однажды случилось то, что и должно было случиться: людям надоел этот беспорядок в мире. Они выбрали одного самого умного и послали его поговорить со временами года и решить, кто за кем будет идти. И этим самым умным оказался молодой и очень красивый парень, но его имя, к сожалению, за давностью лет забылось.
Итак, парня попросили спасти все человечество, и он, взвалив на себя этот тяжкий груз, пошел искать жилище всех времен года. Искал долго: шел по горам и полям, переплывал реки, переходил топкие болота. Очень устал, истоптал пятьдесят пар обуви, износил сто одежд, но нашел все-таки дом, в котором обитали времена года, тогда еще безымянные и совершенно дикие.
Детки, а ведь вы и не знаете, что у нас, у людей, есть самое лучшее качество: мы умеем говорить. Правильно сказанное слово способно весь мир привести в порядок. Умные речи – это верное средство все исправить. И наш парень, хоть и был еще молод, но прекрасно все это понимал.
Первая, кого он встретил, была Зима, но тогда она еще не носила этого имени. Это была самая старая и самая суровая сестрица, и с ней договориться оказалось сложнее всего. Никак не хотела слушать она юношу, а все норовила заморозить, обратить в лед.
— Послушай, — сказал наш герой, — но ведь ты самая почтенная, самая старшая, а значит, и уважения тебе больше всего! Становись-ка ты самой первой, открывай год. Пусть твои метели завывают в самом начале, пусть леденеют сосульки и мерзнут руки. Мы, люди, не боимся трудностей, и встречать их будем сразу! В честь уважения к твоим почтенным сединам – открывай год и зовись Зимой!
Понравились Зиме такие лестные слова, пуще прежнего она завыла и шагнула в самое начало года. И до сих пор там стоит, и гордится очень своим почетным первым местом.
А второй юноше встретилась Весна – молодая веселая девчонка, чей смех звучал, как ранние ручейки. Раскидала она свои длинные шелковые волосы – и словно светлее вокруг стало, теплом повеяло. Даже наш герой согрелся, и щеки его порозовели, и руки зябнуть перестали.
Но не хотела будущая Весна слушать парня. Смеялась, бегала по полям, и под каждым ее шагом все зеленело, цветы распускались.
Ласково заговорил наш герой:
— Ты – самая красивая, от тебя теплом веет, согреваешь все вокруг. Становись-ка после зимы, ведь когда пройдут ее морозные дни и длинные вечера, каждому захочется тепла и шелковой травы под ногами; каждому захочется проснуться, стряхнуть с себя зимнее оцепенение. Вот тогда и придешь ты, чтобы отогреть и пробудить все живое на земле! А назовем мы тебя ласково – Весною.
Лестными показались молодой сестрице эти слова, и шагнула она следом за старшей, и так до сих пор и стоит сразу за Зимой. Приходит, чтобы отогреть нас, и всю землю, и снова вдохнуть жизнь.
А потом юноша встретил совсем маленькую девочку, из рук которой вылетали птенцы, а следом за ней гремел гром и всходил, зрел урожай. Озорная эта девчонка – конечно же, будущее Лето, пока еще дикое и неуправляемое.
Зарылось Лето в душистые травы, вскочило, побежало по полю, а вокруг него так и порхают бабочки, и деревья шумят роскошной листвой. Еле-еле догнал его уже порядком уставший юноша. Поймал, взял на руки и говорит:
— А ты, дитя, ты не пробуждаешь жизнь, ты и есть эта самая жизнь – во всей ее буйной красе, во всех ее многочисленных проявлениях. Следуй-ка сразу за красивой своей сестрицей: вам вдвоем так весело будет, и нам, людям, удобно. Сначала природа наша пробудится от зимнего сна, а потом сразу начнет цвести и урожай приносить, и все правильно будет! А мы тебя почитать станем, и ухаживать за дарами твоими, и ценить каждый тобой подаренный денек! А назовем тебя совсем просто – Лето, во все цвета одето!
Понравились Лету такие ласковые слова. Согласилось оно встать следом за юной своей сестричкой. Так до сих пор за Весной и стоит, и греет нас своими лучами, и дарит нам плоды и ягоды.
Ну а последней встретилась юноше будущая Осень – хмурая, в годах уже женщина, но иногда, когда она улыбалась, в ее глазах прокатывались отблески былой молодости. Тогда листья на деревьях сияли всеми красками: желтой, красной, оранжевой, коричневой, багровой, зеленой, даже золотой.
Очень красивой в эти моменты становилась четвертая сестра!
— А тебя мы назовем красиво – Осень, — так сказал парень, — и будешь ты к нам приходить, когда уже устанем мы от беспечности Весны и буйства Лета, когда придет пора собирать урожай и готовиться к долгому зимнему отдыху. И как только наступишь ты, мы обрадуемся, и встретим тебя со всеми почестями.
Осень была самой сговорчивой из сестер, и не стала спорить, и замкнула она год. И по сей день стоит там и никуда с места не сдвинется. Так с тех стародавних пор и повелось: Зима год открывает, Весна за ней приходит, следом Лето прибегает, а за ним приходит постепенно Осень, которая с каждым днем хмурится все больше и больше.

crane Fore Sisones.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

Антон Чехов
Мороз


На Крещение в губернском городе N. было устроено с благотворительной целью «народное» гулянье. Выбрали широкую часть реки между рынком и архиерейским двором, огородили её канатом, ёлками и флагами и соорудили всё, что нужно для катанья на коньках, на санях и с гор. Праздник предполагался в возможно широких размерах. Выпущенные афиши были громадны и обещали немало удовольствий: каток, оркестр военной музыки, беспроигрышную лотерею, электрическое солнце и проч. Но всё это едва не рушилось благодаря сильному морозу. На Крещенье с самого кануна стоял мороз градусов в 28 с ветром; и гулянье хотели отложить, но не сделали этого только потому, что публика, долго и нетерпеливо ожидавшая гулянья, не соглашалась ни на какие отсрочки.
— Помилуйте, на то теперь и зима, чтоб был мороз! — убеждали дамы губернатора, который стоял за то, чтобы гулянье было отложено.— Если кому будет холодно, тот может где-нибудь погреться!
От мороза побелели деревья, лошади, бороды; казалось даже, сам воздух трещал, не вынося холода, но, несмотря на это, тотчас же после водосвятия озябшая полиция была уже на катке, и ровно в час дня начал играть военный оркестр.
В самый разгар гулянья, часу в четвёртом, в губернаторском павильоне, построенном на берегу реки, собралось греться местное отборное общество. Тут были старик губернатор с женой, архиерей, председатель суда, директор гимназии и многие другие. Дамы сидели в креслах, а мужчины толпились около широкой стеклянной двери и глядели на каток.
— Ай, батюшки,— изумлялся архиерей,— ногами-то, ногами какие ноты выводят! Ей-же-ей, иной певец голосом того не выведет, что эти головорезы ногами… Ай, убьётся!
— Это Смирнов… Это Груздев,— говорил директор, называя по фамилии гимназистов, летавших мимо павильона.
— Ба, жив курилка! — засмеялся губернатор.— Господа, поглядите, наша городская голова идёт… Сюда идёт. Ну, беда: заговорит он нас теперь!
С другого берега, сторонясь от конькобежцев, шёл к павильону маленький, худенький старик в лисьей шубе нараспашку и в большом картузе. Это был городской голова, купец Еремеев, миллионер, N—ский старожил. Растопырив руки и пожимаясь от холода, он подпрыгивал, стучал калошей о калошу и, видимо, спешил убраться от ветра. На полдороге он вдруг согнулся, подкрался сзади к какой-то даме и дернул её за рукав. Когда та оглянулась, он отскочил и, вероятно, довольный тем, что сумел испугать, разразился громким старческим смехом.
— Живой старикашка! — сказал губернатор.— Удивительно, как это он ещё на коньках не катается.
Подходя к павильону, голова засеменил мелкой рысцой, замахал руками и, разбежавшись, подполз по льду на своих громадных калошах к самой двери.
— Егор Иваныч, коньки вам надо купить! — встретил его губернатор.
— Я и сам-то думаю! — ответил он крикливым, немного гнусавый тенорком, снимая шапку.— Здравия желаю, ваше превосходительство! Ваше преосвященство, владыко святый! Всем прочим господам — многая лета! Вот так мороз! Ну, да и мороз же, бог с ним! Смерть!
Мигая красными, озябшими глазами, Егор Иваныч застучал по полу калошами и захлопал руками, как озябший извозчик.
— Такой проклятущий мороз, что хуже собаки всякой! — продолжал он говорить, улыбаясь во всё лицо.— Сущая казнь!
— Это здорово,— сказал губернатор.— Мороз укрепляет человека, бодрит.
— Хоть и здорово, но лучше б его вовсе не было,— сказал голова, утирая красным платком свою клиновидную бородку.— Бог с ним! Я так понимаю, ваше превосходительство, господь в наказание нам его посылает, мороз-то. Летом грешим, а зимою казнимся… да!
Егор Иваныч быстро огляделся и всплеснул руками.
— А где же это самое… чем греться-то? — спросил он, испуганно глядя то на губернатора, то на архиерея.— Ваше превосходительство! Владыко святый! Чай, и мадамы озябли! Надо что-нибудь! Так невозможно!
Все замахали руками, стали говорить, что они приехали на каток не за тем, чтобы греться, но голова, никого не слушая, отворил дверь и закивал кому-то согнутым в крючок пальцем. К нему подбежали артельщик и пожарный.
— Вот что, бегите к Саватину,— забормотал он,— и скажите, чтоб как можно скорей прислал сюда того… Как его? Чего бы такое? Стало быть, скажи, чтоб десять стаканов прислал… десять стаканов глинтвейнцу… самого горячего, или пуншу, что ли…
В павильоне засмеялись.
— Нашёл, чем угощать!
— Ничего, выпьем…— бормотал голова.— Стало быть, десять стаканов… Ну, ещё бенедиктинцу, что ли… красненького вели согреть бутылки две… Ну, а мадамам чего? Ну, скажешь там, чтоб пряников, орешков… конфетов каких там, что ли… Ну, ступай! Живо!
Голова минуту помолчал, а потом опять стал бранить мороз, хлопая руками и стуча калошами.
— Нет, Егор Иваныч,— убеждал его губернатор,— не грешите, русский мороз имеет свои прелести. Я недавно читал, что многие хорошие качества русского народа обусловливаются громадным пространством земли и климатом, жестокой борьбой за существование… Это совершенно справедливо!
— Может, и справедливо, ваше превосходительство, но лучше б его вовсе не было. Оно, конечно, мороз и французов выгнал, и всякие кушанья заморозить можно, и деточки на коньках катаются… всё это верно! Сытому и одетому мороз — одно удовольствие, а для человека рабочего, нищего, странника, блаженного — он первейшее зло и напасть. Горе, горе, владыко святый! При таком морозе и бедность вдвое, и вор хитрее, и злодей лютее. Что и говорить! Мне теперь седьмой десяток пошёл, у меня теперь вот шуба есть, а дома печка, всякие ромы и пунши. Теперь мне мороз нипочём, я без всякого внимания, знать его не хочу. Но прежде-то что было, мать пречистая! Вспомнить страшно! Память у меня с летами отшибло, и я всё позабыл; и врагов, и грехи свои, и напасти всякие — всё позабыл, но мороз — ух как помню! Остался я после маменьки вот этаким махоньким бесёнком, бесприютным сиротою… Ни родных, ни ближних, одежонка рваная, кушать хочется, ночевать негде, одним словом, не имамы зде пребывающего града, но грядущего взыскуем.2 Довелось мне тогда за пятачок в день водить по городу одну старушку слепую… Морозы были жестокие, злющие. Выйдешь, бывало, со старушкой и начинаешь мучиться. Создатель мой! Спервоначалу задаёшь дрожака, как в лихорадке, жмёшься и прыгаешь, потом начинают у тебя уши, пальцы и ноги болеть. Болят, словно кто их клещами жмёт. Но это всё бы ничего, пустое дело, не суть важное. Беда, когда всё тело стынет. Часика три походишь по морозу, владыко святый, и потеряешь всякое подобие. Ноги сводит, грудь давит, живот втягивает, главное, в сердце такая боль, что хуже и быть не может. Болит сердце, нет мочи терпеть, а во всём теле тоска, словно ты ведёшь за руку не старуху, а саму смерть. Весь онемеешь, одеревенеешь, как статуй, идёшь, и кажется тебе, что не ты это идёшь, а кто-то другой заместо тебя ногами двигает. Как застыла душа, то уж себя не помнишь: норовишь или старуху без водителя оставить, или горячий калач с лотка стащить, или подраться с кем. А придёшь с мороза на ночлег в тепло, тоже мало радости! Почитай, до полночи не спишь и плачешь, а отчего плачешь, и сам не знаешь…
— Пока ещё не стемнело, нужно по катку пройтись,— сказала губернаторша, которой скучно стало слушать.— Кто со мной?
Губернаторша вышла, и за нею повалила из павильона вся публика. Остались только губернатор, архиерей и голова.
— Царица небесная! А что было, когда меня в сидельцы в рыбную лавку отдали! — продолжал Егор Иваныч, поднимая вверх руки, причём лисья шуба его распахнулась.— Бывало, выходишь в лавку чуть свет… к девятому часу я уж совсем озябши, рожа посинела, пальцы растопырены, так что пуговицы не застегнёшь и денег не сосчитаешь. Стоишь на холоде, костенеешь и думаешь: «Господи, ведь до самого вечера так стоять придётся!» К обеду уж у меня живот втянуло и сердце болит… да-с! Когда потом сам хозяином был, не легче жилось. Морозы до чрезвычайности, а лавка, словно мышеловка, со всех сторон её продувает; шубёнка на мне, извините, паршивая, на рыбьем меху, сквозная… Застынешь весь, обалдеешь и сам станешь жесточее мороза: одного за ухо дёрнешь, так что чуть ухо не оторвёшь, другого по затылку хватишь, на покупателя злодеем этаким глядишь, зверем, и норовишь с него кожу содрать, а домой ввечеру придёшь, надо бы спать ложиться, но ты не в духах и начинаешь своё семейство куском хлеба попрекать, шуметь и так разойдёшься, что пяти городовых мало. От морозу и зол становишься и водку пьёшь не в меру.
Егор Иваныч всплеснул руками и продолжал:
— А что было, когда мы зимой в Москву рыбу возили! Мать пречистая!
И он, захлёбываясь, стал описывать ужасы, которые переживал со своими приказчиками, когда возил в Москву рыбу…
— Н-да,— вздохнул губернатор,— удивительно вынослив человек! Вы, Егор Иваныч, рыбу в Москву возили, а я в своё время на войну ходил. Припоминается мне один необыкновенный случай…
И губернатор рассказал, как во время последней русско-турецкой войны, в одну морозную ночь отряд, в котором он находился, стоял неподвижно тринадцать часов в снегу под пронзительным ветром; из страха быть замеченным, отряд не разводил огня, молчал, не двигался; запрещено было курить…
Начались воспоминания. Губернатор и голова оживились, повеселели и, перебивая друг друга, стали припоминать пережитое. И архиерей рассказал, как он, служа в Сибири, ездил на собаках, как он однажды сонный, во время сильного мороза, вывалился из возка и едва не замёрз; когда тунгузы вернулись и нашли его, то он был едва жив. Потом, словно сговорившись, старики вдруг умолкли, сели рядышком и задумались.
— Эх! — прошептал голова.— Кажется, пора бы забыть, но как взглянешь на водовозов, на школьников, на арестантиков в халатишках, всё припомнишь! Да взять хоть этих музыкантов, что играют сейчас. Небось уж и сердце болит у них, и животы втянуло, и трубы к губам примёрзли… Играют и думают: «Мать пречистая, а ведь нам ещё три часа тут на холоде сидеть!»
Старики задумались. Думали они о том, что в человеке выше происхождения, выше сана, богатства и знаний, что последнего нищего приближает к богу: о немощи человека, о его боли, о терпении…
Между тем воздух синел… Отворилась дверь, и в павильон вошли два лакея от Саватина, внося подносы и большой окутанный чайник. Когда стаканы наполнились и в воздухе сильно запахло корицей и гвоздикой, опять отворилась дверь и в павильон вошёл молодой, безусый околоточный с багровым носом и весь покрытый инеем. Он подошёл к губернатору и, делая под козырёк, сказал:
— Её превосходительство приказали доложить, что они уехали домой.
Глядя, как околоточный делал озябшими, растопыренными пальцами под козырёк, глядя на его нос, мутные глаза и башлык, покрытый около рта белым инеем, все почему-то почувствовали, что у этого околоточного должно болеть сердце, что у него втянут живот и онемела душа…
— Послушайте,— сказал нерешительно губернатор,— выпейте глинтвейну!
— Ничего, ничего… выпей! — замахал голова.— Не стесняйся!
Околоточный взял в обе руки стакан, отошёл в сторону и, стараясь не издавать звуков, стал чинно отхлёбывать из стакана. Он пил и конфузился, а старики молча глядели на него, и всем казалось, что у молодого околоточного от сердца отходит боль, мякнет душа. Губернатор вздохнул.
— Пора по домам! — сказал он, поднимаясь.— Прощайте! Послушайте,— обратился он к околоточному,— скажите там музыкантам, чтобы они… перестали играть, и попросите от моего имени Павла Семёновича, чтобы он распорядился дать им… пива или водки.
Губернатор и архиерей простились с «городской головой» и вышли из павильона.
Егор Иваныч принялся за глинтвейн и, пока околоточный допивал свой стакан, успел рассказать ему очень много интересного. Молчать он не умел.


1887

 

 

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ 
25 января - Татьянин день 
 Танюша и мачеха 
 Казачья сказка 

 Жил старик со старухой. Была у них дочка. Жили-поживали, старуха помирать собралась. Перед смертью позвала дочку и наказала ей: 
 - Когда я умру, отец, может, на другой женится, а у ней будет своя дочь. Мачеха не захочет тебя держать, скажет отцу, чтобы он тебя в лес отвез. Ты, доченька, набери себе камушков и, как поедете с отцом в лес, кидай камушки на дорогу. По ним домой путь найдешь. 
 Померла старуха, а старик женился. Взял в жены женщину-вдову, а у нее была дочь. Невзлюбила мачеха старикову дочку Танюшку. Дня не было, чтоб она ее не ругала. Возьмет три яичка, сварит, а четвертое не варит. Дочери даст яичко, а Танюшке и ее отцу по половинке. Сегодня так, завтра так, послезавтра так. Таня и говорит: 
 - Что это ты, мама, сегодня три яичка варишь и на другой день три яичка? 
 Мачеха разобиделась, легла в постель и лежит. Приходит с работы отец, она ему гутарит: 
 - Твоя дочь меня в могилу сведет. Отведи ее в лес. 
 Повез старик дочку в лес, а она камушков набрала и кидает на дорогу. Приехали в лес. Старик посадил Танюшку на дерево и сказал: 
 - Сиди и не слезай с дерева, а я пойду дрова рубить, услышишь стук, то я. 
 Отошел он, привязал к дубу большой корец. От ветру корец шатается, стучит об дуб и гудит. Корец об дуб стучит, а Танюшка думает: «Отец дрова рубит». 
 Ночь пришла, а Танюшка сидит на дереве. Приходит бес, превратился в Танюшкиного отца и говорит: 
 - Слазь, дочка, домой поедем. 
 А корец знай себе стучит. Танюшка отвечает: 
 - Нет, ты не мой батюшка. Мой дрова рубит. Слышишь, как он топором стучит? 
 Побежал бес отца искать. Искал, искал — нигде не нашел. Приходит до стариковой дочки и говорит: 
 - Девка, девка, пойдешь за меня замуж? Она отвечает: 
 - Не пойду. 
 А ночью мороз большой стал, вот бес и гутарит: 
 - Девка, девка, мороз. 
 - Бог его нанес, - отвечает Танюшка. Бес обратно к ней: 
 - Девка, девка, пойдешь за меня замуж? 
 - Пойду. 
 - Слазь! 
 - Не могу, я не убратая. Принеси мне рубаху узорчатую, балахон шелковый, завеску с махрами, кокошник с каменьями. 
 Побежал бес и принес все. Спрашивает: 
 - Девка, девка, пойдешь за меня? 
 - Пойду. 
 - Ну, слазь. 
 - Да как же! Молодых везут в золотой повозке под венец, а мы что, пешие пойдем? 
 Побежал бес, привез золотую повозку. Спрашивает: 
 - Девка, девка, пойдешь за меня замуж? 
 - Пойду. 
 - Тогда слезай. 
 - Да я же убираюсь. Косу надо расчесать, а гребешка нет. 
 Принес бес гребень, а сам торопит: 
 - Ну, слезай, девка, я все принес. 
 Она ему говорит: 
 - Все-то все, да где же махор? Монисты? 
 Бес и это принес. Ему не терпится: ночь-то уходит, а девка разное придумывает. Он говорит: 
 - Слазь, пойдем венчаться. 
 А в это время рассветать стало, кочеты закукарекали - бес и пропал. Слезла с дерева Танюшка, положила в золотую повозку добро, села и поехала. Едет по дороге, а сама смотрит на камушки. Стала к дому приближаться, а собачка выбежала и залаяла: 

 - Тинь-тинь, гав-гав! 
 Старикова дочка едет, 
 Едет, как панка, 
 А старухина дочь - цыганка. 

 Мачеха выскочила во двор и ну ругать собаку: 
 - Ах ты, такая-сякая! Старикову дочку бесы взяли! 
 А собака знай кричит: 

 - Тинь-тинь, гав-гав! 
 Старикова дочка едет, 
 Золото везет, 
 Богатая, как панка, 
 А старухина дочь - цыганка. 

 Мачеха взяла палку - да за собакой. Собака бежит и кричит: 

 - Тинь-тинь, гав-гав! 
 Старикова дочка едет, 
 Золото везет, 
 Богатая, как панка, 
 А старухина дочь — цыганка. 

 Подъехала Танюшка к воротам и говорит: 
 - Батюшка родимый, отворяй широкие ворота, расстилай зеленые ковры. 
 Отворил старик ворота. Танюшка вылезла из повозки, отец стал добро в хату носить. Увидала это богатство мачеха и не знает, как Танюшке угодить. На другой день она приказ старику дает: 
 - Вези в лес мою дочь, пускай и она богатство привезет. Отвез старик падчерицу в лес, посадил на дерево, а сам уехал. 
 Время идет, а никого нет. К утру пришел бес и говорит: 
 - Девка, девка, пойдешь за меня замуж? Она отвечает: 
 - Пойду. 
 Он обратно гутарит: 
 - Девка, девка, мороз. 
 - Бес его нанес. 
 - Девка, девка, пойдешь за меня замуж? Она отвечает: 
 - Пойду. Бес гутарит: 
 - Слезай с дерева, пойдем венчаться. 
 Мачехина дочь слезла. В это время кочеты закукарекали, бес пропал. Стоит она и не знает, куда ей идти. Шла, шла по дороге, а навстречу ей волки. Загрызли они ее. А мачеха и теперь еще ждет свою дочь. 

morozko.jpg

Геннадий Максимович
 Связной

    Иногда я жалею, что их уронил. Не  было  б  тогда  ничего  -  часы по-прежнему исправно показывали  бы  время,  а  я  был  бы  совершенно спокоен и ничего не знал. А потом перестаю жалеть: ведь  только  из-за этой неосторожности мне - именно мне  -  выпало  на  долю  то,  с  чем сталкивались пока лишь очень немногие, считанные  единицы...  из  всех
людей на Земле. Вот сейчас я ни о чем не жалею и, замирая,  смотрю  на циферблат. Но он пуст, электронные часы безжизненны.
    Так что же случилось? Все больше мне  кажется,  что  этого  теперь никогда не узнать. Ведь сегодня уже 24 января, вернее, ночь  с  24  на 25, значит, остался всего один день...
    Зимняя ночь за окном густеет. Часы лежат передо мной на  столе.  Я вглядываюсь в темно-синий циферблат и вспоминаю, как все произошло.
    ...Началось все просто.  Дядя-ученый  полгода  назад  подарил  мне электронные часы. Он привез их из заграничной командировки  -  был  на каком-то научном симпозиуме, - и, конечно, часы тут же вызвали зависть всех приятелей. Ведь ни у кого из них таких не было.
    Слегка  шероховатая  поверхность  корпуса  рассыпала  вокруг  себя мириады светящихся искр. Овальный циферблат,  семигранный  корпус,  на нем маленькая кнопочка. Браслет, казалось,  сам  застегивался,  стоило только надеть часы.
    Я даже не успел  поблагодарить,  сразу  же  нажал  на  кнопку.  На циферблате зажглось - "27.  5.  1982.  21.  31.  47".  Для  небольшого циферблата информации было, пожалуй, слишком много:  вверху  -  число, месяц и год, под ними - время. Долго еще, не отрываясь, я с  восторгом смотрел  на  слабое  мерцание  быстро  меняющихся  цифр,  показывающих
секунды и минуты. И  только  потом  догадался  все-таки  поблагодарить дядю, который смотрел на меня с улыбкой.
    А вскоре я настолько привык к своим новым часам, словно  других  у меня и не могло быть. Не снимал  их  даже,  когда  играл  в  волейбол. Привык-то, привык, но иной раз меня так и подмывало разобрать подарок, посмотреть, что там внутри. Обычные часы  мне  случалось  разбирать  и даже ремонтировать. Но  электронные  часы  легко  испортить,  дядя  не простил бы легкомысленного отношения к своему подарку.
    И все-таки настал день, когда пришлось их разобрать. Я уронил часы на пол в ванной. Звук удара был таким, что сердце у меня упало. Внешне часы нисколько не изменились, даже стекло не разбилось, но больше  они не работали.
    Увы,  в  мастерской  их  не  смогли  починить.  Мастер  сокрушенно объявил, что впервые видит часы такой конструкции и  что  вряд  ли  их вообще кто-нибудь починит. В тот день, придя домой, я решительно  снял с часов крышку,  чтобы  посмотреть,  как  они  устроены.  Терять  было нечего.
    Крышка сначала не поддавалась, потом с легким щелчком снялась. Под ней оказалась еще одна блестящая  металлическая  крышка  с  небольшим, размером с маленькую таблетку, пазом  для  батарейки.  Я  снял  вторую крышку  и  увидел  какие-то  мелкие  детали,  кажется,   их   называют интегральными схемами. Я долго всматривался  в  тончайшую  мозаику,  с отчаянием сознавая, что ничего не понимаю.
    Теперь трудно сказать, показалось мне это тогда или так и было  на самом деле, но один  из  крохотных  проводков  вроде  бы  сместился  в сторону. Взяв тонкую иглу, я осторожно попытался вернуть его на место. Рука  вдруг  дрогнула,  игла  сорвалась,  острие   угодило   прямо   в хитросплетение линий, каждая тоньше волоса.
    А дальше... Дальше мне  оставалось  только  убрать  часы  в  стол. Теперь, должно быть, я испортил их окончательно. Конечно, я даже и  не подозревал  в  тот   момент,   что   стою   на   пороге   невероятных, фантастических событий.
    Несколько дней я старался даже не вспоминать о  часах.  Но  как-то вечером все-таки не выдержал и снова, надеясь на чудо,  стал  нажимать на кнопку.  И  вдруг  циферблат  засветился.  Стало  твориться  что-то невероятное...
    Сначала в бешеном темпе замелькали цифры - не только  секунды,  но даже цифры, показывающие годы. Потом ни с того ни с сего они сменились буквами. Затем опять пошли цифры. Чуть  позже  -  какая-то  совершенно непонятная смесь из  букв  и  цифр.  Потом  появились  почему-то  одни семерки. Оторопев от неожиданности,  я  отпустил  кнопку,  но  семерки становились  все  ярче.  Потом  так  же  неожиданно  циферблат   вновь засветился. Сначала на циферблате по порядку промелькнули цифры  от  0 до 9. Потом пошли буквы - весь  алфавит,  который  завершился  знаками препинания. Наконец циферблат снова погас, но я смотрел на  него,  как завороженный: происходило то, чего не может быть на самом деле.
    Минут  через  пять  циферблат  опять  засветился.   Прежде   всего появились те же семерки, вслед за ними стали выстраиваться буквы.  Они складывались в слоги, слоги в  слова.  И,  не  веря  глазам  своим,  я прочитал:
    "Здравствуй. Нам еще не совсем  ясно,  как  ты  вышел  с  нами  на связь..."
    Помню, в тот момент я оторопело,  растерянно  подумал:  "Наверное, сдвинул или замкнул какие-то схемы. Вот и получился из них... приемник чьих-то сигналов..."
    "...теперь ты стал связным между землянами и нами,  -  прочитал  я дальше. - Мы давно наблюдаем за  вашей  планетой,  изучаем  ее.  Но  в широкий контакт с Землей пока не вступаем..."
    Наверное, я все еще не осознал до конца, что происходит. Не  знаю, как вели бы себя на моем месте другие люди.  Я  смотрел  на  циферблат испуганно и завороженно.
    "Правда, иногда  мы  считаем  нужным  вступать  в  кратковременные контакты с некоторыми  из  землян.  Но  это  не  противоречило  нашему Уставу,  так  как,   насколько   нам   стало   ясно,   локальность   и кратковременность   таких   контактов   не    позволяли    лотом    их участникам-землянам   привести   хотя   бы    какие-то    вещественные доказательства того, что это было на самом деле.
    Когда ты вышел на нашу волну, по сигналам было ясно, что произошло это случайно. Мы  решили  использовать  эту  возможность,  потому  что сейчас нужна дополнительная информация о Земле. Жди связи завтра в это же время".
    "Так,  значит,  схема  теперь  работает  и  как  передатчик!!!"  - изумился я.
    Циферблат погас. Какое-то время я не мог  пошевелиться,  продолжая всматриваться в него. О чем  я  тогда  думал?  Плохо  помню.  То,  что произошло, словно бы лишило меня  всяких  мыслей,  я  просто  сидел  и смотрел на темный циферблат.
    Помню, как весь следующий день я не находил  себе  места.  Что  же произошло накануне? Было ли все это на самом деле? А быть  может,  все это только приснилось, потому что моим любимым  чтением  была  научная фантастика? Если же было на  самом  деле,  почему  все  это  случилось именно со мной? Неужели  все  дело  в  цепочке  случайностей:  сначала уронил часы, потом стал чинить и невероятным образом и превратил их во что-то удивительное?!
    Вечером я снова достал часы из стола и с замирающим  сердцем  стал ждать.
    Все повторилось, как и в первый раз. Сначала  замелькали  цифры  и буквы, потом семерки, и только после этого началась новая передача.
    В тот вечер ОНИ рассказали мне, как изучали Землю, что им известно о ее происхождении, природе. И вновь мне казалось, что это  происходит не со мной, а с кем-то, кого я наблюдаю со стороны... И  на  этот  раз казалось, будто кто-то помешал ИМ. ОНИ наскоро  попрощались,  даже  не закончив  предыдущей  фразы,  и  попросили  меня  выйти  на  связь  на следующий день в то же самое время.
    А третья передача на несколько часов задержалась. Она  была  самой короткой и... последней. ОНИ сообщили,  что  вскоре,  между  11  и  25 января, пришлют ко мне связного. Для того чтобы он мог найти меня, мне надлежало в эти дни  как  можно  чаще  нажимать  на  кнопку  -  давать позывные. Начиная с 11 января я так и поступал, но связной все еще  не пришел. А ведь завтра уже 25 января...
    Вот о чем я думаю, не отрывая взгляда от темно-синего  циферблата. Может быть, и не было никакой связи? Может быть, все это причудилось - ведь каждый раз я видел слова на циферблате поздно вечером, когда  уже глаза слипались... Но  в  это  мне  не  хочется  верить.  Может  быть, случайно  соединившиеся  детали  микросхем  снова  разошлись,  и   мой удивительный аппарат снова стал просто испорченными  часами.  А  может быть, что-то случилось у НИХ, у тех, кто уже столько времени наблюдает за нашей Землей?
    Почему я до сих пор никому не  рассказывал  о  том,  что  со  мной произошло? Да потому, что мне просто могли не поверить. И вот теперь я
не знаю, что делать. Быть может,  пройдут  годы,  прежде  чем  связной придет ко мне, и сбудется то, о чем мечтали поколения людей. Должен ли я ждать?
    Я смотрю на циферблат. Но на нем ни единого блика. А я  все  равно терпеливо жду, и буду ждать связного. А пока, в эту ночь с  24  на  25 января, я решил записать все, что было. Я  не  хочу  ставить  точку  и закрывать тетрадку.
    Я жду...

matrix-full-3145364_960_720.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРОШЕДШЕМУ ПРАЗДНИКУ 
2 февраля - Всемирный день водных и болотных угодий 

Болотник
Болотник - это леший, который живёт в лесу на болоте.

В России, наверное, не найти человека, который хоть раз в жизни не ездил в поезде. Поезд для нас - это не просто средство передвижения, это уже своеобразный набор ритуальных действий, таких как:
1. Сварить яички вкрутую, чтоб дольше продержались.
2. Пожарить курицу, причём целую. Или цыплёнка табака, так ещё лучше!
3. Яблочки-грушки для лёгкого перекуса.
4. Печенье, конфеты, сушки - без них никак, "чайную церемонию" у нас ещё никто не отменял.
5. Горячительные напитки. Да-да, знаю, у нас никто не пьёт, это так, на всякий случай, компанию поддержать.
Да, и самое главное - не забудьте позаботиться об укромном местечке для своих сбережений. Ну, про девочек всё понятно, куда они денежку прячут - туда, куда обычно смотрят мальчики. Нет-нет, не в глаза они смотрят, а чуть ниже. А про мальчиков лучше не буду уточнять.
Поезд тронулся, господа! Рассказ начинается.
В этот раз предстояло мне ехать в поезде 3 дня. Это просто шикарно! 3 дня можно бесконечно слушать разные истории, есть, спать и ничего не делать.
Второй день пути. За окном красуются Уральские горы. Поезд постоянно останавливается на каких-то полустанках на 2-3 минуты. Вот на одной такой остановке и вошла эта тётенька - настоящая, деревенская, кровь с молоком. Она быстро раскидала свои вещи и уже через полчаса вела беседу с новой подругой. Под стук колёс и монотонную беседу о козах-«падлюках», курах и хряке Борьке, который только жрёт даром, я начала дремать. Из этого состояния меня вывел её громкий выкрик: 
- Ииииии! Чё щас расскажу! Ни в жисть не поверишь!
Мой сон как рукой сняло, когда, прищурившись, страшным голосом тётя Нюра начала рассказ.

«Ездила я, значит, в том году к тётке своей, в Костромскую область. Деревенька их маленькая, с нашей и не сравнить. А вокруг леса бесконечные и болота. Я-то лес страшно люблю, грибы там, ягоды собрать всякие. А тут как одной пойти, болото же, человек знающий нужен. Стала я тётку просить, чтоб вместе пойти, а она упёрлась и ни в какую! Еле уговорила. Стали собираться, а она хлеб и молоко в горшочке с собой в корзинку складывает. 
- Это ты для кого стараешься? - спрашиваю я.
- Для Хозяина, откуп это.
- Для какого такого Хозяина?
- А для того, что в лесу на болоте живёт.
- Для лешего, штоль? Так сказки же это.
- Леший - это в лесу, а на болоте - Болотник. Хошь верь, хошь нет, а только в нашей деревне его, почитай, все встречали. И если не по нраву ему человек, так и до смерти запугать может иль в трясину заманить. Не любит он неуважения и тех, кто лес портит. Много тут историй приключилось. Да вот хотя бы эта, лет 5 назад, что с Петровой дочкой случилась.
Пошли девки деревенские в лес за грибами да за ягодами, и дочка соседская, Дашка, с ними. Ягод в тот год много было, да за ними к болоту идти надо. Вот девки и пошли. А Дарья позади маленько была, ступила неловко, вот в трясину и угодила. Стала она тонуть, засасывает всё глубже и глубже. Она кричать начала, да её не услышали, девки-то болтают да смеются громко. Вдруг какой-то мужик к Дашке склонился и смотрит на неё. Страшный, весь волосатый, даже морда как у зверя шерстью покрыта. Рубище на нем, а не одежда, и воняет - жуть. Дашке хоть и страшно, а утонуть неохота, стала она просить мужика:
- Дяденька, помогите, пожалуйста, дайте руку.
- А ты замуж пойдешь за меня, если руку тебе подам да от смерти спасу?
Согласилась Дарья. Вытащил её мужик, и договорились они на завтра, что в лес она придет. Тут он и пропал.
Пришла Дашка домой, да всё и рассказала родителям. А бабка-то её и говорит:
- Не мужик это был, а Болотник. Ему ты женой стать пообещала.
- Так я и не пойду, - сказала Даша.
- Ну нет, идти надо, всё равно житья не даст. Как пойдешь - возьми с собой овечку и Болотнику-то отдай. Скажи, мол, ведунья сказала тебе, что как станешь на болоте жить, так разговаривать нельзя будет, только «бее-бее». Болотник-то слепой, может, и не заметит. 
Дашка всё так и сделала. Первое время всё нормально было, а где-то через месяц стала девка сохнуть прямо на глазах, и по врачам водили её, да всё без толку. Так она и умерла. А в деревне старики говорили, что Болотник её извёл, понял он, что его обманули.
Тётя Нюра в лес так и не пошла после тёткиных рассказов. Погостила ещё маленько и домой отчалила.»

Разговор двух женщин перекинулся на что-то другое, но я уже ничего не слышала, я думала. В памяти возник вечный герой русского народа Иван Сусанин. Именно в Костромской области завел он поляков в болото. Может, он знал, что они все обречены и нет никому спасенья от Хозяина лесных болот - Болотника. 


Взято отсюда: https://4stor.ru/histori-for-life/92899-bolotnik.html 


 

1-bolotnik-belenkin-ish.jpg

СКАЗКА К ПРОШЕДШЕМУ ПРАЗДНИКУ 
2 февраля - День сурка

 

О старике Луне и сурке

Сказка народов Сибири

 

Когда люди покинули пещеру – они начали умирать. И первым умер старик по имени Луна.
Все сказали:
– О-о, наш старик умер! Кто будет заботиться о нас теперь, когда этот старик умер?
Итак, они жили там себе, жили, но в конце концов откочевали. Там было маленькое озерцо, из которого они пили воду, и они жили поблизости от него. А когда вода высохла, они ушли и стали жить у реки. Они устроили на новом месте становище.
А на их покинутой стоянке созрели ягоды малины. Когда они созрели, люди ушли из своего нового становища, они вернулись, чтобы собирать малину. Он приходили и собирали их, а потом относили их домой.
И вот однажды женщины пошли собирать малину. И с ними пошёл сурок. Сурки жили тогда вместе с людьми. Они рыли свои норы вокруг стойбищ. Они приходили в стойбища, и люди не гнали их, люди давали им кусочки еды, а маленькие дети играли с ними. Когда они пришли в заросли кустов малины, женщины начали собирать ягоду. А сурок был маленький, он не мог достать спелые ягоды. Женщины сказали ему:
– Видишь, мы собираем красные ягоды, а едим белые. Ешь и ты белые!
И сурок ел белые ягоды. Неспелые, невкусные белые ягоды.
Когда их мешки наполнились, женщины отнесли свою ношу к маленькому озерцу и сели на берегу. Потом они сказали:
– Сурок, попробуй-ка красные ягоды.
Сурок попробовал и закричал:
– Вы, зачем вы меня обманули?
– Ой-ой, – закричал сурок, – ой-ой, как у меня болит живот! – И он убежал.
А все женщины засмеялись и ушли в стойбище.
Сурок бежал – у него болел живот. А неподалеку был погребён старик Луна. И сурок услышал удары палки. Старику Луне удалось где-то раздобыть дубинку, и теперь он сидел у выхода из своей могилы, где его похоронили. Он расширял отверстие. Он сидел там и бил своей палкой: «Ца! Ца! Ца! Ца!»
«Кто это?» – спросил себя сурок.
Он оглядывался вокруг в поисках того, кто стучит, но не находил. Он чуть было не прошёл мимо, но старик Луна позвал:
– Эй!
Сурок обернулся. Старик Луна сказал:
– Подойди сюда!
Сурок замер от страха, а старик Луна крикнул оттуда, где он сидел:
– Быстрее иди сюда!
Сурок подумал:
– Кто бы это мог быть? Ведь этот человек давно умер!
Но он подошёл ближе. Старик Луна сказал:
– Подойди поближе, я ничего тебе не сделаю. Да и что я могу тебе сделать?!
Но сурок не подходил. Старик Луна долго звал его, сурок осмелел и шагнул вперёд. А старик Луна ухватился за корень и втянул сурка в отверстие вместе с корнем. Старик сказал:
– Ты что, боишься меня? Я ведь живой, я тот же, кого ты прежде знал. Я не причиню тебе вреда, я просто хочу сказать тебе кое-что. Передай же мои слова остальным. Если отправлю тебя своим посыльным, ты сделаешь это для меня?
Сурок ответил:
– Да, конечно.
Тогда старик Луна сказал:
– Беги к людям и скажи, что тот, кто умрёт, так же как и я, вернётся к жизни. Он умрёт и возродится. Он не умрёт навсегда, нет, он умрёт и снова вернётся к жизни. Так люди будут жить вечно и никогда не умрут.
Сурок ответил:
– Я передам твои слова.
– Всё ли ты понял правильно то, что я говорил?
– Да, я всё понял, – ответил сурок.
И вот он побежал, догнал людей, идущих на новое стойбище и крикнул, чтобы они остановились. Затем он сказал:
– Старик Луна говорит, что когда вы умрёте, то вы умрёте навсегда и никогда больше не оживёте снова! И он говорит, что останки умерших будут разлагаться и скверно пахнуть.
Люди спрашивали себя:
– Откуда он взялся, тот, что говорит подобные вещи?
Сурок сказал:
– Вот что старик Луна велел мне передать вам: он сказал, что вы будете умирать, не смейте возвращаться к жизни!
И сурок повернулся и ушёл. Он был очень обижен на людей, и потому обманул их.
Люди спрашивали друг друга:
– Кто это такой, что принёс нам такую весть?
Тем временем сурок побежал к старику Луне. Он хотел поскорее вернуться и сказать ему, что передал людям. Он вошёл в нору и подошёл к старику Луне.
– Что ты сказал людям? – спросил старик Луна.
– Я передал им, что они умрут и не вернутся, и что останки умерших будут скверно пахнуть.
Тогда старик Луна страшно рассердился, схватил топор и рассёк сурку губу топором. С тех пор у сурков губа рассечена.
А старик Луна сказал:
– Ты обманул меня и людей, теперь люди будут умирать! За это ты всегда будешь жить в таких норах, как эта, и всегда будешь бояться людей, а они будут всегда охотиться на твоих потомков и убивать их, чтобы съесть.
У сурка очень болел живот. Он испугался того, что сказал ему старик Луна, и обрызгал его лицо калом. Луна вытер лицо, но пятна на нём остались. А сурок убежал. Старик Луна же вышел из норы и поднялся на небо. И теперь луна умирает и оживает снова, а люди не оживают.
А сурок прячется в норе или в тени, когда выходит луна, или когда идут люди.
 

3054532.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ 
5 февраля наступает Год  Свиньи

Заколдованный кабан 
Румынская народная сказка

 Шил-был однажды… а может, и вовсе не жил…
Так вот, жил-был царь, и было у него три дочери. Пришлось ему отправиться на войну.
Собрал царь дочерей и говорит им:
— Вот, дорогие мои дочки, привелось мне идти воевать. Поднялся на нас враг с несметным войском. Покидаю вас с большой печалью. Без меня будьте благоразумны, ведите себя пристойно и рассудительно, следите, чтобы в доме было всё в порядке. Разрешаю вам гулять в саду и входить во все горницы в доме. Лишь в одну заднюю горницу, за углом направо, нельзя входить, не то плохо вам придётся.
— Будь спокоен, батюшка, — отвечали дочки. — Никогда из твоей воли мы не выходим. Поезжай себе, не тревожься, и да пошлёт тебе господь полную победу.
Изготовившись в поход, царь доверил дочерям ключи от всех горниц, снова напомнил своё наставление и с тем распрощался.
Царские дочери со слезами на глазах поцеловали отцову руку и пожелали ему удачи. Старшая дочь приняла от отца ключи.
Затосковали, запечалились девушки, оставшись одни. Когда же немного порассеялась грусть-тоска, решили они часть дня работать, другую часть — читать, а третью — гулять по саду. Так они и поступили, и всё поначалу шло хорошо.
Позавидовал нечистый девичьему покою и сунул-таки свой хвост в их дела.
— Сестрицы, — сказала однажды старшая дочь. — Какой уж день мы прядём, шьём да читаем. Давненько остались мы одни-одинёшеньки, и нет такого уголка в саду, где бы мы ни побывали. Входили мы во все горницы батюшкиного дворца, видели, сколь богато и красиво они убраны. Почему б не войти нам и в ту горницу, которую батюшка запретил отпирать?
— Что ты, что ты, сестрица, — отвечает младшая, — дивлюсь я, как пришло тебе на ум такое! Ведь ты нас подбиваешь нарушить батюшкину волю. Если уж отец запретил нам входить туда, значит он знал, что говорит и почему нам надобно так поступать.
— Невелика беда, если мы туда и войдём, — говорит средняя дочь. — Ведь не выскочит оттуда ни змей, ни другое какое чудовище, и нас не проглотит. Да и откуда батюшка узнает, входили мы туда или нет?
Так говорили они между собой, советовались и дошли как раз до той горницы. Старшая сестра, ей-то и были доверены ключи, вложила в замок заветный ключ, повернула его легонько — щёлк! — дверь и распахнулась.
Девушки вошли.
Что ж они там увидели?
Да ничего особенного, горница, как горница. Только посередине стоит покрытый дорогим ковром большой стол, а на нём лежит большая раскрытая книга.
Разобрало девушек любопытство, и захотелось им почитать ту книгу. Старшая подошла к столу первой и вот что прочитала:
— Старшая царская дочь выйдет замуж за царевича из восточной страны.
Подошла средняя, повернула страницу и прочитала:
— Средняя царская дочь выйдет замуж за царевича из закатной страны.
Девушки обрадовались и стали шутить и пересмеиваться. А младшая дочка ни за что не хотела попытать свою судьбу.
Но старшие сёстры не давали ей покою; в конце концов, нехотя, подошла и она к столу, перевернула нерешительно страничку и прочитала:
— Младшая царская дочь выйдет замуж за кабана.
Даже молния с неба не сразила бы так бедную девушку, как эти слова. Чуть не умерла она с горя и, не подхвати её сёстры, разбила бы себе голову, упав без памяти.
А когда бедняжка очнулась, сёстры стали её утешать и уговаривать.
— Да полно, — говорила одна, — неужто ты веришь всему этому? Да слыханное ли дело, чтоб царская дочь вышла замуж за свинью?
— Глупышка ты, — говорила другая — разве нет у батюшки войска, чтоб уберечь тебя, если даже к тебе и посватается эдакая грязная скотина?!
Младшая дочь и сама бы рада была поверить сестриным уговорам, да никак не могла успокоиться. Все её мысли то и дело возвращались к книге; ведь предсказала же она сёстрам такую счастливую судьбу, и лишь ей напророчила такое несчастье, какого доселе никто на свете и не слыхивал. Да к тому же мучилась она ещё и тем, что преступила отцовский запрет.
Стала младшая сестра чахнуть. За несколько дней изменилась так, что её и не узнать. Была румяной и весёлой, а тут поблёкла и увяла, и ничего-то ей больше не хотелось. Перестала она играть с сёстрами в саду, собирать цветы, вить венки, перестала петь за прялкой и за шитьём. А тем временем царь-отец одержал такую победу, какой и сам не ждал, — побил и прогнал супостатов. Всей душой стремился он к своим дочерям и потому поспешил вернуться домой. Народ вышел к нему навстречу с барабанами и трубами, радуясь, что царь возвращается с победой и славой.
Вернулся царь и, не переступив ещё порога, воздал хвалу господу за то, что он помог ему одолеть противников. Вошёл он в дом, дочери кинулись ему навстречу. Ещё больше обрадовался царь, как увидел, что дочки его в добром здоровье. Младшая старалась, как могла, скрывать свою печаль.
Но прошло немного времени, и царь стал примечать, что младшая дочь всё грустит и худеет. Его как ножом по сердцу резануло: заподозрил он, что дочери нарушили его запрет. Как в воду глядел.
И чтоб убедиться наверняка, призвал он дочерей и приказал им говорить только правду.
Признались девушки во всём, побоялись лишь сказать царю, кто из них подстрекнул сестёр его ослушаться.
Как услыхал это царь, загрустил и загоревал, и совсем было одолела его тоска. Но не поддался он горю, а попытался утешить дочь, понимая, что и она погибает от тоски. Что сделано, то сделано; увидел он, что теперь никакими словами не поможешь.
Шло время, и стала эта беда забываться. Однажды явился сын одного царя из восточной страны и попросил себе в жёны старшую из сестёр. Царь с радостью согласился. Справили пышную свадьбу, и через три дня проводили молодых с большой честью до самой границы. Спустя немного вышла замуж и средняя дочь, — высватал её царевич из закатной страны.
Увидела младшая сестра, что сбывается написанное в книге, ещё больше закручинилась. Не хотела есть, не стала наряжаться и в сад не ходила гулять. Уж лучше ей умереть, чем жить всем на посмешище. Но царь берёг её от злой погибели и успокаивал как мог своими уговорами.
Шёл день за днём, и вот однажды является во дворец к царю большой кабан и говорит человечьим голосом:
— Здравствуй, царь! Да будешь ты бодр и весел, как восход солнца в ясный день!
— Добро пожаловать, друг! Каким ветром тебя к нам принесло?
— Я пришёл посвататься, — отвечает кабан.
Изумился царь, услышав от кабана этакую складную речь, и сразу решил, что тут дело нечисто. Не хотелось ему отдавать кабану дочь в жёны, но как узнал он, что все дворы и улицы полны свиней и что пришли все они вслед за женихом, не стал спорить и согласился. Но кабану мало было одного обещания, и он настоял на том, чтоб свадьбу сыграли через неделю. Только после твёрдого царского обещания кабан ушёл. Так ли, сяк ли, но царь уговорил дочку покориться судьбе: видно, такова воля божья. А потом сказал:
— Дочь моя, умом и речью своей этот кабан — необычное животное. Даю голову на отсечение, что не от свиней он на свет родился. Тут какое-то колдовство или другая, что ли, чертовщина замешалась. Так ты его слушай, из его воли не выходи, и думаю — недолго придётся тебе мучиться.
— Коли ты так думаешь, батюшка, — отвечает дочь, — подчинюсь я тебе и понадеюсь на господа бога. Тяжко мне это, да делать нечего.
Вот настал и день свадьбы. Поженили их втихомолку, сел потом кабан с молодой женой в царскую карету и отправился к себе домой.
По дороге пришлось им переехать через большую лужу. Кабан велел остановить карету, вылез, да и вывалялся по уши в грязи, а потом вошёл обратно в карету и попросил царевну поцеловать его. Что было делать бедной девушке?! Вынула она платочек, обтёрла кое-как кабану рыло, да и поцеловала, помня отцовские наставления. Добрались они до кабаньего дома, а стоял он в большом лесу. Отдохнули немного с дороги, поужинали вместе и легли спать. Среди ночи почувствовала царская дочь, что рядом с ней не кабан, а человек. Подивилась она, а потом вспомнила отцовы слова, и отлегло у неё немного от сердца.
Вечером кабан сбрасывал свиную шкуру так, чтоб жена не заметила, а утром, пока ещё она не просыпалась, снова надевал шкуру.
Прошла ночь, другая, третья, много ночей прошло, а молодая никак не могла взять в толк, как это муж её по ночам — человек, а днём — кабан-кабаном. Видно, околдован он, коли так оборачиваться умеет.
А когда почувствовала она, что носит дитя во чреве, то крепко полюбила своего мужа; теперь только и было у неё заботы — гадать, кого родит она через несколько месяцев.
Тут-то и явилась к ней старая карга-колдунья.
Царская дочь давно уж никого не видела, обрадовалась старухе и позвала её к себе поболтать о том, о сём. И колдунья рассказала ей, что умеет гадать, врачевать и что всякие чудеса ей ведомы.
— Вот и хорошо, бабушка, — говорит ей царская дочь, — растолкуй ты мне такое чудо: кто ж такой мой муж, если днём он — кабан, а ночью, чувствую я, спит со мной рядом человек.
— Знала я раньше, дитятко, про то, что ты мне поведала. Недаром я гадалка. Хочешь, дам тебе средство снять с него колдовство?
— Дай, дай, милая бабушка, заплачу я тебе, сколько попросишь, а то тяжко мне так жить.
— Вот возьми, доченька, эту нитку. Да пусть муж об этом ничего не знает, а то не поможет средство. Встань ночью потихонечку, когда он, бедняжка, спит, обвяжи ему левую ногу как можно туже и увидишь, дитятко, что и утром останется он человеком. А денег мне не нужно. Уж и то будет для меня награда, что избавлю вас обоих от такой напасти. У меня вся душа изныла за тебя, моя красавица, так я жалею, что не смогла раньше помочь тебе в несчастье.
Ушла чёртова старуха, а царская дочь заботливо спрятала нитку. И вот среди ночи встала она тихонько и с бьющимся сердцем перевязала ниткой ногу своего мужа. А как стала затягивать узел, — трах, — нитка и лопнула: была она гнилая.
Проснулся муж в испуге и говорит:
— Что ты наделала, несчастная! Три денька всего-навсего оставалось подождать, и избавился бы я от этого мерзкого колдовства. А теперь, кто знает, сколько придётся мне ещё носить шкуру этой грязной скотины! И увидишь ты теперь меня только, если износишь три пары железных постолов да сотрёшь стальной посох, пока будешь искать меня по свету. А теперь я расстаюсь с тобой.
Сказал и исчез с глаз долой.
Как увидела несчастная царевна, что осталась она одна-одинёшенька, застонала и зарыдала так, что вот-вот сердце разорвётся. Прокляла она злую ведьму-гадалку, призвала на её голову адское пламя, горючий огонь. Да что толку! Увидела она, что слезами горю не поможешь, и собралась в далёкий путь — туда, куда приведёт её милость божия и любовь к мужу.
Добралась она до города, приказала выковать себе три пары железных постолов и стальной посох, изготовилась в дорогу и отправилась искать мужа.
Шла она и шла, миновала девять морей, девять земель, пробиралась вековыми дремучими лесами, спотыкалась о пни и коряги, сколько раз падала, столько подымалась. Ветви хлестали её по лицу, кустарники в кровь раздирали руки, но она всё шла вперёд и не оглядывалась. Наконец, полумёртвая от усталости и горя, но с надеждой в душе, добралась она до одного домика.
Глядь, а в нём живёт Луна.
Постучала царевна в двери и попросила впустить её отдохнуть немного; да к тому же пришло ей время родить.
Мать Луны сжалилась над бедной женщиной, приютила и позаботилась о ней. А потом спросила:
— Как добралась ты сюда, молодушка, из чужих краёв?
Несчастная царевна рассказала ей о всех своих бедах и под конец молвила:
— Поначалу возблагодарю я господа, что он направил сюда мои шаги, а потом и тебя, что не оставила ты меня и не дала погибнуть в час рождения моего дитяти. А теперь скажи мне, не знает ли твоя дочка, Луна, где мне искать моего мужа?
— Нет, не может она того знать, милая, — отвечает ей мать Луны. — Иди-ка ты на восток, пока не доберёшься до самого Солнца. Может, оно что-нибудь и знает.
Хозяйка накормила странницу жареной курицей и велела сберечь все косточки, ни одной не потерять — ей, мол, от них большая будет польза.
Ещё раз поблагодарила царевна за приют и за добрый совет, скинула железные постолы — они уже поистёрлись, — обула другие, положила косточки в узелок и с младенцем на левой руке, а с посохом — в правой, снова пустилась в путь.
Пришлось ей теперь переходить через песчаную пустыню. Так труден был путь, что шла она — два шага вперёд, один назад. Билась, билась и вышла наконец из тех песков, да только попала в высокие зубчатые да овражистые горы. Карабкалась она с утёса на утёс, со скалы на скалу, и, когда добралась до плоскогорья, показалось ей, будто она в рай попала. Отдохнула немного — и снова в путь, всё выше и выше. Острые камни и кремнистые глыбы в кровь изодрали ей колени и локти. А горы были такие высокие, до самых облаков. Меж высоких вершин пролегали глубокие пропасти: через них перебиралась царевна, цепляясь руками и помогая себе посохом.
Но вот, в конце концов совсем измученная, добралась она до светлых чертогов.
Там жило Солнце.
Постучала царевна в дверь и попросила приюта. Мать Солнца приняла её и подивилась на женщину из дальних стран. Заплакала она от жалости, услыхав горестный рассказ странницы, обещала спросить Солнце, сына своего, о заколдованном кабане, а потом спрятала царевну в погреб, чтоб не почуяло Солнце, что она здесь, когда придёт домой, — сердитым возвращалось оно по вечерам.
На следующий день узнала царевна, что чуть не попала в беду: Солнце и вправду почуяло человека с того света. Да только мать успокоила сына, сказала, что ему почудилось.
Царевна приободрилась, увидев, как добра к ней мать Солнца, и спросила:
— Скажи, матушка, отчего же гневается красное Солнышко? Ведь оно такое светлое и ясное, столько добра людям делает.
— А вот почему, — ответила мать Солнца, — поутру мой сын стоит у врат рая, потому весел он и улыбается всему свету. Среди дня приходит к нему скорбь и печаль: видит он все прегрешенья людские, потому и пылает он таким жаром и зноем. А к вечеру гневен и сумрачен, потому что подходит к адским вратам. Таков уж его обычный путь, и лишь потом он возвращается домой.
Мать Солнца сказала царевне, что спрашивала сына о её муже, а Солнышко ответило, — ничего, мол, о нём не знает. Живёт он в большом густом лесу, так что Солнце не может заглянуть в чащи и заросли. Остаётся одна надежда — спросить у Ветра.
Накормила хозяйка царевну жареной курицей и тоже велела беречь куриные косточки.
Сменила странница вторую пару износившихся до дыр постолов, взяла узелок с косточками, ребёнка на одну руку, посох в другую и отправилась к Ветру.
На атом пути пришлось ей ещё труднее. Проходила она по высоким горам, из которых вылетали языки пламени, через нехоженые леса, через ледяные поля и снежные сугробы. Чуть было не погибла несчастная. Но упорством своим поборола она все препятствия и добралась до горного ущелья, такого большого, что в нём семь городов могли бы уместиться.
Там жил Ветер.
Странница постучала в калитку и попросила приюта. Мать Ветра сжалилась над ней, впустила и приютила. А потом, как и в доме у Солнышка, спрятала, чтоб не почуял её Ветер.
На другой день сказала хозяйка царской дочери, что муж её живёт в тёмном лесу, куда ещё топор не добирался. Построил он там себе дом, навалил стволы один на другой, переплёл их прутьями и живёт там один-одинёшенек, злых людей боится.
Накормила она царевну жареной курицей и велела сохранить косточки, а потом посоветовала идти за Млечным Путём, что ночью на небе сияет. Коли пойдёт она так следом, то и доберётся до своего мужа.
Царевна со слезами радости поблагодарила за добрый совет и радостную весть и отправилась в путь.
Теперь бедняжка ни днём, ни ночью не отдыхала, даже поесть не останавливалась, так жаждала она найти мужа, посланного ей судьбой.
Шла она до тех пор, пока не истёрлись и последние постолы. Сбросила она их и пошла босиком. Не боялась ни грязи, ни колючек, не смотрела ни на занозы, ни на ушибы, когда падала или спотыкалась о камни.
И вот наконец вышла царевна на прекрасную зелёную поляну у самого леса. Душа её радовалась на цвет и на мягкую траву. Посидела она тут немного, но как увидела птиц, сидящих парочками на ветвях деревьев, её взяла такая тоска по мужу, что горько заплакала, вскочила и побрела дальше с ребёнком на руках да с узелочком с костями через плечо.
Вступила она в лес. Зелёная трава ласкала ей ноги, но она на траву уже не смотрела, не слушала звонко щебетавших птиц, не рвала цветов по зарослям, а шла напрямик через чащу. По приметам, какие указала ей мать Ветра, она поняла, что это должен быть тот самый лес, где живёт её муж.
Три дня и три ночи блуждала она наудачу по лесу, но ничего найти не могла. Наконец, выбившись из сил, упала она на землю и пролежала неподвижно целый день и целую ночь, ничего не пила и не ела.
А потом снова собрала бедняжка все свои силы, поднялась и, шатаясь, побрела дальше, опираясь на свой посох, хоть от него проку было мало, так он источился. Только и держалась на ногах из жалости к младенцу, хоть и груди уже не могла ему дать, — молока не было, — да из любви к мужу, которого искала.
И вот не сделала царевна и десяти шагов, как увидела дом в чаще, как раз такой, как говорила мать Ветра. Насилу добралась до него. В доме не было ни окон, ни дверей. Видно, вход был сверху. Обошла царская дочь кругом; лестницы нигде нет.
Как тут быть? Ведь войти-то нужно!
Призадумалась странница; пыталась было вскарабкаться наверх, да напрасно. Совсем было пришла она в отчаяние, не зная, как же выйти ей из беды?! И тут пришли ей на ум те куриные косточки, какие она несла с собой всю долгую дорогу: «Ведь недаром говорили мне, чтобы берегла я эти косточки и что пригодятся мне они в нужде».
Вынула она косточки из узелка, подумала немножко, взяла две косточки, да и приложила их концами одну к другой. Глядь, а они крепко-накрепко прилипли друг к другу. Вот чудеса! Приложила она ещё одну, потом ещё, смотрит — и эти тоже прилипли.
Тогда сделала она из этих косточек два шеста высотой в дом и прислонила их к стене на ладонь друг от друга. А потом стала складывать концами другие косточки, и вышли из них маленькие палочки; наложила их поперёк длинных шестов — получились ступеньки лестницы. Эти ступеньки тоже крепко к шестам прилепились. Положит она ступеньку и взбирается на неё, а там кладёт и дальше. Всё выше да выше росла лестница, вот уж царская дочь добралась почти до верху, а тут одной ступеньки и не хватило…
Что сейчас делать? Без этой ступеньки до верху не доберёшься. Видно, потеряла странница одну косточку. Оставаться снаружи у ней уж сил не было. И так стало царевне досадно что не может она войти! Отрезала она себе тут мизинец, приложила его к лестнице — он и прилип. Подхватила царевна ребёнка, полезла выше и вошла в дом.
Подивилась она, как всё внутри было заботливо прибрано. Взялась и она наводить порядок. Потом передохнула немножко. Увидела корытце, положила в него ребёнка и стала баюкать.
Муж её, воротившись домой, испугался. Сперва глазам своим не поверил, как увидел лестницу из косточек и отрубленный мизинец вместо верхней ступеньки. Подумал, нет ли тут опять какого злого колдовства, и чуть было не бросил свой дом, да послал ему господь добрую мысль войти.
Превратился он в голубка, чтоб не пристало к нему колдовство, взлетел, да и впорхнул в дом без всякой лестницы. Влетел — и видит: женщина ребёнка укачивает.
Тогда вспомнил он, что жена его должна была родить, когда он с ней расставался. Как подумал, сколько пришлось ей испытать, пока она добралась до него, сердце его наполнилось любовью и жалостью. И тут он сразу превратился в человека. Жену и узнать-то трудно было, так сильно она изменилась от бедствий и страданий. А царевна, как увидела мужа, так и подскочила от радости, потому что никогда днём его не видела. Но чуть только признала его, сразу же забыла о всех своих страданиях и не раскаялась в том, что совершила. Муж её был статный, пригожий молодец.
Стали они беседовать. Рассказала царская дочь мужу всё что с ней приключилось, — и он заплакал от жалости. А потом сам стал рассказывать.
— Я, — сказал он, — царский сын. Отец мой пошёл биться со змеями, — они жили по-соседству и разоряли наши владения. Отец убил младшего из них, а он должен был взять тебя в жёны. Тогда змеюка-мать, злая колдунья, которая может и воду обратить в камень, превратила меня в кабана и наколдовала мне носить эту грязную шкуру, чтобы не женился я на тебе. Только господь бог помог мне, и я всё-таки взял тебя в жёны. Старуха, что дала тебе нитку, была та самая колдунья. Ведь тогда мне оставалось только три дня до избавления от волшебства, а так пришлось мне ещё три года прожить в кабаньей шкуре. А теперь, когда ты столько за меня выстрадала, а я за тебя, вернёмся к нашим родителям. Я без тебя решил жить отшельником, потому и выбрал это дикое место и построил здесь дом, чтобы ни один человек до меня добраться не мог.
Обнялись они радостно, поцеловались и обещали друг другу забыть пережитые несчастья.
На другое утро отправились они в путь, сначала — к царю, отцу заколдованного царевича. Как разнёсся слух о возвращении его с молодой женой, весь народ плакал от радости. Крепко обняли его отец с матерью и устроили праздник на три дня и три ночи.
Потом отправились молодые к отцу жены. И там веселью конца-края не было, когда их увидели. Выслушал царь повесть об их злоключениях и сказал дочери:
— Говорил же я тебе, что не верю, будто родился кабаном тот кабан, что просил тебя в жёны?! Хорошо сделала ты, дочь моя, что меня послушалась.
А так как был он стар, а наследников у него не оставалось, сошёл он со своего царского трона и посадил на него зятя. И правили они, как правят цари, познавшие нужду, несчастья и всяческие испытания.
И если бы не померли они, то и сейчас жили бы в мире да царствовали.
А я коня оседлал и сказку вам рассказал…
 

j2244066_1463753482.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ 
11 февраля - Всемирный день больного 
 О'Генри 
 Последний лист 

 В небольшом квартале к западу от Вашингтон-сквера улицы перепутались и переломались в короткие полоски, именуемые проездами. Эти проезды образуют странные углы и кривые линии. Одна улица там даже пересекает самое себя раза два. Некоему художнику удалось открыть весьма ценное свойство этой улицы. Предположим, сборщик из магазина со счетом за краски, бумагу и холст повстречает там самого себя, идущего восвояси, не получив ни единого цента по счету! 
 И вот люди искусства набрели на своеобразный квартал Гринич-Виллидж в поисках окон, выходящих на север, кровель ХVIII столетия, голландских мансард и дешевой квартирной платы. Затем они перевезли туда с Шестой авеню несколько оловянных кружек и одну-две жаровни и основали «колонию». 
 Студия Сью и Джонси помещалась наверху трехэтажного кирпичного дома. Джонси — уменьшительное от Джоанны. Одна приехала из штата Мэйн, другая из Калифорнии. Они познакомились за табльдотом одного ресторанчика на Вольмой улице и нашли, что их взгляды на искусство, цикорный салат и модные рукава вполне совпадают. В результате и возникла общая студия. 
 Это было в мае. В ноябре неприветливый чужак, которого доктора именуют Пневмонией, незримо разгуливал по колонии, касаясь то одного, то другого своими ледяными пальцами. По Восточной стороне этот душегуб шагал смело, поражая десятки жертв, но здесь, в лабиринте узких, поросших мохом переулков, он плелся нога за ногу. 
 Господина Пневмонию никак нельзя было назвать галантным старым джентльменом. Миниатюрная девушка, малокровная от калифорнийских зефиров, едва ли могла считаться достойным противником для дюжего старого тупицы с красными кулачищами и одышкой. Однако он свалил ее с ног, и Джонси лежала неподвижно на крашеной железной кровати, глядя сквозь мелкий переплет голландского окна на глухую стену соседнего кирпичного дома. 
 Однажды утром озабоченный доктор одним движением косматых седых бровей вызвал Сью в коридор. 
 — У нее один шанс… ну, скажем, против десяти, — сказал он, стряхивая ртуть в термометре. — И то, если она сама захочет жить. Вся наша фармакопея теряет смысл, когда люди начинают действовать в интересах гробовщика. Ваша маленькая барышня решила, что ей уже не поправиться. О чем она думает? 
 — Ей… ей хотелось написать красками Неаполитанский залив. 
 — Красками? Чепуха! Нет ли у нее на душе чего-нибудь такого, о чем действительно стоило бы думать, например, мужчины? 
 — Мужчины? — переспросила Сью, и ее голос зазвучал резко, как губная гармоника. — Неужели мужчина стоит… Да нет, доктор, ничего подобного нет. 
 — Ну, тогда она просто ослабла, — решил доктор. — Я сделаю все, что буду в силах сделать как представитель науки. Но когда мой пациент начинает считать кареты в своей похоронной процессии, я скидываю пятьдесят процентов с целебной силы лекарств. Если вы сумеете добиться, чтобы она хоть раз спросила, какого фасона рукава будут носить этой зимой, я вам ручаюсь, что у нее будет один шанс из пяти, вместо одного из десяти. 
 После того как доктор ушел, Сью выбежала в мастерскую и плакала в японскую бумажную салфеточку до тех пор, пока та не размокла окончательно. Потом она храбро вошла в комнату Джонси с чертежной доской, насвистывая рэгтайм. 
 Джонси лежала, повернувшись лицом к окну, едва заметная под одеялами. Сью перестала насвистывать, думая, что Джонси уснула. 
 Она пристроила доску и начала рисунок тушью к журнальному рассказу. Для молодых художников путь в Искусство бывает вымощен иллюстрациями к журнальным рассказам, которыми молодые авторы мостят себе путь в Литературу. 
 Набрасывая для рассказа фигуру ковбоя из Айдахо в элегантных бриджах и с моноклем в глазу, Сью услышала тихий шепот, повторившийся несколько раз. Она торопливо подошла к кровати. Глаза Джонси были широко открыты. Она смотрела в окно и считала — считала в обратном порядке. 
 — Двенадцать, — произнесла она, и немного погодя: — одиннадцать, — а потом: — «десять» и «девять», а потом: — «восемь» и «семь» — почти одновременно. 
 Сью посмотрела в окно. Что там было считать? Был виден только пустой, унылый двор и глухая стена кирпичного дома в двадцати шагах. Старый-старый плющ с узловатым, подгнившим у корней стволом заплел до половины кирпичную стену. Холодное дыхание осени сорвало листья с лозы, и оголенные скелеты ветвей цеплялись за осыпающиеся кирпичи. 
 — Что там такое, милая? — спросила Сью. 
 — Шесть, — едва слышно ответила Джонси. — Теперь они облетают гораздо быстрее. Три дня назад их было почти сто. Голова кружилась считать. А теперь это легко. Вот и еще один полетел. Теперь осталось только пять. 
 — Чего пять, милая? Скажи своей Сьюди. 
 — Листьев. На плюще. Когда упадет последний лист, я умру. Я это знаю уже три дня. Разве доктор не сказал тебе? 
 — Первый раз слышу такую глупость! — с великолепным презрением отпарировала Сью. — Какое отношение могут иметь листья на старом плюще к тому, что ты поправишься? А ты еще так любила этот плющ, гадкая девочка! Не будь глупышкой. Да ведь еще сегодня доктор говорил мне, что ты скоро выздоровеешь… позволь, как же это он сказал?.. что у тебя десять шансов против одного. А ведь это не меньше, чем у каждого из нас здесь в Нью-Йорке, когда едешь в трамвае или идешь мимо нового дома. Попробуй съесть немножко бульона и дай твоей Сьюди закончить рисунок, чтобы она могла сбыть его редактору и купить вина для своей больной девочки и свиных котлет для себя. 
 — Вина тебе покупать больше не надо, — отвечала Джонси, пристально глядя в окно. — Вот и еще один полетел. Нет, бульона я не хочу. Значит, остается всего четыре. Я хочу видеть, как упадет последний лист. Тогда умру и я. 
 — Джонси, милая, — сказала Сью, наклоняясь над ней, — обещаешь ты мне не открывать глаз и не глядеть в окно, пока я не кончу работать? Я должна сдать иллюстрацию завтра. Мне нужен свет, а то я спустила бы штору. 
 — Разве ты не можешь рисовать в другой комнате? — холодно спросила Джонси. 
 — Мне бы хотелось посидеть с тобой, — сказала Сью. — А кроме того, я не желаю, чтобы ты глядела на эти дурацкие листья. 
 — Скажи мне, когда кончишь, — закрывая глаза, произнесла Джонси, бледная и неподвижная, как поверженная статуя, — потому что мне хочется видеть, как упадет последний лист. Я устала ждать. Я устала думать. Мне хочется освободиться от всего, что меня держит, — лететь, лететь все ниже и ниже, как один из этих бедных, усталых листьев. 
 — Постарайся уснуть, — сказала Сью. — Мне надо позвать Бермана, я хочу писать с него золотоискателя-отшельника. Я самое большее на минутку. Смотри же, не шевелись, пока я не приду. 
 Старик Берман был художник, который жил в нижнем этаже под их студией. Ему было уже за шестьдесят, и борода, вся в завитках, как у Моисея Микеланджело, спускалась у него с головы сатира на тело гнома. В искусстве Берман был неудачником. Он все собирался написать шедевр, но даже и не начал его. Уже несколько лет он не писал ничего, кроме вывесок, реклам и тому подобной мазни ради куска хлеба. Он зарабатывал кое-что, позируя молодым художникам, которым профессионалы-натурщики оказывались не по карману. Он пил запоем, но все еще говорил о своем будущем шедевре. А в остальном это был злющий старикашка, который издевался над всякой сентиментальностью и смотрел на себя, как на сторожевого пса, специально приставленного для охраны двух молодых художниц. 
 Сью застала Бермана, сильно пахнущего можжевеловыми ягодами, в его полутемной каморке нижнего этажа. В одном углу двадцать пять лет стояло на мольберте нетронутое полотно, готовое принять первые штрихи шедевра. Сью рассказала старику про фантазию Джонси и про свои опасения насчет того, как бы она, легкая и хрупкая, как лист, не улетела от них, когда ослабнет ее непрочная связь с миром. Старик Берман, чьи красные глаза очень заметно слезились, раскричался, насмехаясь над такими идиотскими фантазиями. 
 — Что! — кричал он. — Возможна ли такая глупость — умирать оттого, что листья падают с проклятого плюща! Первый раз слышу. Нет, не желаю позировать для вашего идиота-отшельника. Как вы позволяете ей забивать голову такой чепухой? Ах, бедная маленькая мисс Джонси! 
 — Она очень больна и слаба, — сказала Сью, — и от лихорадки ей приходят в голову разные болезненные фантазии. Очень хорошо, мистер Берман, — если вы не хотите мне позировать, то и не надо. А я все-таки думаю, что вы противный старик… противный старый болтунишка. 
 — Вот настоящая женщина! — закричал Берман. — Кто сказал, что я не хочу позировать? Идем. Я иду с вами. Полчаса я говорю, что хочу позировать. Боже мой! Здесь совсем не место болеть такой хорошей девушке, как мисс Джонси. Когда-нибудь я напишу шедевр, и мы все уедем отсюда. Да, да! 
 Джонси дремала, когда они поднялись наверх. Сью спустила штору до самого подоконника и сделала Берману знак пройти в другую комнату. Там они подошли к окну и со страхом посмотрели на старый плющ. Потом переглянулись, не говоря ни слова. Шел холодный, упорный дождь пополам со снегом. Берман в старой синей рубашке уселся в позе золотоискателя-отшельника на перевернутый чайник вместо скалы. 
 На другое утро Сью, проснувшись после короткого сна, увидела, что Джонси не сводит тусклых, широко раскрытых глаз со спущенной зеленой шторы. 
 — Подними ее, я хочу посмотреть, — шепотом скомандовала Джонси. 
 Сью устало повиновалась. 
 И что же? После проливного дождя и резких порывов ветра, не унимавшихся всю ночь, на кирпичной стене еще виднелся один лист плюща — последний! Все еще темнозеленый у стебелька, но тронутый по зубчатым краям желтизной тления и распада, он храбро держался на ветке в двадцати футах над землей. 
 — Это последний, — сказала Джонси. — Я думала, что он непременно упадет ночью. Я слышала ветер. Он упадет сегодня, тогда умру и я. 
 — Да бог с тобой! — сказала Сью, склоняясь усталой головой к подушке. — Подумай хоть обо мне, если не хочешь думать о себе! Что будет со мной? 
 Но Джонси не отвечала. Душа, готовясь отправиться в таинственный, далекий путь, становится чуждой всему на свете. Болезненная фантазия завладевала Джонси все сильнее, по мере того как одна за другой рвались все нити, связывавшие ее с жизнью и людьми. 
 День прошел, и даже в сумерки они видели, что одинокий лист плюща держится на своем стебельке на фоне кирпичной стены. А потом, с наступлением темноты, опять поднялся северный ветер, и дождь беспрерывно стучал в окна, скатываясь с низкой голландской кровли. 
 Как только рассвело, беспощадная Джонси велела снова поднять штору. 
 Лист плюща все еще оставался на месте. 
 Джонси долго лежала, глядя на него. Потом позвала Сью, которая разогревала для нее куриный бульон на газовой горелке. 
 — Я была скверной девчонкой, Сьюди, — сказала Джонси. — Должно быть, этот последний лист остался на ветке для того, чтобы показать мне, какая я была гадкая. Грешно желать себе смерти. Теперь ты можешь дать мне немного бульона, а потом молока с портвейном… Хотя нет: принеси мне сначала зеркальце, а потом обложи меня подушками, и я буду сидеть и смотреть, как ты стряпаешь. 
 Часом позже она сказала: 
 — Сьюди, надеюсь когда-нибудь написать красками Неаполитанский залив. 
 Днем пришел доктор, и Сью под каким-то предлогом вышла за ним в прихожую. 
 — Шансы равные, — сказал доктор, пожимая худенькую, дрожащую руку Сью. — При хорошем уходе вы одержите победу. А теперь я должен навестить еще одного больного, внизу. Его фамилия Берман. Кажется, он художник. Тоже воспаление легких. Он уже старик и очень слаб, а форма болезни тяжелая. Надежды нет никакой, но сегодня его отправят в больницу, там ему будет покойнее. 
 На другой день доктор сказал Сью: 
 — Она вне опасности. Вы победили. Теперь питание и уход — и больше ничего не нужно. 
 В тот же вечер Сью подошла к кровати, где лежала Джонси, с удовольствием довязывая ярко-синий, совершенно бесполезный шарф, и обняла ее одной рукой — вместе с подушкой. 
 — Мне надо кое-что сказать тебе, белая мышка, — начала она. — Мистер Берман умер сегодня в больнице от воспаления легких. Он болел всего только два дня. Утром первого дня швейцар нашел бедного старика на полу в его комнате. Он был без сознания. Башмаки и вся его одежда промокли насквозь и были холодны, как лед. Никто не мог понять, куда он выходил в такую ужасную ночь. Потом нашли фонарь, который все еще горел, лестницу, сдвинутую с места, несколько брошенных кистей и палитру с желтой и зеленой красками. Посмотри в окно, дорогая, на последний лист плюща. Тебя не удивляло, что он не дрожит и не шевелится от ветра? Да, милая, это и есть шедевр Бермана — он написал его в ту ночь, когда слетел последний лист. 

67070923_1290718305_0830c54220ed9fc4c299dbcc2b7e2828.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ 
14 февраля - Католический День святого Валентина (День всех влюблённых) 

Как Тристан нашел Изольду 
Валлийская легенда

После охоты на кабана Турх Труйта и прочих важных событий, как то: сражение с Черной Ведьмой, свадьба Килуха Прекрасного с дочерью Великана-из-Великанов - Олвен и гибель Великана-из-Великанов, на острове Британском настали мир и покой.
Король Артур отдыхал от славных подвигов и ратных дел, когда до него дошла весть, что Тристан, сын Тралуха, и Изольда - Лебединая Шея, жена Марка, сына Майрхьока, убежали на Север, в дубовые рощи Келидонские, как какие-нибудь безродные изгнанники.
Вместо крыши над головой у них густые ветви деревьев, вместо мягкой постели - зеленые листья. На завтрак, на обед и на ужин у них дичь лесная, а винный погреб - прозрачный ручей. Но нет для них ничего дороже их нежной любви, и год им кажется неделей, а неделя - вечным летом.
Следом за вестниками Марк и сам поспешил к королю Артуру с жалобой на Тристана.
- Мой господин,- сказал Марк королю,- мне неизвестно, на чьей ты стороне, но вспомни, что я тебе ближе по родству, чем Тристан, ибо я сын твоей сестры, а следовательно, твой родной племянник. И, стало быть, мне, а не ему пристало ждать от тебя помощи. Я оскорблен и требую отмщения! Выполни свой долг, мой повелитель!
- Это нетрудно сделать! - сказал король Артур.- Однако следует помнить, что Тристан - один из трех самых славных героев нашего острова.
- Мой господин,- возразил Марк,- этот позор пятнает не только мою честь, но и твою. Тристан - твой рыцарь, так неужто ты хочешь, чтобы все говорили, будто он выказывает тебе пренебреженье?
- Ну, это мы еще посмотрим! - сказал Артур.
В тот же день он созвал своих рыцарей, и они поскакали вместе с Марком на Север. Темной ночью они окружили со всех четырех сторон дубовые Келидонские рощи.
Тристан сладко спал, обнимая свою Изольду, и ничего не слыхал. А Изольда, как все женщины, была беспокойней и услышала лязг оружия и шепот бойцов, прятавшихся за каждым кустом, за каждым деревом. Она так задрожала в объятьях Тристана, что он проснулся.
Проснулся и спросил:
- Моя милая госпожа, отчего ты дрожишь, ведь я рядом с тобой?
- Не за себя боюсь,- отвечала Изольда,- но за тебя. Я слышу голоса со всех сторон. Наверное, эти люди пришли, чтобы тебя погубить.
- Разве ты не знаешь, моя госпожа,- громко сказал Тристан,- что судьбой предначертана смерть всякому, кто прольет хоть каплю моей крови? А кроме того, среди этих людей много моих верных друзей - и честный Кай, и свирепый Бедуйр, и обходительный Гвалхмай, и мои названые братья, которые, как и я, служат нашему королю Артуру.
И Тристан с нежной заботой спрятал Изольду в дупле старого дуба, а вечнозеленые листья плюща, падуба и растущего рядом тиса надежно укрыли ее от чужих глаз. Потом он взял в руки свой молнии подобный меч, надел на спину щит, подобный тяжелой грозовой туче, и кинулся туда, откуда громче раздавались голоса и лязг оружия.
Ветви раздвинулись, и перед Тристаном предстал сам Марк, окруженный своими рыцарями.
- Достойный муж,- сказал ему Тристан,- мы, кажется, с тобою в ссоре. Бери свой меч, и мы сейчас решим, кто прав, кто виноват.
Не тут-то было. Марк кликнул своих людей и велел им схватить Тристана, связать и доставить ко двору короля Артура. Но рыцари возмутились.
- Позор на наши бороды,-сказали они,-если мы станем биться за господина, который сам отказался от битвы!
И они отпустили Тристана с миром. И опять пришел Марк к королю Артуру с жалобой на Тристана.
- Что ж,- сказал Артур,- я так и думал, что это случится. Остается одно: наслать на Тристана наших лучших арфистов, чтобы смягчить его сердце. А следом отправить к нему поэтов и менестрелей, чтобы от их похвал и славословий Тристан сменил гнев на милость. Вот тогда мы с ним и поговорим.
Так и сделали.
Когда чудесные звуки арфы наполнили Келидонские рощи, и смолкли птицы, и замерли деревья, ее заслушавшись, сердце Тристана смягчилось.
Он кликнул музыкантов и щедро наградил их золотом и серебром.
Следом за арфами Тристан услышал прекраснейших поэтов и менестрелей. Их песни и слова пленили Тристана и Изольду.
Тристан снял с шеи золотую цепь, украшенную рубинами и жемчугами, и подарил ее главному певцу-поэту, а остальных щедро наградил золотом и серебром.
Так был укрощен его гнев, так пробудились в нем восторг и восхищение. И тогда пред ним предстал Гвалхмай с посланием от короля Артура.
Речи Гвалхмайя были столь обходительны, что Тристан им внял и поехал следом за Гвалхмайем ко двору короля.
Тристан и Марк поклялись хранить мир, пока справедливый королевский суд не рассудит их,- так повелел король Артур.
Но сначала Артур с каждым из них завел беседу, чтобы спросить, не откажется ли тот или другой от леди Изольды по своей воле. Нет, ни тот, ни другой отказываться не хотели.
И тогда король Артур сказал им свое последнее слово: 
- Пока зеленеют на деревьях листья, Изольда будет принадлежать одному из вас, а когда опадут листья - другому. Первым выбирать будет Марк, сын Майрхьона!
- Благодарю тебя, господин мой, - обрадовался Марк. - Выбрать нетрудно!
И он сказал, что пусть Изольда будет ему женой, когда нет листьев на деревьях: ведь зимой время тянется дольше, дни короче, зато ночи длинней.
Король Артур поехал со своими рыцарями в Келидонские рощи и сообщил Изольде свое решение и выбор Марка.
- Мой господин и повелитель! - воскликнула Изольда. - Благослови господь твой справедливый суд!
- Как так? - удивился король.
В ответ Изольда пропела:

 Три дерева в нашем растут лесу:
Плющ, падуб и красный тис.
Листвы не теряют они зимой
- Теперь Тристан навсегда будет мой
!

Вот как Марк потерял, а Тристан нашел свою Изольду.
 

iIJOQjAZ3gAkjJYW_0ieu-3zPUquPPSENYZVm2NjgqGW_FdgbSfyAImVHiAwM5dweqyTWlMrZSfdxDbSr-rtSKZc7E5un2T79eeQkXCk3mg.jpg

Edited by Chanda
исправление опечатки

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ 
17 февраля - День спонтанного проявления доброты 

Золотая черепаха 
Лаосская народная сказка

Давным-давно жили на свете старик со старушкой. Дожили они до преклонных лет, а детей у них так и не было. Старик ходил на охоту, возился в огороде, забирался в горы - сеял на горном склоне кукурузу. Старушка ткала ткани, стряпала немудреную еду да ловила вершей рыбу.
Как-то раз поставила старушка вершу, но на другое утро в ней оказалась не рыба, а золотая черепаха. Была эта черепаха удивительной красоты. Долго думала старушка, как ей быть, а потом взяла да и отпустила черепаху на волю. Вершу она поставила у другой излучины реки. Через день старушка опять вытащила из воды вершу, глядит, в ней снова та же самая золотая черепаха шевелится. Добрая старушка еще раз пустила черепаху в воду. Но прошло несколько дней, черепаха опять оказалась в верше.
- Послушай, добрая женщина,- заговорила вдруг золотая черепаха человеческим голосом,- отнеси меня к себе в дом, я тебе еще очень пригожусь.
- Будь по-твоему, отнесу я тебя домой, буду кормить-поить. Глядишь, в доме станет не так сиротливо. А мы со стариком будем тебя любить и лелеять вместо родного дитяти.
Вернулся старик с горного поля, видит, в доме золотая черепаха. Очень обрадовался старый. С того дня стали старики заботиться о золотой черепахе, ухаживать за ней, а та очень к ним привязалась и вела себя как разумное и послушное дитя. При случае она давала старику и старушке советы, да такие толковые - просто на удивление! Золотая черепаха была мудра, а еще умела она предсказывать все, что будет, наперёд. Хорошо, спокойно и радостно зажили теперь старики.
Однажды золотая черепаха говорит старику:
- Батюшка, не минет и нескольких дней, как случится большое наводнение, хлынет вода на поля, затопит и наш дом, и даже деревья, что вокруг растут. Вам, батюшка, надо немедля нарубить хорошего бамбука да плот смастерить, а ещё надо еды про запас заготовить.
Знал старик, что золотая черепаха никогда зря ничего не сболтнёт, а потому не мешкая принялся вязать большой плот. Не прошло и семи дней, как плот был готов, и в тот же день с небес обрушился страшный ливень, река вышла из берегов, вода затопила поля. Быстрый поток унес лодки. Уцелели лишь те, что были крепко привязаны к деревьям у берега. А вода все прибывала и прибывала. Дома, за ними и деревья постепенно стали скрываться под водой. Погибали во множестве люди и звери.
И тогда золотая черепаха сказала старикам:
- Батюшка и матушка, позвольте мне нырнуть на дно, там я стану смотреть, чтобы наш плот был накрепко привязан. Пока я буду под водой, вы ни о чём не тревожьтесь, сидите себе спокойно на плоту. А если я вам понадоблюсь, только дёрните за верёвку, тотчас к вам выплыву.
Старик со старушкой по очереди присматривали за плотом. Очень они боялись, как бы бурлящая вода не разнесла его в щепы. Вдруг откуда-то приплыл тигр. Увидел он добротный плот, взмолился:
- Сжальтесь надо мной, добрые люди, спасите меня от смерти на дне пучины, буду вам благодарен до самой смерти.
Заволновались старик со старушкой, не знают, как быть. Дёрнули они за верёвку, золотая черепаха выплыла тотчас наверх. Спрашивает её старик:
- Скажи, милая, как нам быть? Просится тигр на плот, молит, чтоб выручили его из беды. А мы знать не знаем, спасать таких свирепых тварей, как тигр, или нет.
- Спасите тигра,- молвила золотая черепаха и нырнула на дно.
Вскоре появилась возле плота громадная змея.
- Добрые люди,- взмолилась она,- возьмите меня на плот, спасите, а уж я в долгу не останусь, век буду вам благодарна.
Старик со старушкой снова дёрнули за верёвку, и на этот раз золотая черепаха сразу же выплыла наверх.
- И эту ползучую тварь надо пожалеть,- сказала она и тотчас скрылась в воде.
Старик со старушкой послушались золотую черепаху и пустили змею на плот. На другой день к плоту подплыл человек. Уцепился он за плот и взмолился:
- Силы мои на исходе. Не дайте мне, несчастному, погибнуть, помогите забраться на плот, а уж я постараюсь отплатить вам добром.
Старик со старушкой снова дёрнули за верёвку, опять позвали черепаху и ещё раз спросили у неё совета. Выплыла золотая черепаха и сказала:
- Никак нельзя бросить человека в беде, помогите ему. А через семь дней вода схлынет, опять пойдём на поле, опять кукурузу растить станем.
Через семь дней вода и вправду схлынула. Тигр, змея и человек поблагодарили старика со старушкой и золотую черепаху за их доброту да и отправились кто куда. На прощание пообещали тигр, змея и человек непременно заглянуть при случае к старикам в гости.
Схлынула великая вода, опять стали плодоносить поля. Всё пошло как и прежде.
И вот однажды принцесса, дочь короля Лаоса, отправилась навестить государыню соседней страны. Пришлось ей заночевать в густом лесу, приказала она разбить шатры прямо под деревьями. А владыкой этого леса был тот самый тигр, которого спасли во время наводнения старик и старушка. В полночь тигр незаметно подобрался к шатрам, похитил у принцессы все её драгоценности - золото, серебро, каменья - и спрятал в тайнике. Наутро узнали стражники о пропаже, бросились искать вора, да только найти его им так и не удалось.
Пришёл тигр в гости к старику со старушкой и выложил перед ними украденные драгоценности.
- Примите моё скромное подношение. Это за то, что вы спасли меня от смерти,- сказал тигр.
Старикам и в голову не пришло, что драгоценности эти похищены у принцессы. Они с радостью приняли подарок и положили в доме на самом видном месте.
Вскоре после этого проведать стариков явился человек, тот самый, кому они не дали утонуть в наводнение. Увидел он драгоценности и поспешил откланяться. Побежал в столицу, во дворец да немедля доложил об увиденном королю. Схватили старика со старушкой и заточили в темницу.
Приползла змея проведать своих спасителей, глядит, в доме одна золотая черепаха осталась. Она и рассказала змее о несчастье, которое стряслось со стариками. Выслушала змея золотую черепаху, тотчас поползла к королевскому дворцу, пролезла в покои королевы. Та как раз спала крепким сном. Изловчилась змея и ужалила королеву прямо в веко: несчастная королева тут же и окривела на один глаз. От горя и боли рыдала она день и ночь.
Повелел король созвать лекарей со всего королевства и даже из соседних стран, но никому так и не удалось исцелить королеву.
Тогда повелел король созвать весь народ, и опять, как ни старались люди, никто не смог помочь королеве. Дошла наконец очередь до старика со старушкой. Повелел король привести их из темницы во дворец.
А надо сказать, что ещё раньше змея пробралась к ним в темницу и предусмотрительно научила, как им быть. "Возьмите этот корень, - сказала змея старикам. - Он помогает от змеиных укусов. Идите смело во дворец и вы спасёте королеву от недуга".
Так оно и случилось. Пришли старик со старушкой во дворец и исцелили королеву. Стала она, как и прежде, смотреть на мир обоими глазами. Очень обрадовался король и пожаловал старику и старушке полкоролевства. С тех пор они славно зажили в своих владениях.
 

bedd85fe36f92bf9288d87a48e3bbfff.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ 
 23 февраля – православный Валентинов день, а также в России День защитника отечества, по старому – День советской армии и военно-морского флота 

Солдат и смерть
Русская народная сказка

Прошло срочное время, отслужил солдат службу королю и стал проситься на родину с родными повидаться. Сначала было король не пускал его, но потом согласился, наделил его златом-серебром и отпустил его на все четыре стороны.
Вот получил солдат отставку и пошел с товарищами прощаться, а товарищи и говорят ему:
— Неужели на простинах не поднесешь, а прежде ведь мы хорошо жили?
Вот солдат и начал подносить своим товарищам; подносил-подносил — глядь, а денег-то осталось у него только пять пятаков.
Вот идет наш солдат. Близко ли, далеко ли, видит: стоит в сторонке кабачок; зашел солдат в кабачок, на копейку выпил, на грош закусил и пошел далее. Прошел немного, встретилась ему старуха и стала милостыню просить; солдат и подал ей пятак. Прошел опять немного, смотрит, а та же старуха опять идет навстречу и просит милостыню; солдат подал другой пятак, а сам дивуется: как это старуха опять очутилась впереди? Смотрит, а старуха опять впереди и просит милостыню; солдат и третий пятак подал.
Прошел опять с версту. Смотрит, а старуха опять впереди и просит милостыню. Разозлился солдат, не стерпело ретивое, выдернул тесак да и хотел было раскроить ей голову, и только лишь замахнулся, старуха бросила к его ногам котомку и скрылась. Взял солдат котомку, посмотрел-посмотрел да и говорит:
— Куда мне с этой дрянью? У меня и своей довольно!
И хотел было уж бросить — вдруг, откуда ни возьмись, явились перед ним, как из земли, два молодца и говорят ему:
— Что вам угодно?
Солдат удивился и ничего не мог им сказать, а потом закричал:
— Что вам от меня надобно?
Один из них подошел поближе к служивому и говорит:
— Мы служители твои покорные, но слушаемся не тебя, а вот этой волшебной сумочки, и если тебе что нужно, приказывай.
Солдат думал, что все это ему грезится, протер глаза, решился попробовать да и говорит:
— Если ты говоришь правшу, то я приказываю тебе, чтобы сейчас же была койка, стол, закуска и трубка с табаком!
Не успел солдат еще и кончить, а уж все и явилось, как будто с неба упало. Выпил солдат, закусил, повалился на койку и закурил трубку.
Полежал он так довольно времени, потом махнул котомочкой и, когда явился молодец (служитель котомочки), солдат и говорит ему:
— А долго ли я буду здесь лежать на этой койке и курить табак?
— Сколько угодно, — сказал молодец.
— Ну так убери все, — сказал солдат и пошел дальше.
Вот шел он после этого, близко ли, далеко ли, и пришел к вечеру в одну усадьбу, и тут славный барский дом. А барин в этом доме не жил, а жил в другом — в хорошем-то доме черти водились. Вот и стал солдат у мужиков спрашивать:
— Где барин живет?
А мужики и говорят:
— Да что тебе в нашем барине?
— Да ночевать бы надо попроситься!
— Ну, — говорят мужики, — только поди, так он уж отправит тебя чертям на обед!
— Ничего, — говорит солдат, — и с чертями разделаться можно. А скажите, где барин-то живет?
Мужики показали ему барский дом, и солдат пошел к нему и стал у него ночевать проситься. Барин и говорит:
— Пустить-то я, пожалуй, и пущу, да только у меня там не тихо!
— Ничего, — говорит солдат.
Вот барин и повел солдата в хороший дом, а как привел, солдат махнул своей волшебной сумочкой и, когда явился молодец, велел приготовить стол на двух человек. Не успел барин повернуться, а уж и явилось все. Барин, хоть и богат был, а такой закуски никогда еще у него не бывало! Стали они закусывать, а барин и украл золотую ложку. Кончили закуску, солдат махнул опять котомочкой и велел убрать все, а молодец говорит:
— Я не могу убрать — не все на столе.
Солдат посмотрел да и говорит:
— Ты, барин, для чего ложку взял?
— Я не брал, — говорит барин.
Солдат обыскал барина, отдал ложку лакею, а сам и начал благодарить барина за ночлег, да так его изрядно помял, что барин со злости запер на замок все двери.
Солдат запер все окна и двери из других покоев, закрестил их и стал чертей дожидаться.
Около полуночи слышит, что кто-то у дверей пищит. Подождал еще солдат немного, и вдруг набралось столько нечистой силы и подняли такой крик, что хоть уши затыкай! Один кричит:
— Напирай, напирай!
А другой кричит:
— Да куда напирать, коли крестов наставлено!..
Солдат слушал, слушал, а у самого волосы дыбом встают, даром что нетрусливого десятка был. Наконец и закричал:
— Да что вам тут от меня надо, босоногие?
— Пусти! — кричат ему из-за двери черти.
— Да на что я вас пущу сюда?
— Да так, пусти!
Солдат посмотрел кругом и увидел в углу мешок с гирями, взял мешок, вытряхнул гири да и говорит:
— А что, много ли вас, босоногих, войдет ко мне в мешок?
— Все войдем, — говорят ему из-за двери черти.
Солдат наделал на мешке крестов углем, притворил немного двери да и говорит:
— Ну-ка, я посмотрю, правду ли вы говорили, что все войдете?
Черти все до одного залезли в мешок, солдат завязал его, перекрестил, взял двадцатифунтовую гирю и давай по мешку бить. Бьет, бьет да и пощупает: мягко ли?
Вот видит солдат, что наконец мягко стало, отворил окно, развязал мешок да и вытряхнул чертей вон. Смотрит, а черти все изуродованы, и никто с места не двигается.
Вот солдат как крикнет:
— А вы что тут, босоногие, разлеглись? Другой бани, что ли, дожидаетесь, а?
Черти все кое-как разбежались, а солдат и кричит им вдогонку:
— Еще придете сюда, так я вам не то еще задам!
Наутро пришли мужики и отворили двери, а солдат пришел к барину и говорит:
— Ну, барин, переходи теперь в тот дом и не бойся уж ничего, а мне за труды надо на дорогу дать!
Барин дал ему сколько-то денег, и солдат пошел себе дальше.
Вот шел и шел он так долгонько, и до дому уже недалеко осталось, всего три дня ходьбы! Вдруг повстречалась с ним старуха, такая худая да страшная, несет полную котомочку ножей, да пил, да разных топориков, а косой подпирается. Загородила она ему дорогу, а солдат не стерпел этого, выдернул тесак да и закричал:
— Что тебе надо от меня, старая? Хочешь, тебе голову раскрою?
Смерть (это была она) и говорит:
— Я послана господом взять у тебя душу!
Вздрогнуло солдатское сердце, упал он на колени да и говорит:
— Смилуйся, матушка смерть, дай мне сроку только три года; прослужил я королю свою долгую солдатскую службу и теперь иду с родными повидаться.
— Нет, — говорит смерть, — не видаться тебе с родными и не дам тебе сроку три года.
— Дай хоть на три месяца.
— Не дам и на три недели.
— Дай хоть на три дня.
— Не дам тебе и на три минуты, — сказала смерть, махнула косой и уморила солдата.
Вот очутился солдат на том свете да и пошел было в рай, да его туда не пустили: недостоин, значит, был. Пошел солдат из раю да и попал в ад, а тут прибежали к нему черти да и хотели было в огонь тащить, а солдат и говорит:
— Вам что надо от меня? Ах вы, босоногие, или позабыли уж барскую баню, а?
Черти все побежали от него, а сатана и кричит:
— Вы куда, детки, побежали-то?
— Ой, батька, — говорят ему чертенята, — ведь солдат-то тот здесь!
Как услыхал это сатана, да и сам побежал в огонь.
Вот солдат походил, походил по аду — скучно ему стало; пошел в рай да и говорит господу:
— Господи, куда ты меня пошлешь теперь? Раю я не заслужил, а в аду все черти от меня убежали; ходил я, ходил по аду, скучно стало, да и пошел к тебе, дай мне службу какую-либо!
Господь и говорит:
— Поди, служба, выпроси у Михаила-архангела ружье и стой на часах у райских дверей!
Пошел солдат к Михаилу-архангелу, выпросил у него ружье да и стал на часы к райским дверям.
Вот стоял он так, долго ли, коротко ли, и видит, что идет смерть, да и прямо в рай. Солдат загородил ей дорогу да и говорит:
— А тебе что там надобно, старая? Пошла прочь! Господь без моего доклада никого не примет!
Смерть и говорит:
— Я пришла к господу спросить, каких на этот год велит людей морить.
Солдат и говорит:
— Давно бы так, а то лезешь не спросясь, а разве не знаешь, что и я что-либо да значу здесь; на-ка ружье-то подержи, а я схожу спрошу.
Пришел служивый в рай, а господь и говорит:
— Зачем ты, служба, пришел?
— Пришла смерть, господи, и спрашивает: каких ты на следующий год велишь людей морить?
Господь и говорит:
— Пусть морит самых старых!
Пошел солдат назад да и думает:
Самых старых велит господь людей морить; а что, если у меня отец еще жив, ведь она его уморит, как и меня. Так ведь, пожалуй, я и не повидаюсь больше. Нет, старая, ты не дала мне вольготушки на три года, так поди-ка погрызи дубы!
Пришел да и говорит смерти:
— Смерть, господь велел тебе на этот раз не людей морить, а дубы грызть, такие дубы, которых старее нет!
Пошла смерть старые дубы грызть, а солдат взял у ней ружье и стал опять у райских дверей ходить.
Прошел на белом свете год, смерть опять пришла спросить, каких на этот год велит ей господь людей морить.
Солдат отдал ей ружье, а сам и пошел к господу спросить, каких на этот год велит смерти людей морить. Господь велел морить самых матерых, а солдат опять и думает:
А ведь у меня там есть еще братья да сестры и знакомых много, а смерть как уморит, так мне с ними и не повидаться больше! Нет, пусть же и другой год погрызет дубов, а там, быть может, нашего брата-солдата и миловать станет!
Пришел да и послал смерть грызть самые ядреные, матерые дубы.
Прошел и другой год, пришла смерть на третий раз. Господь велел ей морить самых молодых, а солдат послал ее молодые дубы грызть.
Вот, как пришла смерть на четвертый раз, солдат и говорит:
— Ну тебя, старую, поди, коли нужно, сама, а я не пойду: надоела!
Пошла смерть к господу, а господь и говорит ей:
— Что ты, смерть, худая такая стала?
— Да как худой-то не быть, целых три года дубы грызла, все зубы повыломала! А не знаю, за что ты, господи, на меня так прогневался?
— Что ты, что ты, смерть, — говорит ей господь, — с чего ты взяла это, что я посылал тебя дубы грызть?
— Да так мне солдат сказал, — говорит смерть.
— Солдат? Да как он смел это сделать?! Ангелы, подите-ка, приведите ко мне солдата!
Пошли ангелы и привели солдата, а господь и говорит:
— С чего ты взял, солдат, что я велел смерти дубы грызть?
— Да мало ей, старой, этого! Я просил у ней вольготушки только на три года, а она не дала мне и три часа. Вот за это-то я и велел ей три года дубы грызть.
— Ну, так поди-ка теперь, — говорит господь, — да откармливай-ка ее три года. Ангелы! Выведите его на белый свет!
Вывели ангелы солдата на белый свет, и очутился солдат на том самом месте, где уморила его смерть.
Видит солдат какой-то мешок, взял он мешок да и говорит:
— Смерть! Садись в мешок!
Села смерть в мешок, а солдат взял еще палок да каменья положил туда, да как пошагал по-солдатски, а у смерти только косточки хрустят!
Смерть и говорит:
— Да что ты, служивый, потише!
— Вот еще, потише, еще чего скажешь, а по-моему, так: сиди, коли посажена!
Вот шел он так два дня, а на третий пришел к свату-целовальнику да и говорит:
— Что, брат, дай выпить; все деньги прожил, а я тебе на днях занесу, вот тебе мой мешок, пусть у тебя полежит.
Целовальник взял у него мешок да и бросил под стойку. Пришел солдат домой, а отец еще жив. Обрадовался, а еще больше обрадовались родные.
Вот жил так солдат и здорово и весело целый год.
Пришел солдат в тот кабак и стал спрашивать свой мешок, а целовальник едва и отыскал его. Вот солдат развязал мешок да и говорит:
— Смерть, жива ли ты?
— Ой, — говорит смерть, — едва не задохлась!
— Ну ладно, — говорит солдат.
Открыл табакерку с табаком, понюхал да и чихнул.
Смерть говорит:
— Служивый, дай-ка мне!
Она все просила, что увидит у солдата.
Солдат и говорит:
— Да что, смерть, ведь тебе мало одной щепотки, а поди сядь в табакерку да и нюхай сколько захочешь.
Только что смерть залезла в табакерку, солдат захлопнул да и носил ее целый год. Потом он опять отворил табакерку да и говорит:
— Что, смерть, нанюхалась?
— Ой, — говорит смерть, — тяжело!
— Ну, — говорит солдат, — пойдем, я теперь покормлю тебя!
Пришел он домой да и посадил ее за стол, а смерть ела да ела за семерых. Рассердился солдат и говорит:
— Ишь, прорва, за семерых съела! Эдак тебя не наполнишь, куда я денусь с тобой, проклятая?
Посадил ее в мешок да и понес на кладбище; вырыл в сторонке яму да и закопал ее туда.
Вот прошло три года, господь вспомнил про смерть и послал ангелов ее отыскивать. Ходили, ходили ангелы по миру, отыскали солдата да и говорят ему:
— Куда ты, служивый, смерть-то девал?
— Куда девал? А в могилу зарыл!
— Да ведь господь ее к себе требует, — говорят ангелы.
Пришел солдат на кладбище, разрыл яму, а смерть там уж чуть-чуть дышит. Взяли ангелы смерть и принесли ее к господу, а он и говорит:
— Что ты, смерть, такая худая?
Смерть и рассказала господу все, а он и говорит:
— Видно, тебе, смерть, от солдата не хлебы, поди-ка кормись сама!
Пошла опять смерть по миру, да только того солдата больше не посмела морить.
 

23474_original.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ 
1 марта - Праздник прихода весны

Беспалов В. И.

Мороз и Зима

После свадьбы Мороз и Зима не жалели ни сил, ни времени, дружно построили ледяной терем, сугробом пышным его прикрыли, украсили весёлыми гирляндами снежинок, ледяными цветами. Комнаты столами, шкафами, лавками забили, шкафы – хрустальными блюдами, серебряными ковшами, тяжёлые поставцы кружками и чашками набили. Богатому терему и богатые наряды! Недоедали, недосыпали - шубы серебряные, ожерелья жемчужные, подвески алмазные приобретали.
А когда всё сделали, оглянулись - ни детей, ни знакомых, ни друзей. Не на кого посмотреть, не с кем словом перемолвиться, некуда сходить. Скучно стало, друг на друга уставились: кто это? Зачем в тереме?
Посмотрел Мороз на Зиму пасмурным днём, сказал с досадой:
- Вырядилась! Я трудился, спину ломал, а на неё любо-дорого поглядеть! Кофта не кофта, платье не платье, шуба не шуба, кругом узорочье алмазное!
Посмотрела Зима на Мороз тучей, охнула:
- Расселся! Я трудилась, руки ломала, а он знай себе стены подпирает!
- Это ты-то работала? - вскипел Мороз бураном. - Убиралась бы подобру - поздорову!
- Уж не ты ли работал? - вскинулась Зима вьюгой. - Убирался бы сам подобру-поздорову!
- И уйду! - рассвирепел Мороз январём. - Только всё своё заберу!
- И уйду, - заметелила Зима февралём. - Только всё своё заберу!
Ну а когда всё врозь - не удержится в стене и гвоздь.
Не стало ни ледяного терема, ни сугроба пышного, ни весёлых снежинок, ни ледяных цветов, ни узорочья хрустального.
Не стало ни самой Зимы, ни самого Мороза.
На просторе в драной шубёнке, в рваных галошах Март стал попрыгивать по мокрым сугробцам, пощёлкивать ледяными стекляшками - Весну, озорник, вышел встречать.
 

j207115_1366457574.jpg

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ 
1 марта - Всемирный день кошек

Владимир Славущев

По объявлению
Триптих
Посвящается Камилу Набиеву


МУЖИК ВСЕГДА В ЦЕНЕ

«О себе: добрый, покладистый, интеллигентный. Вынужден жить в подвале дома № 20 по ул. Жуковского (первый подъезд от магазина “Русь”). Где жил раньше — не помню и, честно говоря, помнить не хочу. Жду, надеюсь. Василий».
Прочитав несколько раз это объявление в местной газете, Тамара Ивановна Сигареткина, бездетная вдова пятидесяти восьми лет, от которой к тому же полгода назад ушел сожитель — молодой мужик, которому (ну по всему!) надо было как-то перебиться с жильем, решилась: «Надо пойти посмотреть. Интеллигентный, покладистый… Пьет, конечно, раз ничего не помнит. А может, потеря памяти… как ее? Амнезия, что ли… Сейчас у многих. Вон Надька Холина не помнит, сколько при советской власти колбаса стоила. Врет, зараза… Как же ему там зимой-то в подвале, интеллигентному?.. Но не окончательно же потерялся в жизни, наверно, — на объявление-то денег нашел…»
Время Тамара Ивановна выбрала самое безлюдное, тихое — после четырех часов: и темнеет уже, и с работы еще никто не идет. Уложив в сумку бутылку пива, соленых огурцов, нарезанного черного хлеба и вчерашнего винегрета, Тамара Ивановна отправилась. Вы-шла за калитку и огляделась: никого из соседок на улице не было — хорошая примета! Магазин «Русь» — пешком минут двадцать, но что это были за минуты! — вечность. «А вдруг его нет? А вдруг пьяный? И зачем он мне? Только что этот… паразит ушел… Но ведь интеллигентный же, к тому же обидели — вон, помнить ничего не хочет… А в заборе дырка — чужие собаки все время пролазят. Из-под плинтуса в маленькой комнате что-то стало сильно дуть…»
Уже почти стемнело, когда Тамара Ивановна подошла к дому № 20 на Жуковского. У подъезда никто не сидел, кодового замка в пятиэтажках отродясь не бывало, и Тамара Ивановна как бы индифферентно зашла в указанный первый подъезд. Свет, конечно, не горел, но она захватила с собой фонарик. Оглянувшись и прислушавшись, не идет ли кто, Тамара Ивановна приступила к спуску в подвал по железной, сваренной из металлического прутка лестнице.
В подвале пахло сыростью, кошками и еще чем-то техническим — в общем, подвалом. Тамара Ивановна повела лучом фонарика — подвал был огромен, во всю длину дома, здесь проходили трубы отопления, лежали какие-то провода, обломки мебели. «Да, бомжатник хоть куда. Господи, а ну как он здесь не один, а их много!..» — вдруг осенило Тамару Ивановну, но она храбро позвала:
— Василий! Василий!..
Наверху в подъезде хлопнула дверь, и кто-то сбегал по ступенькам. Тамара Ивановна вы-ключила фонарик, чтобы ее не заметили, и осталась в кромешной темноте. Хлопнула входная дверь, по трубам журчала вода — больше ничего слышно не было. Она опять включила фонарик.
— Василий, Василий!.. — чуть громче позвала она. — Отзовитесь! Я по объявлению, не бойтесь!..
Хлопнула входная дверь, но никто не поднимался, и Тамара Ивановна испугалась: если это Василий, то почему не спускается, а если нет… Кто-то потоптался у подвальной двери, даже открыл ее, но потом, кажется, вышел из подъезда.
«У-фф! Все, больше не могу, со страху помру», — сказала себе Тамара Ивановна, опять включила фонарик и ступила на металлическую лестницу.
— Василий!.. — позвала она в последний раз и выбралась из подвала.
«Вот дура! — ругала она себя по дороге. — Мало мне страданий от мужиков, бомжа себе нашла. Хорошо хоть никому ничего не сказала, засмеяли бы! Но ведь интеллигентный, может и правда добрый… Таким всегда от жизни достается. Надо завтра еще раз сходить, пораньше только».
Придя домой, Тамара Ивановна выпила рюмочку с холоду и со страху, закусила приготовленным для Василия винегретом и включила телевизор. Газета с объявлением от «доброго, покладистого, интеллигентного» как раз лежала на телевизоре. Тамара Ивановна взяла ее, чтобы еще раз прочитать призывное «Жду, надеюсь», и взгляд ее уперся во второй абзац объявления, на который она почему-то не обратила внимания. А второй абзац гласил: «Порода моя — шотландская вислоухая, окрас — бежевый, глаза — янтарные».
— Тьфу! — плюнула Тамара Ивановна. — Все вы, мужики, сволочи!

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

«О себе: добрый, покладистый, интеллигентный. Вынужден жить в подвале дома № 20 по улице Жуковского (первый подъезд от магазина “Русь”). Где жил раньше — не помню и, честно говоря, помнить не хочу. Жду, надеюсь. Василий.
Порода моя — шотландская вислоухая, окрас — бежевый, глаза — янтарные».
Прочитав это объявление, электрик на станции техобслуживания Кирилл Благодёров хмыкнул — объявление его заинтересовало. «Во, шотландская вислоухая… А дочка, кажется, такую и хотела… Или бобтейла, что ли? Один хрен, породистый. Стоит немерено. А тут на халяву. Надо ехать, а то кто-нибудь заберет еще. Как раз на день рождения получится». День рождения дочки — десять лет — был через неделю, но чего уж тут!..
— Игорь, — сказал он хозяину, — я тут сгоняю недалеко.
—Через час менты приедут, чего-то у них там с зажиганием…
— Успею.
Кирилл отправился. «(Слово удалено системой), — вспомнил он по дороге, — фонарик из бардачка выложил, там же темень в подвале. Да ладно, не найду — ну и ладно».
У подъезда никто не сидел, а жаль, можно было бы спросить про кота-то, может, уже за-брал кто — бабки ведь все знают.
Кирилл хорошо знал, как устроены эти пятиэтажки, сам в детстве в такой жил и по подвалам лазил, так что, распахнув подвальную дверь — для освещения, стал спускаться по железной, сваренной из металлического прутка лестнице. Вот пахнуло сыростью, кошками, чем-то техническим — Кирилл хорошо помнил этот запах. Но что-то было и необычное. «Как будто бомжи живут», — подумал Благодёров и позвал:
— Вась-Вась-Вась! Васька!..
Где-то в темноте кто-то мяукнул, и Кирилл опять позвал:
— Васька, Васька!..
Он ступил еще шаг в темноту — и… его вдруг схватили и заломили руки за спину, — похоже, двое.
«Все, сейчас разденут, оберут, а то и живой не уйду, — подумал он, даже не испугавшись — так обалдел. — Ха, так деньги в машине, слава богу».
— Попался, кошатник, — сказал один из держащих за руки. — Деньги давай!
— Да денег-то сотни две.
— Ого! Четыре пузыря. Давай!
— Да руки же!..
— Обшарь его, Катюха.
— Так у вас и баба? — обрадовался Благодёров: может, пронесет?..
— Баба, баба. Бабы у нас тоже есть.
— Да не надо шарить. В куртке, во внутреннем кармане.
Чья-то рука пролезла внутрь, вытянула деньги и выгребла мелочь. Кирилл во время этой процедуры боялся дышать, так загустел воздух вокруг.
— Больше нет? — спросил все тот же голос.
— Нет.
— Ну иди себе по холодку. Сюда иди, вот так, вот тут ступеньки.
— Слушайте, господа бомжи, — вдруг осенило Кирилла, — так это вы объявление дали?
— Мы.
— Так оно ж денег стоит!
— Не-а, бесплатное. О животных — бесплатное.
— Ладно. А если я сейчас ментов приведу? 
— Не приведешь. Мы, во-первых, прямо сейчас идем в магаз, во-вторых, ты нас не видел и мы тебя не знаем, в-третьих, все менты нас знают, а потом, у Катюхи сегодня день рождения — надо ее пожалеть. Она же все и обмозговала.
— Ха-ха! — раздался женский голос. — Еле породу вспомнила, ха!
— Ну, с днем рождения тебя, Катя! Пишешь ты очень завлекательно, — сказал Кирилл и стал подниматься по ступеням. — А постойте-ка, — вдруг оглянулся он в темноту, — а что, кот-то есть на самом деле или как?
— Да подбросили тут какого-то, — ответили снизу. — Суки какие-то хвост у него оторвали и бросили.
— Хвост оторвали?! А где он сейчас?
— Да здесь где-то. Нужен, что ль?.. Кис-кис-кис!.. Кис-кис-кис!..
Откуда-то из глубины раздалось мяуканье.
— Сейчас поймаем, он голодный как раз. Кис-кис-кис!.. Вот он! Мурчит… Иди сюда, мужик, бери.
Благодёров, подумав самую малость, спустился вниз, и ему тут же сунули кота. Кот был небольшой — котенок, наверное, — и он правда был без хвоста, но «суки» тут были ни при чем и хвост у него не отрывали, — это был камчатский бобтейл, о котором мечтала дочка. Ну, держись теперь, школа, — все обзавидуются.
«Дать им еще сотню, что ли, или две? — на радостях подумал Кирилл, уже сидя в машине с котенком под ногами. — Нет, хватит, а то подумают, что деньги у меня с собой были, а они их не нашли, и расстроятся», — и он поехал выставлять ментам зажигание.

ТРИ ВАСИЛИЯ

«О себе: добрый, покладистый, интеллигентный. Вынужден жить в подвале дома № 20 по улице Жуковского (первый подъезд от магазина “Русь”). Где жил раньше — не помню и, честно говоря, помнить не хочу. Жду, надеюсь. Василий.
Порода моя — шотландская вислоухая, окрас — бежевый, глаза — янтарные». 
Перечитав это объявление, я невольно улыбнулся — уж очень оно было оригинально. Кто его, интересно, написал? Большой, видать, умник и с юмором. Хоть поезжай за этим котом. А газета… Газета «Горожанин». Стоп! Там же Пашка работает верстальщиком — Пашка, ухажер моей Вики, которого я гоняю, потому что рано ей еще — пятнадцать лет всего, а ему, кажется, двадцать.
— Вика, — зашел я в комнату дочери.
— Что, пап? 
— Как тебе вот это объявление?
Она мельком взглянула и сказала:
— Это? Это Пашка написал.
— А он у тебя не без этого… не без самого… — повертел я у лба рукой.
— Он вообще умный.
— А кот-то там правда есть?
— Наверно, есть, если не взяли. Одна женщина пришла и попросила как-нибудь пожалостливее написать, очень красивый, говорит, кот, кто-то подбросил. Сама она взять не может, соседи тоже не берут. Ну, Пашка и написал, чтоб поинтереснее, чтоб внимание обратили. Пап, а давай его себе возьмем, ты же сам хотел кошку. А тут породистая!..
— Много твоя женщина в породах понимает. И это мы там по темноте будем лазить?
— Не будем, Пашка полезет.
— А где он?
— В подъезде ждет. 
— Чего ждет? Когда мы за котом поедем?
— Пока я уроки сделаю.
Мне стало немного стыдно, потому что Пашка в подъезде томился по моей вине. Ну что мы, в самом деле: «Тебе всего пятнадцать, тебе всего пятнадцать!..» (Джульетте, между прочим, четырнадцать было.) А дочка на это отвечает: «Во-первых, не “всего”, а “уже”, и откуда дети берутся, я уже знаю, так что не бойтесь… И ничего хорошего нет, что вы нам с Пашкой встречаться не разрешаете, потому что запрет родит упрямство и потому что мы умные, а вы…»
Кажется, действительно получается… как бы это помягче насчет своего ума выразиться?.. А ведь странно: если бы не это объявление…
— Ладно, — сказал я, — зови его сюда.
— Правда? А я уроки не доделала…
— Зови-зови!.. Сейчас съездим за котом.
— А мама?
— А мы ей объявление покажем, и она нас поймет. К тому же нас двое, а она одна.
В общем, теперь все в порядке: Пашка приходит к нам домой, а Вика к нему, а его мама и бабушка пригласили нас с женой в гости (отец у него умер, когда он был маленький).
А кота Василия мы не обнаружили — наверно, кто-то уже забрал. Но на другой день Пашка с Викой принесли откуда-то другого котенка — воспользовались, черти, моментом — и хотели назвать его Василием, как в объявлении, но мы с женой назвали его Чарли, потому что Василием зовут меня, а два имени, как считается по примете, под одной крышей не живут.

1328467778_allday.ru_25.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ
3 марта – Всемирный день писателя
Надежда Тэффи.
Талант

 У Зоиньки Мильгау еще в институте обнаружился большой талант к литературе.
 Однажды она такими яркими красками описала в немецком переложении страдания Орлеанской девы, что учитель от волнения напился и не мог на другой день прийти в класс.
 Затем последовал новый триумф, укрепивший за Зоинькой навсегда славу лучшей институтской поэтессы. Чести этой добилась она, написав пышное стихотворение на приезд попечителя, начинавшееся словами:

 Вот, наконец, пробил наш час,
 И мы увидели ваш облик среди нас...

 Когда Зоинька окончила институт, мать спросила у нее:
 - Что же мы теперь будем делать? Молодая девушка должна совершенствоваться или в музыке, или в рисовании.
 Зоинька посмотрела на мать с удивлением и отвечала просто:
 - Зачем же мне рисовать, когда я писательница.
 И в тот же день села за роман.
 Писала она целый месяц очень прилежно, но вышел все-таки не роман, а рассказ, чему она сама немало удивилась.
 Тема была самая оригинальная: одна молодая девушка влюбилась в одного молодого человека и вышла за него замуж. Называлась эта штука "Иероглифы Сфинкса".
 Молодая девушка вышла замуж приблизительно на десятой странице листа писчей бумаги обыкновенного формата, а что делать с ней дальше, Зоинька положительно не знала. Думала три дня и приписала эпилог:

 "С течением времени у Элизы родилось двое детей, и она, по-видимому, была счастлива".

 Зоинька подумала еще дня два, потом переписала все начисто и понесла в редакцию.
 Редактор оказался человеком малообразованным. В разговоре выяснилось, что он никогда даже и не слыхал о Зоиньком стихотворении о приезде попечителя. Рукопись, однако, взял и просил прийти за ответом через две недели.
 Зоинька покраснела, побледнела, сделала реверанс и вернулась через две недели.
 Редактор посмотрел на нее сконфуженно и сказал:
 - Н-да, госпожа Мильгау!
 Потом пошел в другую комнату и вынес Зоинькину рукопись. Рукопись стала грязная, углы ее закрутились в разные стороны, как уши у бойкой борзой собаки и вообще она имела печальный и опозоренный вид.
 Редактор протянул Зоиньке рукопись.
 - Вот-с.
 Но Зоинька не понимала, в чем дело.
 - Ваша вещица не подходит для нашего органа. Вот, изволите видеть...
 Он развернул рукопись.
 - Вот, например, в начале... ммм... "...солнце золотило верхушки деревьев"... ммм... Видите ли, милая барышня, газета наша идейная. Мы в настоящее время отстаиваем права якутских женщин на сель-ских сходах, так что в солнце в настоящее время буквально никакой надобности не имеем. Так-с!
 Но Зоинька все не уходила и смотрела на него с такой беззащитной доверчивостью, что у редактора стало горько во рту.
 - Тем не менее у вас, конечно, есть дарование, - прибавил он, с интересом рассматривая собственный башмак. - Я даже хочу вам посоветовать сделать некоторые изменения в вашем рассказе, которые несомненно послужат ему на пользу. Иногда от какого-нибудь пустяка зависит вся будущность произведения. Так, например, ваш рассказ буквально просится, чтобы ему придали драматическую форму. Понимаете? Форму диалога. У вас, вообще, блестящий диалог. Вот тут, например, ммм... "до свиданья, сказала она" и так далее. Вот вам мой совет. Переделайте вашу вещицу в драму. И не торопитесь, а подумайте серьезно, художественно. Поработайте.
 Зоинька пошла домой, купила для вдохновенья плитку шоколада и села работать.
 Через две недели она уже сидела перед редактором, а тот утирал лоб и говорил заикаясь:
 - Нап-прасно вы так торопились. Если писать медленно и хорошо обдумывать, то произведение выходит лучше, чем когда не об-бдумывают и пишут скоро. Зайдите через месяц за ответом.
 Когда Зоинька ушла, он тяжело вздохнул и подумал:
 - А вдруг она за этот месяц выйдет замуж, или уедет куда-нибудь, или просто бросит всю эту дрянь. Ведь бывают же чудеса! Ведь бывает же счастье!
 Но счастье бывает редко, а чудес и совсем не бывает, и Зоинька через месяц пришла за ответом.
 Увидев ее, редактор покачнулся, но тотчас взял себя в руки.
 - Ваша вещица? Н-да, прелестная вещь. Только знаете что - я должен дать вам один блестящий совет. Вот что, милая барышня, переложите вы ее, не медля ни минуты, на музыку. А?
 Зоинька обиженно повела губами.
 - Зачем на музыку? Я не понимаю!
 - Как не понимаете! Переложите на музыку, так ведь у вас из нее, чудак вы эдакий, опера выйдет! Подумайте только - опера! Потом сами благодарить придете. Поищите хорошего композитора...
 - Нет, я не хочу оперы! - сказала Зоинька решительно. Я писательница... а вы вдруг оперу. Я не хочу!
 - Голубчик мой! Ну вы прямо сами себе враг. Вы только представьте себе... вдруг вашу вещь запоют! Нет, я вас прямо отказываюсь понимать.
 Зоинька сделала козлиное лицо и отвечала настойчиво:
 - Нет и нет. Не желаю. Раз вы мне сами заказали переделать мою вещь в драму, так вы теперь должны ее напечатать, потому что я приноравливала ее на наш вкус.
 - Да я и не спорю! Вещица очаровательная! Но вы меня не поняли. Я, собственно говоря, советовал переделать ее для театра, а не для печати.
 - Ну, так и отдайте ее в театр! - улыбнулась Зоинька его бестолковости.
 - Ммм-да, но видите ли, современный театр требует особого репертуара. "Гамлет" уже написан. Другого не нужно. А вот хороший фарс нашему театру очень нужен. Если бы вы могли...
 - Иными словами - вы хотите, чтобы я переделала "Иероглифы Сфинкса" в фарс? Так бы и говорили.
 Она кивнула ему головой, взяла рукопись и с достоинством вышла.
 Редактор долго смотрел ей вслед и чесал карандашом в бороде.
 - Ну, слава богу! Больше не вернется. Но жаль все-таки, что она так обиделась. Только бы не покончила с собой.
 - Милая барышня, - говорил он через месяц, смотря на Зоиньку кроткими голубыми глазами. - Милая барышня. Вы напрасно взялись за это дело! Я прочел ваш фарс и, конечно, остался по-прежнему поклонником вашего таланта. Но, к сожалению, должен вам сказать, что такие тонкие и изящные фарсы не могут иметь успеха у нашей грубой публики. Поэтому театры берут только очень, как бы вам сказать, очень неприличные фарсы, а ваша вещь, простите, совсем не пикантна.
 - Вам нужно неприличное? - деловито осведомилась Зоинька и, вернувшись домой, спросила у матери:
 - Maman, что считается самым неприличным?
 Maman подумала и сказала, что, по ее мнению, неприличнее всего на свете голые люди.
 Зоинька поскрипела минут десять пером и на другой же день гордо протянула свою рукопись ошеломленному редактору.
 - Вы хотели неприличного? Вот! Я переделала.
 - Да где же? - законфузился редактор. - Я не вижу... кажется, все, как было...
 - Как где? Вот здесь - в действующих лицах.
 Редактор перевернул страницу и прочел:

 "Действующие лица: Иван Петрович Жукин, мировой судья, 53 лет - голый.
 Анна Петровна Бек, помещица, благотворительница, 48 лет - голая.
 Кусков, земский врач - голый.
 Рыкова, фельдшерица, влюбленная в Жукина, 20 лет - голая.
 Становой пристав - голый.
 Глаша, горничная - голая.
 Чернов, Петр Гаврилыч, профессор, 65 лет - голый".

 - Теперь у вас нет предлога отвергать мое произведение, - язвительно торжествовала Зоинька. - Мне кажется, что уж это достаточно неприлично!
 

jjyjy.jpg

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ 
А ещё, 3 марта - День квадратного корня. По традиции - сказка о круглом корнеплоде 

Пых

Белорусская сказка

Жили-были дедушка, бабушка да внучка Алёнка. И был у них огород. Росли в огороде капуста, свеколка, морковка и репка жёлтенькая. Захотелось однажды дедусе репки покушать. Вышел он в огород. Идёт-идёт, а в огороде жарко да тихо, только пчёлки жужжат да комарики звенят.
Прошёл дед грядку с капустой, прошёл грядку со свеколкой, прошёл грядку с морковкой... А вот и репка растёт.
Только наклонился, чтоб репку вытащить, а с грядки кто-то как зашипит на него:
— Пшш-ппы-ы-хх! Пшш-ппы-ы-хх! Не ты ли это, дедка? Не за репкой ли пришёл?
Испугался дед и бежать. Бежит мимо морковки, бежит мимо свеколки... Аж пятки сверкают. Еле-еле до хаты добрался. Сел на лавку, отдышаться никак не может.
— Ну что, дед, принёс репку?
— Ох, бабка, там такой зверь страшный сидит, что я еле ноги унёс!
— Да полно, дед! Я сама пойду, уж, верно, репку принесу...
И пошла бабка в огород, а в огороде жарко да тихо, только пчёлки жужжат да комарики звенят.
Шла-шла бабка мимо грядки с капустой, мимо грядки со свеколкой, мимо грядки с морковкой.
Идёт бабка, торопится...
А вот и репка. Нагнулась бабка, чтобы репку вытащить, а из борозды как зашипит на неё кто-то:
— Пшш-ппы-ы-хх! Пшш-ппы-ы-хх! Не ты ли это, бабка? Не по репку ли пришла?
Испугалась бабка да бежать.
Бежала-бежала она мимо морковки, мимо свеколки, бежала мимо капусты. Еле-еле до хатки добралась. Села на лавку, тяжело дышит, отдышаться не может.
— Ой, дедка, твоя правда! Кто-то там под кустом сидит, страшный такой, и пыхтит. Еле-еле ноги унесла!
Поглядела на деду с бабкой внучка Алёнка, пожалела их и говорит:
— Я принесу репку!
Пошла Алёнка в огород. А в огороде жарко да тихо, только пчёлки жужжат да комарики звенят.
Шла-шла и пришла к тому месту, где репка росла.
И только наклонилась она, чтоб репку вытащить, а с грядки как зашипит кто-то:
— Пшш-ппы-ы-хх! Пшш-ппы-ы-хх! Не Алёнка ли это? Не по репку ли пришла?
Засмеялась тут Алёнка и как крикнет звонким голоском:
— Так! Это я, Алёнка! Бабке с дедкой за репкой пришла.
А на грядке кто-то снова как запыхтит:
— Пшш-ппы-ы-хх! Пшш-ппы-ы-хх!
Нагнулась Алёнка над грядкой, чтоб разглядеть, кто там такой страшный сидит, и вдруг увидела: лежит на грядке какой-то колючий клубочек, глазками-бусинками поблёскивает и пыхтит:
— Пшш-ппы-ы-хх!
Засмеялась девочка:
— Ах ты, ёжик, ёжик колючий! Это ты дедушку с бабушкой напугал? Это ты их домой прогнал?
А ёжик вытянул кверху острую мордочку и опять:
— Пшш-ппы-ы-хх! Пшш-ппы-ы-хх!
Потянула Алёнушка репку раз, потянула другой и третий и вытянула репку. Да такую большую, круглую да жёлтенькую. Сладкую-пресладкую. Взяла Алёнка репку, ёжика в передничек положила — и домой. Бежала мимо морковки, бежала мимо свеколки, бежала мимо капусты. Быстро-быстро бежала! И мигом к своей хатке прибежала. А навстречу ей дедка с бабкой вышли. И спрашивают:
— А где же репка?
— А вот вам и репка!
Обрадовались тут дедка с бабкой:
— Ну и внучка у нас! Ну и Алёнушка! Молодец девочка! А как же зверь этот — Пых страшный? Не испугалась ли ты его?
Раскрыла тут Алёнка передничек:
— А вот вам и Пых!
Засмеялись старички:
— Ну и молодец Алёнка! Ну и смелая девчонка! 

1316604458_allday.ru_17.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ 
5 марта - день рождения Колобка

«Новый» колобок

Автора не знаю. Взято отсюда: https://moi-skazki.ru/tag/skazki-na-novyy-lad 

Жили-были дед и баба. Долго и много они работали, а когда ушли на заслуженный отдых (на пенсию), то оставили свою городскую квартиру и уехали жить в далекую деревню. Там у них был небольшой, но очень уютный домик.
А в наш век современных технологий и гаджетов, они оборудовали свою избушку по последнему слову техники: спутниковое телевидение, интернет, удобные средства передвижения, самокат, велосипед и прочее. Дед на своем мини-тракторе пахал небольшие грядки возле дома, бабушка хлопотала по хозяйству. На семейном совете, после жарких споров и весомых доводов, они приняли совместное решение купить козу. Козочка Розочка давала им молоко.
Продукты дед и баба заказывали через интернет с доставкой, т.к. в их деревне не было своего магазина, а ездить в соседнее село за покупками было экономически невыгодно.
И вот однажды дед говорит:
 - Испеки-ка ты, бабка, колобок.
А она ему в ответ:
 - Интернета вчера не было, мы еще муку не заказали.
 - А ты по пакетам в подвальчике поройся, в кухонных шкафах ревизию сделай, может и нароешь чего.
 - Окей. - Сказала бабушка. - Съехать, похоже, не получится, сделаю по-твоему.
По пакетам потрясла, по шкафам пошерстила, от козочки Розочки молочка надоила, да худо-бедно тесто и получилось. Положила бабка все продукты в чудо-хлебопечку, включила программу выпечки «Колобок» и процесс вымешивания и выпекания пошел полным ходом.
Долго ли, коротко ли, пока наши герои своими делами личными занимались, в социальных сетях с родней чатились, заданная хлебопечке программа подходила к концу. Колобок выпекся.
Бабка открыла хлебопечку, а он такой пушистый, ароматный, румяный… Только очень горячий.
Поклала бабушка Колобка на подоконник, чтобы остыл, а сама пошла на кухню, грязную посуду в посудомоечную машину загрузить.
Колобок лежал, лежал, и вдруг увидел моно-колесо (уницикл).
 - О, какой классный транспорт. - Подумал Колобок. - Ну-ка, я прокачусь на нем, бока разомну, выкачусь из зоны комфорта на подоконнике.
Спрыгнул кругляш с окна, взобрался на моно-колесо и покатился… Катится, улыбается, весело ему. Вдруг, навстречу ему Заяц на роликах.
Увидел Колобка и подленько так хихикает:
 - Колобок, Колобок, я тебя обгоню и съем.
 - Не надо есть меня, Зайчик, да и не догонишь ты меня. Давай я тебе песенку спою и сделаем вид, что ты ничего не говорил, а я ничего не слышал. И каждый пойдем своей дорогой.
Пока Заяц думал, Колобок и укатился. Есть и догонять ему никого не пришлось. Да и без песенки чуть не остался. Вот такая печалька у него случилась.
Пожалел Колобок Зайца, вернулся и таки спел ему песенку, чтоб поднять тонус и вернуть веру в лайф:

Я Колобок, 
Я Колобок, 
Я румяный бок, 
Я от бабушки ушел, 
Я от дедушки ушел, 
И от тебя, Заяц, 
Уеду на своем уницикле.

Катится, катится Колобок, а навстречу ему Волк на самокате.
Увидел Колобка и спрашивает:
 - Ой, как же ты такой красивый и вкусный, да сам по лесу катаешься? Вот тебе встретится кто-то нехороший, как я, и сожрет за один укус! Нравишься ты мне, и я тебя съем.
- Не ешь меня, Волк, я тебе песенку спою, сам музыку и слова сочинял, десять ночей не спал.
И запел Колобок:

Я Колобок, 
Я Колобок, 
Я румяный бок, 
Я от бабушки ушел, 
Я от дедушки ушел, 
Я от Зайца ушел, 
И от тебя, Волк, уйду.

И покатился Колобок, а Волк не смог его догнать на своем ржавом самокате.
Вдруг видит, из-за дерева выезжает Медведь на гироскутере.
Подкатывает к Колобку и, вальяжно растягивая слова, говорит:
- Вы только посмотрите! Это же румяный и вкусный Колобок! Ты так вкусно пахнешь, что я принял важное решение тебя съесть.
 - Не ешь меня, Медведь, я тебе такую песенку спою, обалдеешь, весь лес раскачаем.
 - Щас посмотрим, начинай. - Пробурчал Медведь.

Я Колобок, 
Я Колобок, 
Я румяный бок, 
Я от бабушки ушел, 
Я от дедушки ушел, 
Я от Зайца ушел, 
Я от Волка ушел, 
И от тебя, Миша, уйду.

Катится дальше Колобок, катится на своем моноколесе, а навстречу ему Лиса на велосипеде.
 - Ой, какой ты красивый да красивенький, вкусный и вкусненький. Я тебя съем.
Вот так прямо и сказала, без лести и подхалимажа, чисто и конкретно.
 - Давай я тебе песенку спою, только не ешь меня. - Немного струсил Колобок.
И запел:

Я Колобок, 
Я Колобок, 
Я румяный бок, 
Я от бабушки ушел, 
Я от дедушки ушел, 
Я от Зайца ушел, 
И от Волка удрал, 
И Медведя провел, 
И от тебя, Лиса, тоже убегу!

 - Ой, какая стильная песенка, какой ритм, какой глубокий текст! А голос какой клевый у тебя, Колобок. Сядь мне на носик и зажги еще разок.
 - О нет, Лиса, я знаю, что ты хитрая, не буду я тебе на нос садиться, и петь больше не буду, а вернусь обратно, к дедушке и бабушке.
Сел Колобок на свой моноцикл и покатился. Дедушка и бабушка уже заждались его, беспокоились. А когда Колобок вернулся в дом, то извинился перед ними за свое поведение, и за то, что без спросу свалил с окошка.
А дедушка с бабушкой провели с ним воспитательную беседу о колобочных маньяках и поедателях, которые встречаются в лесу, объяснили опасность разговора с незнакомыми людьми.
Читать стихи, петь песни и изображать ансамбль народных талантов можно только в кругу семьи или по разрешению взрослых, а от незнакомых встречных, которые хотят поговорить, стараться сбежать.
Остался Колобок жить в современной избушке бабушки и дедушки, радовался жизни, усиливал звук переносной колонки на МАКС и орал песни на всю округу так громко, что даже вороны боялись приближаться к участку. Урожай сохранялся и предприимчивые герои организовали мини-ферму… Но это уже совсем другая история. 

3.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКАМ 
8 марта - Международный женский день, а также, в этом году Масленица 
 А. П. Чехов. 
 Блины 

 Вы знаете, что блины живут уже более тысячи лет, с самого, что называется, древле-славянского ab ovo… (с яйца, с момента возникновения… – лат.) Они появились на белый свет раньше русской истории, пережили её всю от начала до последней странички, что лежит вне всякого сомнения, выдуманы так же, как и самовар, русскими мозгами… В антропологии они должны занимать такое же почтенное место, как трёхсаженный папоротник или каменный нож; если же у нас до сих пор и нет научных работ относительно блинов, то это объясняется просто тем, что есть блины гораздо легче, чем ломать мозги над ними… 
 Поддаются времена и исчезают мало-помалу на Руси древние обычаи, одежды, песни; многое уже исчезло и имеет только исторический интерес, а между тем такая чепуха, как блины, занимает в современном российском репертуаре такое же прочное и насиженное место, как и 1000 лет тому назад. Не видно и конца им и в будущем… 
 Принимая во внимание почтенную давность блинов и их необыкновенную, веками засвидетельствованную стойкость в борьбе с новаторством, обидно думать, что эти вкусные круги из теста служат только узким целям кулинарии и благоутробия… Обидно и за давность и за примерную, чисто спартанскую стойкость… Право, кухня и чрево не стоят тысячи лет. 
 Что касается меня, то я почти уверен, что многоговорящие старики-блины, помимо кулинарии и чревоугодия, имеют и другие конечные цели… Кроме тяжёлого, трудно переваримого теста, в них скрыто ещё что-то более высшее, символическое, быть может, даже пророческое… Но что именно? 
 Не знаю и знать не буду. Это составляло и составляет поднесь глубокую, непроницаемую женскую тайну, до которой добраться так же трудно, как заставить смеяться медведя… Да, блины, их смысл и назначение — это тайна женщины, такая тайна, которую едва ли скоро узнает мужчина. Пишите оперетку! 
 Со времен доисторических русская женщина свято блюдёт эту тайну, передавая её из рода в род не иначе, как только через дочерей и внучек. Если, храни бог, узнает её хоть один мужчина, то произойдёт что-то такое ужасное, чего даже женщины не могут представить себе. Ни жена, ни сестра, ни дочь… ни одна женщина не выдаст вам этого секрета, как бы вы дороги ей ни были, как бы она низко ни пала. Купить или выменять секрет невозможно. Его женщина не проронит ни в пылу страсти, ни в бреду. Одним словом, это единственная тайна, которая сумела в течение 1000 лет не просыпаться сквозь такое частое решето, как прекрасная половина!.. 
 Как пекут блины? Неизвестно… Об этом узнает только отдалённое будущее, мы же, не рассуждая и не спрашивая, должны есть то, что нам подают… Это тайна! 
 Вы скажете, что и мужчины пекут блины… Да, но мужские блины не блины. Из их ноздрей дышит холодом, на зубах они дают впечатление резиновых калош, а вкусом далеко отстают от женских… Повара должны ретироваться и признать себя побеждёнными… 
 Печенье блинов есть дело исключительно женское… Повара должны давно уже понять, что это есть не простое поливание горячих сковород жидким тестом, а священнодействие, целая сложная система, где существуют свои верования, традиции, язык, предрассудки, радости, страдания… Да, страдания… Если Некрасов говорил, что русская женщина исстрадалась, то тут отчасти виноваты и блины… 
 Я не знаю, в чём состоит процесс печения блинов, но таинственность и торжественность, которыми женщина обставила это священнодействие, мне несколько известны… Тут много мистического, фантастического и даже спиритического… Глядя на женщину, пекущую блины, можно подумать, что она вызывает духов или добывает из теста философский камень… 
 Во-первых, ни одна женщина, как бы она развита ни была, ни за что не начнёт печь блины 13-го числа или под 13-е, в понедельник или под понедельник. В эти дни блины не удаются. Многие догадливые женщины, чтобы обойти это, начинают печь блины задолго до масленицы, таким образом домочадцы получают возможность есть блины и в масленичный понедельник и 13-го числа. 
 Во-вторых, накануне блинов всегда хозяйка о чём-то таинственно шепчется с кухаркой. Шепчутся и глядят друг на друга такими глазами, как будто сочиняют любовное письмо… После шептания посылают обыкновенно кухонного мальчишку Егорку в лавочку за дрожжами… Хозяйка долго потом смотрит на принесённые дрожжи, нюхает их и, как бы они идеальны ни были, непременно скажет: 
 — Эти дрожжи никуда не годятся. Поди, скверный мальчишка, скажи, чтобы тебе получше дали… 
 Мальчишка бежит и приносит новые дрожжи… За сим берётся большая черепяная банка и наливается водой, в которой распускаются дрожжи и немного муки… Когда дрожжи распустились, барыня и кухарка бледнеют, покрывают банку старой скатертью и ставят её в теплое место. 
 — Смотри же, не проспи, Матрёна… — шепчет барыня. — И чтоб у тебя банка всё время в тепле стояла! 
 За сим следует беспокойная, томительная ночь. Обе, кухарка и барыня, страдают бессонницей, если же спят, то бредят и видят ужасные сны… Как вы, мужчины, счастливы, что не печёте блинов! 
 Не успеет засереть за окном хмурое утро, как барыня, босая, разлохмаченная и в одной сорочке бежит уже в кухню. 
 — Ну, что? Ну, как? — забрасывает она вопросами Матрёну. — А? Отвечай! 
 А Матрёна стоит уже у банки и сыплет в неё гречневую муку… 
 В-третьих, женщины строго следят за тем, чтобы кто-нибудь из посторонних или из домочадцев-мужчин не вошёл в кухню в то время, когда там пекутся блины… Кухарки не пускают в это время даже пожарных. Нельзя ни входить, ни глядеть, ни спрашивать… Если же кто-нибудь заглянет в черепяную банку и скажет: «Какое хорошее тесто!», то тогда хоть выливай — не удадутся блины! Что говорят во время печения блинов женщины, какие читают они заклинания — неизвестно. 
 Ровно за полчаса до того момента, когда тесто поливается на сковороды, красная и уже замученная кухарка льёт в банку немного горячей воды или же тёплого молока. Барыня стоит тут же, что-то хочет сказать, но под влиянием священного ужаса не может выговорить. А домочадцы в это время, в ожидании блинов, шагают по комнатам и, глядя на лицо то и дело бегающей в кухню хозяйки, думают, что в кухне родят или же, по меньшей мере, женятся. 
 Но вот, наконец, шипит первая сковорода, за ней другая, третья… Первые три блина — это макулатура, которую может съесть Егорка… зато четвёртый, пятый, шестой и т. д. кладутся на тарелку, покрываются салфеткой и несутся в столовую к давно уже жаждущим и алчущим. Несёт сама хозяйка, красная, сияющая, гордая… Можно думать, что у неё на руках не блины, а её первенец. 
 Ну, чем вы объясните этот торжествующий вид? К вечеру барыня и кухарка от утомления не могут ни стоять, ни сидеть. Вид у них страдальческий… Ещё бы, кажется, немного, и они прикажут долго жить… 
 Такова внешняя сторона священнодействия. Если бы блины предназначались исключительно только для низменного чревоугодия, то, согласитесь, тогда непонятны были бы ни эта таинственность, ни описанная ночь, ни страдания… Очевидно, что-то есть, и это «что-то» тщательно скрыто. 
 Глядя на дам, следует все-таки заключить, что в будущем блинам предстоит решение какой-либо великой, мировой задачи. 

Mimosa_Pancake_Still-life_Caviar_545924_1296x1024.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

 Говорящий танифа из Роторуа 
 Маорийская сказка 

 У танифы, который жил среди холмов между озером Роторуа и рекой Уаикато, были крылья, как у летучей мыши, на длинной гибкой шее торчала голова с острым клювом, во рту сверкали зубы, а на ногах и на заплечьях росли когти, острые, как косы. 
 Никто не осмеливался ходить по дороге через холмы, один только Каху-ки-те-ранги, уаикатский вождь, пользовался этой дорогой, потому что был влюблен в Коку, дочь тохунги древнего племени арава. Каху знал, что соплеменники тохунги хотели проложить по холмам более короткую дорогу, чтобы не делать каждый раз длинный обход из-за чудовища, пожиравшего людей. Во время одного из своих посещений Каху заговорил с тохунтой о новой дороге, но тохунга понимал, что об этом нечего и думать, пока чудовище бродит среди холмов. 
 - Ты знаешь столько заклятий, что без труда справишься с этим людоедом, - польстил старику Каху. - Если ты усмиришь чудовище, мои соплеменники проложат широкую ровную дорогу среди лесов и холмов. 
 - Что ты хочешь в награду за этот щедрый дар? - подозрительно спросил тохунга. 
 - Ничего, разреши мне только жениться на твоей дочери Коке. 
 Тохунга задумался. Он понимал, что этот брак скрепит узы дружбы между его племенем и племенами, которые живут на берегах Уаикато, а дорога позволит воинам дружеских племен помогать друг другу отражать удары общих врагов. В конце концов сердце тохунги дрогнуло, и он согласился отдать дочь. Тогда молодой вождь вернулся домой, созвал своих соплеменников и начал строить дорогу. 
 Каху знал, что может рассчитывать на свои силы, поэтому он и пообещал тохунге проложить дорогу, если тот разрешит ему жениться на Коке. Отец Каху, прославленный охотник на чудовищ, не раз имел дело с этими непонятными отвратительными тварями и даже научился их языку, а потом научил сына. Каху взобрался на холм и подошел к пещере танифы. Он смело приблизился к чудовищу и стал почесывать и скрести его спину, отчего чудовище сразу пришло в благодушное настроение. На ярком послеполуденном солнце между чудищем и мужчиной завязался разговор. 
 - Тебе бы нужно завести жену, - сказал Каху. - Она будет ухаживать за тобой, поскребет спину, если шкура высохнет и зачешется. 
 - Прекрасная мысль, - сказало чудище. - Ты не поверишь, но я как раз подумал о том же самом. Скажи, где бы мне найти подходящую женщину? Никто, кроме тебя, не ходит теперь по этой дороге, все знают, что я здесь живу. 
 - Я тебе помогу, - сказал коварный Каху. - Давай только уговоримся: я найду тебе жену, а ты выполнишь одну мою просьбу. 
 - Что тебе нужно? 
 - Я хочу, чтобы ты поселился на другой стороне холма и оставил в покое людей с Уаикато и Роторуа. 
 - С превеликим удовольствием, - сказал танифа. - Что мне за смысл жить в таком месте, где не дождешься ни одного путника?! Я не хочу умереть с голоду. 
 - Через два дня я приведу тебе жену. Смотри, не забудь о своем обещании. 
 Каху вернулся в деревню и разыскал старуху Пукаку. На этой безобразной неопрятной злой женщине лежала обязанность хоронить мертвых, и люди сторонились ее. 
 - Здравствуй, Пукака, - сказал Каху. - Я нашел тебе мужа. 
 Старуха откинула в сторону прядь спутанных волос и недоверчиво взглянула на Каху. 
 - Никто не возьмет меня в жены по своей воле, - пробормотала она. 
 - Неправда! Муж ждет не дождется, когда ты явишься. 
 - Где же он? 
 - Недалеко отсюда, на холме, не доходя Роторуа. 
 - Там никого нет, кроме танифы. 
 - Конечно. Я про него и говорю. Он будет приносить тебе пищу, заботиться о тебе. 
 Старуха задумалась. 
 - На старости лет хорошо иметь мужа, - бормотала она в нерешительности. - Лучше жить в доме танифы, чем умирать с голоду. Я согласна. 
 Каху сжал грязную руку старухи и повел ее к танифе. Муж и жена не понравились друг другу, но оба решили не показывать вида. 
 Каху ушел. Напоследок он сказал Пукаке: 
 - Не забывай вовремя скрести спину своему мужу. Тогда он все для тебя сделает. Смотри, чтобы он оставался на той стороне холма, а то будет плохо и тебе, и мне. 
 Каху-ки-те-ранги пошел домой, а танифа посадил старуху на спину, замахал крыльями и поднялся высоко в воздух. Потом он медленно опустился на дальних склонах холма и стал подыскивать новый дом для себя и жены. 
 Теперь можно было прокладывать дорогу, не опасаясь за свою жизнь, и соплеменники Каху взялись за работу: они вырывали кусты, срубали деревья, если нельзя было их обойти, укладывали ветки на болотистых участках, и скоро Каху и его друзья могли уже быстро и в полной безопасности добираться до Роторуа, где Каху женился на Коке. Свадебный пир длился несколько дней, но наконец настало время возвращаться домой. Вереница мужчин, женщин и детей беспорядочно растянулась по дороге. Вместе с ними шли самые красивые девушки с Уаи-като и красавицы с Роторуа, которые сочли своим долгом пойти на Уаикато. 
 И никто в этой толпе даже не вспомнил про танифу, который столько времени наводил ужас на всех путников. Знай они, что танифа лежит на холме чуть выше дороги, притаившись в небольшой впадине, заросшей высоким папоротником, смех замер бы у них на губах. Танифа был недоволен женой. Когда он услышал вдалеке громкий смех и радостные песни, ему захотелось посмотреть, кто идет по дороге. Он перевалил через вершину холма и спрятался среди папоротника. 
 Дикая злоба заклокотала в сердце танифы при виде Каху и его красивой жены, за которой двигалась целая процессия пышных привлекательных девушек, в то время как ему, танифе, подсунули в жены грязную костлявую старуху-могильщицу. 
 Танифа как смерч налетел на людей и тут же подцепил когтем несколько женщин. Каху услышал пронзительные крики и побежал назад по дороге посмотреть, что случилось. Танифа пронесся над его головой, помедлил мгновение, подцепил другим когтем Коку и, взмыв над деревьями, полетел к своей старой пещере на вершине холма. 
 Каху в отчаянии пришел к отцу и спросил, как ему одолеть танифу, который не сдержал слова. Отец придумал одну хитрость, и Каху не мог не удивиться его прозорливости. Через несколько дней из деревни вышел отряд молодых мужчин. Они быстро подошли к тому месту, где сломанные кусты и вытоптанная трава указывали путь к пещере танифы. На открытом месте мужчины разложили поперек тропы толстую льняную веревку. Веревка была завязана петлей, часть которой они подняли высоко над землей с помощью раздвоенной палки. Концы веревки тянулись среди высокой травы до леса, где с каждой стороны за веревку ухватилась сотня рук. 
 Каху снял одежду и пошел один вверх по склону. Он не старался скрыть свое приближение. Через некоторое время Каху вышел на открытую поляну перед пещерой и на миг остановился, потому что от страшных мыслей сердце слишком быстро заколотилось у него в груди. Кости, запятнанные кровью, и куски человеческого мяса ясно показывали, что танифа до отвала наелся аппетитными молодыми женщинами из племени Каху и из племени арава. 
 - Эй, ты, трусливое чудовище, выходи! - закричал Каху во все горло. - Выходи, гадкая тварь! 
 Танифа высунул голову из пещеры. 
 - Ах, это ты, Каху! Ты пришел полюбоваться на мою новую жену, такую пухлую и красивую, или ты хочешь взглянуть на Пукаку? Пукака ждет тебя по ту сторону холма. Можешь увести ее назад, мы оба будем довольны. 
 - Где Кока? - спросил Каху прерывающимся голосом. 
 - В пещере, где же еще. Лучшей жены для старого танифы просто не найти. Тебе не о чем беспокоиться. Я не спускаю с нее глаз. 
 - Я пришел забрать ее домой, - спокойно ответил Каху. - И я ее заберу. Но сначала я тебя убью и сожгу твою мерзкую тушу. 
 Танифа расхохотался. 
 - Чтобы меня поймать, понадобится целое полчище таких букашек, как ты. Сейчас же убирайся отсюда, не то я перекушу тебя пополам и брошу на съедение собакам и крысам. 
 Каху не произнес ни слова в ответ на эту угрозу, он только высунул кончик языка, чтобы показать, насколько он презирает чудовище. Танифа не вынес такого оскорбления. Он выскочил из пещеры и бросился на Каху, но тот увернулся и побежал. Вниз по крутому склону помчался вприпрыжку худощавый юноша без одежды, а за ним понесся танифа. Каху пробежал сквозь петлю и крикнул: 
 - Опускайте! 
 В то же мгновение, едва танифа сунул голову в петлю, один из друзей Каху убрал раздвоенную палку. Веревка обвила шею чудовища, натянулась и врезалась глубоко в его плоть. Друзья Каху остановили танифу на полном скаку. Они не выпускали из рук веревки и затягивали петлю все туже и туже, пока танифа не рухнул на землю бездыханным. 
 Каху-ки-те-ранги в третий раз поднялся на холм. Он обнял жену своими сильными руками и ласкал ее, и утешал, а потом спустился вместе с ней с холма и пошел по новой дороге к Уаикато. 

186691-original.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ 
17 марта - Герасим-грачевник

Георгий Скребицкий 
Дружба

Сидели мы как-то с братом зимой в комнате и глядели на двор в окно. А на дворе, у забора, вороны и галки копались в мусоре.
Вдруг видим — прилетела к ним какая-то птица, совсем чёрная, с синевой, а нос большой, белый. Что за диво: ведь это грач! Откуда он зимой взялся? Глядим, ходит грач по помойке среди ворон и прихрамывает немножко — наверное, больной какой-нибудь или старый; улететь на юг не смог с другими грачами, вот и остался у нас зимовать.
Потом каждое утро повадился грач к нам на помойку летать. Мы нарочно хлебца ему покрошим, каши, творожку от обеда. Только мало ему доставалось: всё, бывало, вороны поедят — это уж такие нахальные птицы. А грач тихий какой-то попался. В сторонке держится, всё один да один. Да и то верно: своя братия улетела на юг, он один остался; вороны — ему компания плохая. Видим мы, обижают серые разбойницы нашего грача, а как ему помочь, не знаем. Как его покормить, чтоб вороны не мешали?
День ото дня грач становился всё грустнее. Бывало, прилетит и сядет на забор, а спуститься на помойку к воронам боится: совсем ослаб.
Один раз посмотрели мы утром в окно, а грач под забором лежит. Побежали мы, принесли его в дом; он уж еле дышит. Посадили мы его в ящик, к печке, попонкой закрыли и дали всякой еды.
Недели две он так у нас просидел, отогрелся, отъелся немножко. Думаем: как же с ним дальше быть? Не держать же его в ящике всю зиму! Решили опять на волю выпустить: может, он теперь покрепче будет, перезимует как-нибудь.
А грач, видно, смекнул, что мы ему добро сделали, значит, нечего людей и бояться. С тех пор целые дни так вместе с курами во дворе и проводил.
В это время жила у нас ручная сорока Сиротка. Мы её ещё птенцом взяли и выкормили. Сиротка свободно летала по двору, по саду, а ночевать возвращалась на балкон. Вот видим мы — подружился наш грач с Сироткой: куда она летит, туда и он за ней. Однажды глядим — Сиротка на балкон прилетела, и грач тоже вместе с ней заявился. Важно так по столу разгуливает. А сорока, будто хозяйка, суетится, вокруг него скачет.
Мы потихоньку высунули из-под двери чашку с мочёным хлебом. Сорока — прямо к чашке, и грач за ней. Позавтракали оба и улетели. Так они каждый день начали на балкон вдвоём прилетать — кормиться.
...Прошла зима, вернулись с юга грачи, загалдели в старой берёзовой роще. По вечерам усядутся парочками возле гнёзд, сидят и переговариваются, будто дела свои обсуждают. Только наш грач не нашёл себе пары, по- прежнему всюду летал за Сироткой. А под вечер сядут они возле дома на берёзку и сидят рядышком, близко так, бок о бок.
Посмотришь на них и невольно подумаешь: значит, и у птиц тоже дружба бывает.

1372181995_allday0901.jpg

j1318234_1320777472.jpg

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ 

17 марта - день святого Патрика. Национальный праздник Ирландии

Холодная майская ночь 

Ирландская сказка


   Ирландия такая страна, что о ней слышал каждый. Но не каждый слышал о Старом Ачильском Вороне и, тем более, про одну холодную майскую ночь, когда вдруг вернулись зимние холода и загудел ледяной ветер. 

   В тот день и с утра было холодновато, а к вечеру так приморозило, что бедный Старый Ачильский Ворон места не мог найти. Он и туда летал, и сюда: всюду холодно. Совсем отчаявшись, прилетел он к орлиному гнезду и видит: в хорошем, удобном гнездышке сидит птенец и ждет папу. 

   "Дай-ка, – подумал Старый Ачильский Ворон, – примощусь и я здесь. Может, теплее будет". Сел он в гнездо, устраиваться начал да и вытолкнул орленка из гнезда. 

   А тут и стемнело. 

   Послышался шум крыльев, это Орел спешил к своему гнезду, нес в клюве здоровенный кусок мяса. И поскольку было темно, не заметил Орел, что в гнезде уже не его орленок, а Старый Ачильский Ворон смирненько посиживает. Накормил он Ворона и согрел. Ворон же сидит да помалкивает. 

   Тут и ночь наступила, и такая холодная, что Орел клювом застучал и, так как уснуть все равно не мог, стал согреваться: взлетит в ночное небо, покувыркается, согреется и вновь сядет, птенца прикроет. Старый Ачильский Ворон радуется – тепло ему. 

   Но к рассвету беспокойно ему стало и страшно. Вдруг Орел увидит, кого он всю ночь согревал. Орел же сидит и жалуется, что вот, мол, какая холодная ночь – такой ночи он и не упомнит. 

   Ворон возьми да и скажи: 

   – Нет уж. Была ночка и похолоднее! 

   – Откуда ты знаешь?! – удивился Орел. 

   – А вот и знаю, – упрямо сказал Ворон. – Была ночка и похолоднее. 

   – Так я тебе и поверил! – рассердился Орел. 

   – Если не веришь, можешь спросить у Черного Скворца, что живет в-о-о-н за тем лесом. 

   – Ладно, – насупился Орел, – я полечу и спрошу. Но смотри! 

   И Орел взлетел ввысь. 

   Он летел без остановки до леса и через лес, пока не долетел до Черного Скворца. 

   Черный Скворец сидел на телеграфном проводе и ждал солнышка. Орел подлетел к нему и сказал: 

   – Здравствуй, Черный Скворец! Я прилетел к тебе вот по какому делу. Ты, конечно, знаешь, что у меня есть сын. Ему, правда, всего месяц, но он уже говорит и даже спорит со мной. Сегодня была такая холодная ночь, я прямо в гнезде не мог усидеть от холода. Вот я и сказал, что не помню ночи холоднее этой, а сын мой в ответ: была ночь и похолоднее. Как я мог поверить ему? Так вот скажи, помнишь ли ты ночь холоднее сегодняшней? 

   – Пожалуй, не помню, – ответил Черный Скворец, – хотя в этих местах живу давным-давно. Видишь проволоку, на которой я сижу? 

   Когда я прилетел, это была новая толстая проволока. А как ты знаешь, у меня есть привычка каждые семь лет чистить об эту проволоку свой клюв. Мне осталось почистить клюв еще раз – и проволока порвется: такой стала тонкой. И все же я не помню ночи холоднее этой. Но, может быть, Олень помнит. Он ведь старше меня. Лети к нему и спроси. 

   Орел поднялся над лесом и долго летел, прежде чем увидел Оленя. Олень важно разгуливал по огромной поляне. 

   Орел подлетел к нему и сказал: 

   – Здравствуй, Олень! Я прилетел к тебе, чтобы спросить, была ли когда-нибудь ночь холоднее сегодняшней? У меня есть сын. Он лишь месяц тому назад вылупился из яйца, но сегодня, когда я, так и не уснув, пожаловался на холод, он заявил мне, что была ночь и похолоднее. Я не поверил ему. Тогда он послал меня к Черному Скворцу, но тот тоже не помнит и отослал меня к тебе. 

   Задумался Олень. Долго думал, а потом говорит: 

   – Я живу возле этой поляны вот уже тысячу лет. Ты видишь длинный забор вокруг поляны? Так вот весь этот забор построен из моих рогов, они у меня меняются каждый год. Но и за всю мою жизнь не было ночи холоднее этой. Может быть, помнит Одноглазый Ассоройский Лосось, он ведь старше меня. Лети к нему, Орел, и спроси. 

   Молнией взвился Орел в небо и полетел к реке, где жил Одноглазый Ассоройский Лосось. Он летел долго-долго, пока достиг той реки. Увидел Лосося и спустился к нему. 

   – Здравствуй, Одноглазый Ассоройский Лосось! – сказал Орел. – Я прилетел к тебе издалека, чтобы спросить, помнишь ли ты ночь, которая была холоднее сегодняшней? Вчера поздно вечером я вернулся домой, принес мяса моему сыну и хотел было уснуть, но было так холодно, что я всю ночь не спал, а кувыркался в небе, словно какой-то несчастный жаворонок. На рассвете я не вытерпел и пожаловался вслух. И мой сын, этот птенец, которому, по правде говоря, еще нет и месяца, сказал, что была ночь и холоднее. А когда я не поверил ему, он сослался на Черного Скворца. Я тут же полетел к Черному Скворцу, который сидел на телеграфном проводе. Я спросил его, была ли ночь холоднее этой, но он ответил, что хоть и живет на свете давно, что хоть и точит он клюв о проволоку каждые семь лет, так что ему осталось поточить клюв еще раз и проволока порвется, – он не помнит ночи холоднее. И он послал меня к Оленю, который живет на свете уже целую тысячу лет, так что из его рогов построили длинный забор вокруг поляны, где он прохаживается, и нужно еще только два рога, чтобы закончить забор, но и он, Олень, не помнит ночи холоднее сегодняшней. А что скажешь мне ты? 

   – Я скажу, – ответил Одноглазый Ассоройский Лосось, – что я помню такую ночь. Это было много лет тому назад. Еще с вечера мне было невыносимо холодно, а ночью я только и делал, что выпрыгивал из воды, как козел, чтобы согреться. А к утру ударил такой мороз, что, выпрыгнув, я упал обратно уже не в воду, а на лед. Я вмерз в этот лед, как лягушка, и не мог пошевельнуться. В это время над рекой летел Старый Ачильский Ворон. Увидев меня, вмерзшего в лед, он спустился и стал долбить лед своим желтым от старости клювом. Он долбил лед до тех пор, пока не добрался до меня и не выклевал мне глаз. Довольный и сытый он улетел, но с тех пор меня и зовут Одноглазым Ассоройским Лососем… 

   Орел не дослушал его рассказ. Он стрелой устремился к своему гнезду. Он, наверное, думал, что Старый Ачильский Ворон его дожидается. Как же он заблуждался! 


Пересказал И. Сергич 

1418492260_allday830.jpg

1351605791_allday.ru_38.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ 
21 марта - день весеннего равноденствия 

Б. Сергуненков

Куда лето прячется 

Когда-то на земле не было зимы, а было одно лето. Что это была за прекрасная пора: земля была мягкой как пух, вода в речке — тёплой, деревья росли круглый год, листья не сбрасывали и были вечно зелены! Так продолжалось до тех пор, пока однажды зима не обиделась.
— Что же это такое, — говорит, — всё лето и лето, пора и совесть знать.
Стала зима лето теснить, а куда лету деваться? Бросилось лето в землю, а землю мороз сковал. Кинулось в реку — река льдом покрылась.
— Погибаю, — говорит, — некуда мне деться. Убьёт меня зима.
Тут говорят лету почки на деревьях:
— Иди к нам, мы тебя спрячем.
Лето и спряталось в почки деревьев, укрылось от холодной зимы.
Ушла зима. Засветило солнце, зажурчали ручьи. Почки на деревьях набухли и раскрылись.
А как только они раскрылись — вырвалось, выкатилось лето на волю. Пришло лето на землю.
С тех пор лето от зимы в почки деревьев и прячется. А придёт весна, появятся на деревьях новые листья — говорят люди:
Лето пришло!

j1500841_1525614858_0.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ 
21 марта - не только день весеннего равноденствия, а ещё и Навруз

Неблагодарная 
Азербайджанская народная сказка

Жил-был шах. И никого у него не было, кроме одной-единственной дочери. А дочь эта была красоты неописуемой. Шах так любил ее, что исполнял любое желание раньше, чем она успевала сказать его вслух. Он выстроил чудесный замок, в котором прислуживали сорок служанок.
Каждый день к шаху приходили сваты, но девушка ни за кого не хотела выходить замуж. Никто ей не нравился. Вообще ей ничего не нравилось. Она вечно была недовольна, постоянно жаловалась на свою судьбу.
В один прекрасный день дочь шаха в сопровождении сорока служанок вышла в сад на прогулку. Она часто гуляла в этом саду и всегда пряталась от своих служанок в тихий уголок и сидела там, охваченная тоской.
И на этот раз девушки начали петь и танцевать, а дочь шаха, задумавшись, сидела под деревом и вслух сетовала, что нет в ее жизни никакой радости. Вдруг с неба спустился орел, подхватил ее и унес. Никто этого даже не заметил. Летел орел над горами, над долами, а девушка не смела ни вздохнуть, ни охнуть. Наконец долетел он до леса, опустился там, положил девушку под дерево и исчез.
Оставим ее в лесу и вернемся во дворец, где сорок служанок весело пели и танцевали. Вдруг они заметили, что госпожи нет с ними. Они обыскали весь сад, но ее не нашли. Делать было нечего. Они отправились к шаху и рассказали, что во время прогулки его дочь исчезла из сада.
От горя шах стал бить себя по голове и плакать. На шум прибежали визирь и советники. Выслушали они печальную весть, сказали:
- О великий и мудрейший шах, что толку бить себя по голове и плакать. Надо что-то предпринять.
Кое-как успокоив шаха, они разослали по всей земле всадников и глашатаев. Те ездили много дней, но никто не мог принести вестей о девушке.
Давайте же оставим шаха во дворце в тоске и печали и посмотрим, что сталось с шахской дочерью. Очнувшись, она долго не могла прийти в себя, а потом встала и пошла, куда глаза глядят. Днем она собирала травы, дикие ягоды и ела их, а по ночам забиралась на деревья и спала там. Так она прожила в лесу сорок дней. Однажды с высокого дерева она увидела, что вдалеке, у подножия горы, чабан пасет стадо. Она быстро спустилась с дерева и пошла к чабану.
- О братец, - сказала она, вежливо поздоровавшись, - я голодна, не дашь ли ты мне молока?
Чабан тут же надоил полный подойник и подал девушке. Она выпила, вытерла губы и сказала: - Братец чабан, если есть у тебя какая-нибудь старая одежда, дай мне, а вместо денег я оставлю тебе этот браслет.
Она разомкнула браслет и отдала пастуху, а он взамен принес ей старую одежду и сшил из овечьей шкуры папаху. Поблагодарила она пастуха, одела обноски, которые он дал, стала похожа на юношу и отправилась дальше. Шла она три дня и три ночи и, наконец добралась до большого города. У самых городских ворот она зашла в чайную и спросила хозяина:
- О добрый человек, не возьмешь ли ты меня в прислуги?
Хозяин улыбнулся:
- Отчего же не взять? Охотно возьму.
Тогда девушка сказала:
- Только у меня нет жилья, разреши мне ночевать в чайной.
Хозяин согласился. И стала девушка разносить чай. Всем по душе был бойкий разносчик. Но однажды ночью, протирая стаканы и блюдца, девушка вдруг вспомнила свой дом, отца, у нее сжалось сердце и она стала горько жаловаться на свою судьбу, лишившую ее богатства и крова. Задумавшись, она взяла в руки поднос со стаканами, хотела отнести его в чайную, но споткнулась и уронила. Все стаканы разбились.
Наступило утро. Пришел хозяин. Увидел он, что натворила девушка, рассердился и прогнал ее. Горько плача, вышла бедная девушка из чайной, не зная, куда податься, у кого найти пристанище. Пошла она, не разбирая дороги. Шла долго и вдруг обнаружила, что вышла за город. Огляделась она по сторонам, видит, купцы идут с караваном, везут куда-то товары. Девушка поспешила к ним.
- Я сбилась с пути, - робко сказала она. - Я устала, никого у меня нет. Возьмите меня с собой, куда бы вы ни направлялись. Я буду вам прислуживать.
Купцы сжалились и взяли ее с собой.
Они шли до темноты, а потом пустили верблюдов пастись, а сами легли спать. Девушка стеснялась лечь рядом с ними и, отойдя подальше, улеглась спать в яме.
На рассвете караван двинулся дальше, когда девушка еще спала в своей яме. Купцы, не увидев вчерашнего странника, не стали его искать.
Девушка проснулась и обнаружила, что каравана и след простыл. Расстроенная, понурившись, она побрела, сама не зная куда. Шла помногу, шла помалу, день - дороге, час - привалу. Реки - вброд, горы - в обход, и наконец очутилась в густом лесу. Здесь она и осталась. Днем собирала дикие плоды и ела их, умеряя голод. По ночам она забиралась на дерево и спала там, дрожа от страха, что какой-нибудь зверь учует ее и растерзает.
Однажды сын шаха, правившего в этих местах, пришел в лес на охоту. Долго не видел он ни зверя, ни птицы. Вдруг промчался перед ним быстроногий олень. Юноша вскинул лук и погнался за зверем. Долго скакал он за оленем, но так и не поймал. Потеряв надежду на удачу, он пустил коня шагом в обратный путь. У родника остановился напоить коня и вдруг увидел в воде отражение какого-то юноши. Он поднял голову: на дереве сидел молодой человек, сверкая глазами, смотрел на него. Сын шаха схватил лук и хотел выстрелить в него. Но юноша взмолился:
- О смелый охотник, сжалься надо мной, не губи! Я не причиню тебе никакого зла. Мне негде жить, поэтому я забрался сюда.
- Раз так, слезай с дерева, - приказал сын шаха. Когда девушка спустилась вниз, с головы ее упала папаха, и косы двумя змеями заскользили по спине. Принц от удивления не мог прийти в себя. Наконец он спросил:
- О прекрасная девушка, кто ты, откуда и куда держишь путь?
Она правдиво рассказала ему обо всем, что с ней приключилось и только скрыла, что она дочь шаха. Юноша пожалел ее, взял с собой во дворец. Там он поручил слугам переодеть ее и отвести ей хорошую комнату. А сам устроил пир и забыл о своей гостье.
Прошло несколько дней. Однажды сын шаха вспомнил о девушке, захотел повидать ее. Едва открыв дверь в ее комнату, он замер на пороге, словно пораженный молнией. Перед ним стояла девушка, прекрасная, как лик луны. Он хотел заговорить, но потерял дар речи. Хотел подойти к ней, но ноги не слушались его. И в эту минуту сын шаха познал власть любви. Отныне он потерял покой, не спал до утра. А на рассвете пришел к девушке и открыл ей свое сердце.
Надо сказать, что сын шаха тоже был неописуемо красив. И она ответила на его любовь такой же горячей любовью. С той минуты они все время проводили вместе. Об этой истории узнал шах и призвал к себе сына:
- Сын мой и наследник, слышал я, будто влюбился ты в девушку, которую нашел в лесу и приютил у нас во дворце. Я не перечил тебе, мне нравится, что ты добрый. Но разве пристало тебе любить простолюдинку? Разве можешь ты взять в жены девушку, чье происхождение и род нам неизвестны? Одумайся, сын мой, я женю тебя на дочери главного визиря.
Долго уговаривал шах сына. Обещал золотые горы, но ничего не добился. Юноша твердил свое:
- О дорогой отец, прости меня, всегда я тебе повиновался, но сейчас не могу. Ни на ком, кроме той девушки, что привел из лесу, я не женюсь. А теперь хочешь - казни меня, хочешь - вели свадьбу играть.
Понял шах, что тут великая любовь и ничего не поделаешь, велел готовиться к свадьбе. Играли свадьбу сорок дней и сорок ночей. А через девять месяцев и девять дней родился у молодых сын. Устроил шах большой пир, позвал визирей, советников, гадальщиков, дервишей. Двери были открыты и для странников.
Слуги очень полюбили новую госпожу, ухаживали за ней и ее сыном.
Муж любил ее, как еще ни один муж не любил свою жену. И все равно девушка жаловалась на свою судьбу, была всем недовольна. Так и жили они, пока однажды, проснувшись утром, она увидела, что постель рядом с ней пуста, а ребенка нет.
С плачем бросилась она к мужу. Весть о пропаже ребенка дошла до шаха. Он отдал приказ обыскать все вокруг, но ребенка так нигде и не нашли.
Через год родился у шахской невестки еще один мальчик. И опять однажды этот ребенок исчез. Проснулась девушка утром и увидела, что руки и рот ее в крови. Весть об этом разнеслась по всему краю. И решили все, что она убила свое дитя. Призвал ее к себе шах. Как ни клялась девушка, как ни божилась, никто ей не поверил. Приказал шах своему визирю:
- Веди ее в лес, убей, а в доказательство принеси мне ее окровавленную рубашку.
Визирь приложил правую руку к глазам и сказал:
- О мой шах, сегодня же твой приказ будет исполнен.
Взял визирь девушку и повел в лес. А надо сказать, что был этот визирь очень умен и справедлив. Он понимал, что не станет мать убивать своего ребенка, и чувствовал, что кроется тут какая-то тайна. Поэтому он отпустил девушку и сказал:
- Доченька, уходи-ка ты отсюда. Попытай счастья. Если не погибнешь по дороге, не съедят тебя дикие звери, может, найдешь где-нибудь свою добрую долю.
Подстрелил визирь птицу, обмочил ее кровью рубаху девушки и отнес шаху. Увидел шах окровавленную рубаху и поверил, что его невестка мертва.
Но оставим шаха, визиря и шахского сына во дворце и последуем за бедной женщиной, которая лишилась всего, что имела, и теперь справедливо сетовала на свою судьбу. После ухода визиря она долго сидела, не зная, куда идти, что делать, потом вышла на тропинку. Вдруг она увидела, что впереди идет какой-то человек с вязанкой хвороста. Она хотела спросить у него дорогу. Но испугалась: а что, если это вор или разбойник? Но тот, услыхав чьи-то шаги за спиной, оглянулся. Девушка поспешила спрятаться за дерево. Он понял, что девушка прячется от него, и, не говоря ни слова, пошел дальше.
Когда отошел немного, девушка вышла из-за дерева и пошла по его следам. Он снова оглянулся, и опять девушка спряталась. Незнакомец рассмеялся:
- Деточка, я же не ребенок, зачем ты играешь со мной в прятки?
Эти слова ее приободрили, она решилась подойти ближе.
- Доченька, что ты делаешь в этих краях, кто ты?
- Я сбилась с пути, - ответила она, - и не могу найти дорогу в город.
Посмотрел он на ее бледное лицо, на изодранную одежду, босые ноги и непокрытую голову и говорит:
- Доченька, скажи-ка мне правду, не похоже, чтобы ты просто потеряла дорогу.
Долго уговаривал он ее, пообещал, что отведет, куда она попросит, только пусть расскажет о своем горе.
- Потому что,- закончил он, - вижу я: у тебя тяжкое горе.
Она заплакала и рассказала обо всем, что с ней приключилось с той самой минуты, когда орел схватил ее в лапы и унес в лес. Тогда прохожий сказал:
- Доченька, ты была дочерью шаха и вышла замуж за шаха. Ты всегда жила в роскоши, имела сорок прислужниц, ни в чем не знала отказа. И все же ты жаловалась на судьбу. Все, что ты мне рассказала, случилось с тобой только потому, что ты такая неблагодарная. Перестань сетовать, жаловаться, и тогда все наладится.
Но она покачала головой, не веря его словам.
- Доченька, послушай-ка, я расскажу тебе о своей жизни. И ты поверишь мне.
Он опустил на землю вязанку хвороста, сел и начал свой рассказ.
- Был я бедным дровосеком. Еще ребенком я каждый день приносил из лесу вязанку дров и продавал за два пятака. Как ни старался, а больше двух пятаков заработать не мог. Я все ныл и плакался. “О аллах, - говорил я. - До каких пор; суждено мне влачить такое жалкое существование! Или сделай так, чтоб мои гроши умножились, или пусть их вовсе не будет, чтоб я в конце концов умер с голоду”.
В ту же ночь я увидел во сне, что заработки мои стали еще меньше и теперь я зарабатываю один пятак в день. Это меня ничуть не смутило. “Слава аллаху, - подумал я, - скоро конец”.
Однако утром я, как всегда, поехал в лес, нарубил дров и понес продавать на базар. Покупателей, как назло, не было. Я уже хотел было пойти домой, решив, что сбывается мой сон, но тут какой-то купец вышел на порог своей лавки и позвал меня. Я подошел. В доме царило веселье. Одни играли, другие танцевали, третьи громко смеялись. Оказывается, хозяин праздновал свадьбу своей дочери. А во дворе в семи медных казанах варился плов. Купец велел мне подбросить дров в очаг. Когда я сделал это, он дал мне десять пятаков и сказал:
- Сынок, я вижу, ты парень расторопный, помоги-ка слугам таскать посуду, а за это тебя накормят досыта.
Я согласился. Всю ночь я носил и мыл посуду, а когда под утро дочку купца увели в дом мужа, лег в уголке и уснул. Проснувшись, я собрался уходить, но жена купца велела мне подождать, а сама сказала мужу:
- Послушай, мы выдали дочку замуж, других детей у нас нет. Останемся вдвоем мы в доме, будет нам тоскливо и скучно. Может, возьмем этого мальчика?
Купец охотно согласился с женой. Так я и остался у них. Дома меня никто не ждал, ведь на всем белом свете у меня никого не было. Я помогал жене купца по хозяйству, иногда оставался сторожить лавку. Но что бы я ни делал, я каждый день отправлялся в лес рубить дрова, привозил в город большую вязанку и продавал. И - странное дело, кто бы у меня ни покупал дрова - все без единого слова давали десять пятаков.
В один прекрасный день к купцу пришли его друзья и сказали, что собираются отправиться за товарами в другой город, и позвали его с собой. Но он тяжело вздохнул и отказался: “Кажется, на этот раз я не смогу с вами поехать. Что-то неможется мне”.
А когда гости ушли, жена купца сказала: “Послушай, дай мальчику немного денег, пусть он поедет вместо тебя”. Купец покачал головой:
- Боюсь, женушка, ведь он не умеет заниматься торговлей. Пустит на ветер все деньги, да и сам пропадет ни за что. Но жена настаивала:
- Ничего не случится. Что с того, что он ребенок. Пусть привыкает. Твои товарищи помогут ему. Посмотрим, что получится.
В конце концов, купец согласился, дал мне сто туманов и отправил с караваном. Шли мы долго… И вкривь, и вкось, и на авось. Наконец через сорок дней и сорок ночей добрались до того города, где должны были делать закупки. Ни один из моих спутников в дороге не потратил ни тумана, а у меня и половины не осталось. Уж они кляли меня, на все лады честили:
- Добрый купец тебя приютил, сыном своим сделал. Теперь он послал тебя за товарами. Так не трать же попусту деньги, на закупку ничего не останется.
Но я не слушал и делал свое.
В городе я совсем рассорился с ними и снял себе комнату в каком-то караван-сарае. Ночью я услыхал, что из соседней комнаты доносятся душераздирающие стоны. Я не выдержал и пошел туда. Незнакомый мне купец, больной и очень старый, лежал в постели и стонал. Он был при последнем издыхании. Я растер ему спину, бока, заставил выпить стакан горячего чаю. Немного спустя он пришел в себя. А утром, увидев, что я всю ночь провел около него, начал благодарить меня и сказал:
- Сынок, у меня никого нет. Сегодня я умру. Я не хочу, чтоб все мое богатство досталось чужим людям. Я вижу, ты человек добрый. Забери все себе. Но вот как это сделать. Я привез в этот город сто мешков риса для продажи. Они хранятся в амбарах шаха. В каждом мешке я спрятал кошелек с золотом. Об этом никто не знает. Ты первый, кому я открываю свою тайну. Я это делаю потому, что скоро моя душа воспарит в небеса, а ты помог мне в мой смертный час. Как только станет известно, что я умер, шах даст приказ продать мой рис. Поспеши туда и, сколько бы ни просили за мешок, уплати. Принеси этот мешок туда, где ты живешь, а слугам шаха скажи, чтоб остальной рис никому не продавали. На следующий день ты заберешь все. Как только принесешь один мешок к себе, достань из него кошелек с золотом. На эти деньги купишь остальной рис и в каждом мешке найдешь такой же кошелек. Пусть это все достанется тебе.
Сказав это, купец закрыл глаза и умер. Я похоронил его как подобает.
И впрямь, как только весть о смерти купца дошла до шаха, он велел объявить об этом по всему городу, добавляя, что осталось сто мешков риса и кто хочет купить их, пусть пожалует в амбар шаха. В тот же миг я пошел туда. Как и велел купец, я купил один мешок, а за остальными пообещал прийти завтра. Я принес этот мешок к себе в караван-сарай и развязал его, высыпал рис на пол. Кошелек был на месте. На это золото я купил остальные девяносто девять мешков. Через два дня, навьючив весь рис на верблюдов, я отправился на родину. Купец, усыновивший меня, увидев, сколько добра я привез, удивился. “Сынок, - сказал он, - я дал тебе всего сто туманов. Как ты умудрился на эти деньги купить столько риса?” Я рассмеялся: “Вы еще не все видите, в каждом мешке запрятан кошелек с золотом”.
Услышав это, купец очень обрадовался. Все деньги, вырученные от продажи риса и найденные в мешках, мы разделили пополам. Я построил себе дом такой красивый, каких не бывает даже у шаха. С того дня, куда бы я ни шел, что бы ни делал, на меня сыплются деньги. И сейчас я очень богат. Но все же в благодарность вязанке хвороста, которая когда-то кормила меня, а потом помогла выкарабкаться из пут нищеты, я время от времени иду в лес и рублю дрова. Послушайся меня, доченька, никогда не будь неблагодарной. Что бы ни дарила тебе судьба, за все благодари ее. Тогда ты будешь счастлива. А иначе твои дела никогда не поправятся.
Она внимательно выслушала его и сказала:
- Ты прав, я всю жизнь была очень неблагодарной. А он добавил:
- Доченька, ты говорила, что потеряла дорогу. Сейчас я иду в город, если хочешь, возьму тебя с собой.
Но она подумала, что в таких лохмотьях стыдно появляться в городе и отказалась:
- Спасибо, добрый человек, теперь я сама найду дорогу. Ты иди, я чуть позже доберусь по твоим следам.
Он попрощался и пошел домой.
Только мужчина ушел, как девушка увидела, что навстречу ей идет старуха. Она обрадовалась и побежала к старухе.
-Бабушка, как хорошо, что я встретила тебя. Скажи, что ты делаешь в этом лесу?
Старуха рассмеялась.
- Доченька, сначала ты мне скажи, что делаешь здесь ты?
Девушка начала рассказывать обо всем, что случилось с ней.
Но не успела она сказать и нескольких слов, старуха перебила ее:
- Доченька, я спросила у тебя, что ты тут делаешь, для того, чтобы испытать тебя. Я все сама знаю. Теперь скажи мне: ты все еще жалуешься на свою судьбу?
Девушка поняла, что старуха о ней знает все, и сказала:
- О нет. Я больше не буду жаловаться на свою судьбу.
Старуха увидела, что она говорит искренне, взяла ее за руку и повела к себе.
Она жила на лысой горе, стоявшей посреди леса. Ни одна дорога не вела на эту гору, все ее склоны были отвесные. И только в одном месте вилась едва заметная узкая тропинка. По ней-то и повела старуха девушку. На самой верхушке она остановилась перед пещерой, вход в которую был через узкую тесную щель. Они с трудом протиснулись в щель. Первое, что девушка увидела, были ее сыновья. Она очень удивилась и обрадовалась. Обняла их, прижала к груди и заплакала. Когда улеглось первое волнение, она спросила:
- Бабушка, что это значит? Кто привел сюда моих детей? Старуха ответила:
- Доченька, слушай и знай. Твоих детей сюда привела я. И тебя еще из отцовского дома в этот лес привела я. Всех неблагодарных я подвергаю тяжелым испытаниям. Перестала ли ты жаловаться на судьбу? Царевна поклялась, что до конца дней своих никогда не будет неблагодарной. Тогда старуха сказала:
- Теперь вставай, забери своих детей и выходи из этой пещеры. Я сейчас превращусь в птицу, вы сядете на мои крылья, и я отнесу тебя к твоему мужу.
Только она сказала последние слова, как руки ее превратились в крылья, нос - в клюв. Царская дочь взяла своих сыновей на руки и села на крылья птицы. Но пусть они летят, а мы пока посмотрим, что сталось с сыном шаха.
Потеряв жену и детей, он стал чахнуть с горя, оделся в траур и все время проводил в слезах. Отец, мать и визирь, друзья и вельможи уговаривали успокоиться, перестать грустить. Ничего не помогало. Он высох и побледнел, таял как свеча.
Однажды он сидел в заброшенном уголке шахского сада, погрузившись в горестные думы. Вдруг откуда ни возьмись, появился старый гадальщик. Увидев задумавшегося юношу, он спросил:
- Сынок, почему ты так печален? Расскажи мне о своем горе. Юноша поднял голову:
- Послушай, и тебе не стыдно называться гадальщиком?! Будь ты настоящим гадальщиком, ты не стал бы спрашивать у меня, почему я грустен. Ты бы сам узнал, в чем мое горе.
Эти слова очень задели старика, он раскрыл свою книгу и, положив перед собой, стал гадать.
- О сын шаха, и скажу я тебе, что тоскуешь ты о жене и детях.
Сын шаха, увидев, что его горе правильно разгадано, сказал:
- А как мне избавиться от этого горя? Гадальщик полистал несколько страниц и сказал:
- О сын шаха, пока ты будешь жаловаться на свою судьбу, будешь плакать и стонать, не избавиться тебе от горя. Но как только ты начнешь веселиться и разговаривать с людьми, все будет хорошо.
Сказав это, он исчез так же внезапно, как и появился. Юноша подумал: “Проверю-ка я слова гадальщика”. В тот же день приказал он устроить в саду пир. Чего только тут не было. Столы ломились от яств. Заморские напитки лились рекой. Шербет разливали прямо из бочек. Музыка гремела, как на свадьбе. Больше всех веселился сын шаха. Придворные удивлялись: уже столько времени сын шаха даже не улыбался, а тут закатил такое веселье.
Но оставим юношу пировать и посмотрим, что делают его жена и дети. В то время, как он веселился, по седьмому небу они неслись на крыльях волшебницы-птицы. Наконец она опустилась над шахским садом, бережно посадила на траву путников и исчезла. Царевна тихонько прошла к тому месту, откуда доносились звуки музыки, и увидела, что это муж ее веселится. Пригорюнилась она, остановилась и смотрит на него издали. Но он вдруг поднял голову, заметил ее, узнал тут же и подбежал. Обнял он жену, детей, прижал к груди и спросил:
- Как тебе удалось остаться живой? Расскажи мне. Она поведала обо всем, что с ней приключилось, а в конце тяжко вздохнула. Сын шаха спросил:
- Почему же ты вздыхаешь? Ведь ты обещала никогда больше не жаловаться.
- Я испытала столько горя, - ответила она, - столько бед, несколько раз чуть не умерла, но тебя никогда не забывала. А ты здесь, оказывается, пировал, веселился.
Он обнял ее еще горячее и сказал:
- Ты ошибаешься. Только сегодня на моем лице появилась улыбка. С тех пор, как ты ушла, я был весь в черном, плакал с утра до ночи. Но сегодня какой-то гадальщик появился в саду и сказал мне, что, пока я плачу и горюю, я буду несчастен, а если я начну веселиться, счастье улыбнется мне. Я послушался его и устроил пир. Как видишь, он прав. Ко мне вернулись дети и жена.
Они стали веселиться вместе. И я на том пиру был. Шербет пил, по усам текло, в рот не попало. Плов ел, руками брал, на язык клал, а в рот не попало.

1350061558-74473803_large_bang003.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ 
А ещё 21 марта - Международный день кукольника 
 Рэй Брэдбери 
 Наказание без вины 

 Ага, вот и табличка: "Марионетки Инкорпорейтед". 
 - Вы хотите избавиться от жены? - спросил брюнет, сидевший за письменным столом. 
 - Да. То есть... не совсем так. Я хотел бы... 
 - Фамилия, имя? 
 - Ее или мои? 
 - Ваши. 
 - Джордж Хилл. 
 - Адрес? 
 Он назвал адрес. Человек записывал. 
 - Имя вашей жены? 
 - Кэтрин. 
 - Возраст? 
 - Тридцать один. 
 Вопросы сыпались один за другим. Цвет волос, цвет глаз, рост, талия, размер туфель, любимые духи... Нужно было предъявить стереофотоснимок, еще что-то. 
 Прошел целый час. Джорджа Хилла давно прошиб пот. 
 - Так. - Черноволосый человек встал и пристально посмотрел на Джорджа. - Вы не передумали? 
 - Нет. 
 - Вы знаете, что это противозаконно? 
 - Да. 
 - И что фирма не несет ответственности за возможные последствия? 
 - Ради бога, кончайте скорей, - взмолился Джордж. - Просто душу вымотали с этим допросом... 
 Человек улыбнулся. 
 - На изготовление копии потребуется три часа. А вы пока вздремните - это вас успокоит. Третья зеркальная комната слева по коридору. 
 Джордж медленно, походкой лунатика, побрел в зеркальную комнату. Лег на синюю бархатную кушетку. Тотчас пришли в движение зеркала на потолке. Нежный голос запел: "Спи... спи... спи..." 
 - Кэтрин, я этого не хотел. Это ты заставила меня прийти сюда... Господи, как это ужасно. Я хочу домой... Не хочу тебя убивать... - сонно бормотал Джордж. 
 Зеркала сверкали, бесшумно вращаясь. Он спал. 
 Во сне он видел себя молодым: ему сорок один год. Он и Кэти сбегают вниз по зеленому склону холма, они прилетели на пикник, вертолет стоит неподалеку. Ветер вздымает золотые волосы Кэт. Они целуются и держат друг друга за руки и ничего не едят. Они читают стихи; кажется, они только и делают, что читают стихи. Потом другие картины, еще и еще. Они в самолете. Летят над Грецией, Швейцарией, - а осень, звенящая, ясная осень тысяча девятьсот девяносто седьмого года все тянется, тянется, и они летят, не останавливаясь! 
 И вдруг - что это? Она и Леонард Фелпс. Как это случилось? Джордж громко застонал. Откуда взялся этот Фелпс? Кто ему позволил?.. Неужели все это из-за разницы в возрасте? Кэти так молода, ей нет еще двадцати восьми. И все-таки. 
 Это злое видение навсегда отпечаталось в его памяти. Фелпс и она в парке за городом. Джордж вышел из-за деревьев как раз в ту минуту, когда они... 
 Драка и попытка убить Фелпса. 
 А потом - пустые, бесконечные дни. 
 - Мистер Хилл, все для вас приготовлено. 
 Он тяжело поднялся с кушетки. Оглядел себя в высоких, неподвижных теперь зеркалах. Да, вид у него на все пятьдесят. Какая ужасная ошибка. Мужчине его возраста и его комплекции взять себе молодую жену - ведь это все равно что пытаться удержать в руках солнечный зайчик. Он с отвращением разглядывал себя. Живот. Подбородок. Седые волосы. 
 Черноволосый человек подвел его к другой двери. 
 У Джорджа перехватило дыхание. 
 - Но это же комната Кэтрин! 
 - Фирма старается максимально удовлетворить запросы клиентов. 
 Ее вещи. Ее безделушки. Все - точь-в-точь. 
 Джордж Хилл подписал чек на десять тысяч долларов. Человек удалился. 
 В комнате было уютно, тепло. 
 Он опустился на банкетку. Слава богу, денег у него много. Такие, как он, могут позволить себе роскошь "очищающего убийства". Насилие без насилия. Убийство без смерти. Джордж Хилл почувствовал облегчение. Вдруг пришло спокойствие. Он смотрел не отрываясь на дверь. Наконец-то. Он ждал этой минуты долгие месяцы. Сейчас, в следующее мгновение, в комнату Кэтрин войдет прекрасный робот, игрушка, управляемая невидимыми нитями, и... 
 - Здравствуй, Джордж. 
 - Кэт? 
 Он вскочил. 
 - Кэти! - прошептал он. 
 Она стояла в дверях. На ней струящееся зеленое платье, на ногах - золотые сандалии. Волосы светлыми волнами облегали шею, глаза сияли радостной голубизной. 
 Он не мог вымолвить ни слева. Наконец, произнес: 
 - Ты прекрасна. 
 - Разве я была когда-нибудь другой? 
 - Дай мне поглядеть на тебя, - сказал он глухим, чужим голосом. 
 И он простер к ней руки, боязливо, не веря самому себе. Сердце билось, как бабочка о стекло. Он шагнул вперед, точно в водолазном костюме, под толщей воды. Он обошел ее вокруг, робко прикасаясь к ее телу. 
 - Ты как будто видишь меня впервые. Мало нагляделся на меня за все годы? 
 - Мало. Мало... - сказал Джордж, и глаза его налились слезами. 
 - О чем ты хотел говорить со мной? 
 - Сейчас. Подожди немного. 
 Он сел, прижимая дрожащие руки к груди. Крепко зажмурился. 
 - Это непостижимо. Может, и это сон? Как они сумели тебя сделать? 
 - Нам запрещено говорить об этом. Нарушается иллюзия. 
 - Какое-то колдовство. 
 - Нет, наука. 
 Руки у нее были теплые. Покрытые лаком ногти - само совершенство. И никаких швов, ничего искусственного. Он смотрел на нее, и в ушах звучали строки из "Песни песней" - те, что они читали вместе в счастливые и далекие дни. "О, ты прекрасна, возлюбленная моя, ты прекрасна! глаза твои голубиные под кудрями твоими... Как лента, алая губы твои, и уста твои любезны... Два сосца твои, как двойни молодой серны, пасущиеся между лилиями... Вся ты прекрасна, возлюбленная моя, и пятна нет на тебе". 
 - Джордж. 
 - Что? 
 Ему захотелось поцеловать ее. 
 "...мед и молоко под языком твоим, и благоухание одежды твоей подобно благоуханию Ливана". 
 - Джордж! 
 Оглушительный звон в ушах. Комната плывет перед глазами. 
 - Да, да. Сейчас. Одну минуту... - Он замотал головой, силясь стряхнуть наваждение. 
 "О, как прекрасны ноги твои в сандалиях, дщерь именитая! Округление бедр твоих, как ожерелье, дело рук искусного художника...". 
 Как они сумели смастерить все это? И так быстро! За три часа, пока он спал... Тончайшие часовые пружинки, алмазы, блестки. Жидкое серебро... А ее волосы? Какие кибернетические насекомые прядут эту бледно-золотую нить? 
 - Если ты будешь так пялиться на меня, уйду. 
 - Нет. Не уходи. 
 - Тогда ближе к делу, - холодно сказала она. - Ты хотел говорить со мной о Леонарде. 
 - Сейчас. Подожди минуту. 
 От его ярости ничего не осталось. Все рассеялось, когда он ее увидел. Джордж Хилл чувствовал себя нашкодившим мальчишкой. 
 - Зачем ты сюда пришел? - спросила она. 
 - Кэт, прошу тебя... 
 - Нет, отвечай. Тебя интересует Леонард? Ты знаешь: я его люблю. 
 - Кэт, не надо! - взмолился он. 
 Она продолжала: 
 - Я все время с ним. Мы объехали все места, где я когда-то любила тебя... Это была ошибка. А теперь... Помнишь лужайку на Монте-Верде? Мы были там на днях. Месяц назад мы летали в Афины, взяли с собой ящик шампанского. 
 - Ты не виновата, нет, не виновата! - Он смотрел на нее в упор. - Ты другая, ты... не она. Это она всему виной. А ты - ты тут ни при чем. 
 - Ты бредишь, - резко сказала женщина. - Я и есть она, и никакой другой быть не может. Во мне нет ни одной частички, которая была бы чужда ей. Мы с ней одно и то же. 
 - Но ты не вела себя так, как она. 
 - Я вела себя именно так. Я целовала его. 
 - Ты не могла. Ты только что родилась! 
 - Допустим. Но я родилась из ее прошлого. И из твоей памяти! 
 - Послушай, - говорил он, - может быть, как-нибудь... ну, заплатить побольше, что ли? И увезти тебя отсюда? Мы улетим к черту на кулички, в Париж, в Мельбурн, куда хочешь! 
 Она рассмеялась. 
 - Куклы не продаются. Поглядел - и хватит с тебя. 
 - У меня много денег! 
 Она покачала головой. 
 - Это ничего не значит. Уже пробовали. Ты знаешь, даже то, что делается, - нарушение закона. Власти терпят нас до поры до времени. 
 - Кэти, я хочу одного - быть с тобой. 
 - Это невозможно, ведь я та же самая Кэти. А кроме того, конкуренция - сам понимаешь. Кукол нельзя вывозить из здания фирмы: начнут копаться, раскроют наши секреты. И вообще хватит об этом. Я тебя предупреждала - не говорить о таких вещах. Пропадет вся иллюзия. Останешься неудовлетворенным. Ты деньги заплатил - делай то, за чем пришел. 
 - Кэти, я не хочу тебя убивать! 
 - Нет, хочешь, хочешь! Ты просто подавляешь в себе это желание. 
 - Не надо было мне приходить сюда. Ты так хороша! 
 - Хороша, да не для тебя. 
 - Замолчи. 
 - Завтра мы вылетаем с Леонардом в Париж. 
 - Ты слышала, что я сказал? 
 - А оттуда в Стокгольм, - она весело рассмеялась и потрепала его по щеке. - Так-то, мой толстячок. 
 Темное чувство зашевелилось в нем. Он стиснул зубы. И в то же время он отлично понимал, что происходит. Горечь и ненависть, пульсирующие в глубинах мозга, посылали оттуда свои сигналы, и тончайшие телепатические приемники в феноменальном механизме ее головы улавливали их. Марионетка! Это он управлял ее телом, он подсказывал ей все ее реплики. 
 - Старикашка. А ведь когда-то был ничего. 
 - Остановись, Кэт. 
 - Ты стар, а мне только тридцать один год. Эх, ты. Думал, я с тобой век проживу? Да знаешь ли ты, сколько на свете мужчин, которым ты в подметки не годишься! 
 Он вынул из кармана пистолет, не глядя на нее. 
 - Кэтрин. 
 - "Голова его - чистое золото..." - прошептала она. 
 - Кэтрин, замолчи! 
 - "...На ложе моем искала я того, которого любит душа моя, искала его и не нашла. Встану же я, пойду по городу, по улицам и площадям, и буду искать того, которого любит душа моя". 
 Откуда она знала эти слова? Они звучали и ныли в его мозгу, как она могла их услышать? 
 - Кэти, - сказал Джордж и с усилием потер лоб. - Не заставляй меня выстрелить. Не заставляй меня. 
 - "Щеки его - цветник ароматный... - бормотала она, закрыв глаза. - Живот его, как изваянный из слоновой кости... Голени его - мраморные столпы..." 
 - Кэти! - яростно крикнул он. 
 - "Уста его - сладость..." 
 Выстрел. 
 - "...вот кто мой возлюбленный!.." 
 Второй выстрел. 
 Она упала. Ее бесчувственный рот был приоткрыт, и какой-то механизм, уже безнадежно изуродованный, все еще действовал, заставляя ее повторять: "Возлюбленный, возлюбленный..." 
 Джордж Хилл опустился в кресло. 
 Кто-то приложил холодную влажную ткань к его лбу, и он очнулся. 
 - Все в порядке, - сказал черноволосый человек. 
 - Кончено? - прошептал Джордж. 
 Человек кивнул. 
 Джордж взглянул на свои ботинки. Он помнил, что они были испачканы. Сейчас они блестели, как зеркало. Все было прибрано, нигде ни пятнышка. 
 - Мне надо идти, - сказал Хилл. 
 - Если вы чувствуете себя в силах... 
 - Вполне. - Он встал. - Уеду куда-нибудь. Начну все сначала. Звонить Кэти, наверное, не стоит, встречаться с ней - тем более. 
 - Вашей Кэти нет в живых. 
 - Ах, да, конечно, я же убил ее. Господи. Кровь потекла совсем как настоящая. 
 - Мы очень гордимся этим нюансом. 
 Джордж Хилл вошел в лифт и через минуту был уже на улице. Накрапывал дождик. Ему захотелось пройтись по городу, бродить долго-долго... Ревность, жажда мести - все, что тяготило его, было начисто смыто. Как будто в его душе произвели такую же уборку, как в комнате, где только что совершилось убийство. Если бы настоящая Кэти появилась сейчас перед ним, он лишь молча преклонил бы перед ней колени. Она была мертва - он сделал то, что хотел. И осталась жива. В конце концов, назначение этих кукол и состоит в том, чтобы предупреждать реальные преступления. Захотелось убить кого-нибудь, вот и отыграйся на манекене. Дождь стекал с полей его шляпы. Джордж Хилл остановился у края тротуара и смотрел на проносящиеся мимо машины. 
 - Мистер Хилл? - сказал голос рядом с ним. 
 Он обернулся. 
 - В чем дело? 
 На его руке замкнулся браслет наручников. 
 - Извините, сэр. Вы арестованы. 
 - Но... 
 - Попрошу следовать за мной. Сэм, ступайте вперед. 
 - Вы не имеете права. 
 - Мистер Хилл, закон есть закон. Вы подозреваетесь в убийстве. 
 Дождь лил целую неделю; он и сейчас струится за окнами. Джордж просунул руки через решетку: ему хотелось поймать капли дождя. 
 Ключ заскрежетал в замочной скважине, но он не пошевелился. Адвокат вошел в камеру. 
 - Ничего не вышло. Просьба о помиловании отклонена. 
 - Я не убийца. Это была просто кукла, - сказал Хилл, глядя в окно. 
 - Да, но... Таков закон, вы знаете. И они тоже, вся эта компания "Марионетки Инкорпорейтед". Все приговорены. Директор уже того. - Адвокат провел пальцем по шее. - Боюсь, что ваша очередь сегодня ночью. 
 - Благодарю вас, - сказал Хилл. - Вы сделали все, что могли. Выходит, это все-таки убийство? Даже если я убил не живого человека, а его макет. Так, что ли? 
 - Тут сыграл роль неудачный момент, - сказал адвокат. - Несколько лет назад вам не вынесли бы смертного приговора. А сейчас им нужен предметный урок - так сказать, для острастки. Ажиотаж вокруг этих кукол принял прямо-таки фантастические размеры... Надо припугнуть публику, иначе бог знает до чего мы докатимся. - Адвокат вздохнул. - Палата приняла закон о живых роботах. Под действие этого закона вы и подпали. 
 - Что же, - сказал Хилл, - может, они в чем-то и правы. 
 - Я рад, что вы понимаете позицию правосудия. 
 - Видите ли, - продолжал Хилл, - я тут сижу и думаю... Нельзя же, в самом деле, поощрять насилие - даже условное. Я и сам чувствовал себя преступником. Странно, не правда ли? Странно чувствовать себя виновным, когда вроде бы и нет оснований для этого... 
 - К сожалению, мне пора. Может быть, у вас есть поручения? 
 - Спасибо, мне ничего не нужно. 
 - Прощайте, мистер Хилл. 
 Дверь захлопнулась, Джордж все так же стоял на стуле у окна, высунув руки за решетку. Потом на стене вспыхнула красная лампочка, и голос из репродуктора сказал: 
 - Мистер Хилл, здесь ваша жена. Она просит свидания с вами. 
 Он схватился за стальные прутья. "Ее нет в живых, - подумал он. - Для меня она мертва". 
 - Мистер Хилл, - окликнул голос. 
 - Ее нет в живых. Я убил ее. 
 - Миссис Хилл ожидает здесь. Вы хотите ее видеть? 
 - Я видел, как она упала. Я застрелил ее. 
 - Мистер Хилл, вы слышите меня? 
 - Да! - закричал он. - Слышу, (Слово удалено системой) вас подери! Оставьте меня в покое! Я не хочу ее видеть, она мертва! 
 Пауза. 
 - Прошу прощения, мистер Хилл, - проговорил голос. 
 Лампочка погасла. 
 Он стоял на стуле, а дождь лил и лил. Внизу открылась дверь, и из канцелярии вышли две фигуры в плащах с капюшонами. Они перешли улицу и, повернувшись, стали разглядывать фасад тюрьмы. Это была Кэти. Он узнал и ее спутника: Леонард Фелпс. 
 - Кэти, - еле слышно позвал Джордж. 
 Она отвернулась. Неизвестно, слышала ли она его. Мужчина взял ее под руку. Они побежали под черным дождем по тротуару и на углу сели в машину. 
 - Кэти, Кэти! - кричал он, тряс прутья решетки и колотил ладонями по бетонному подоконнику. - Она жива! Я никого не убивал, это все шутка, ошибка! Эй, кто там! Откройте!.. 
 Он бегал по камере, стучал кулаками в дверь, снова подбежал к окну, вскочил на стул. 
 Автомобиль еще стоял на углу. 
 - Кэти, вернись! Кэти! Ты не оставишь меня здесь! 
 Вспыхнули красные хвостовые огни, и машина исчезла, растворилась за мглистой завесой дождя. 
 Вошли надзиратели и схватили его, а он все продолжал кричать. 

rerkf.jpeg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ 
И наконец, 21 марта - Всемирный день поэзии

Натали Ястреб
Сказка про Поэта

Как-то давным давно на берегу теплого и ласкового моря родился прекрасный малыш, чудный милый ребенок. Только немного бледный и хрупкий с нежной чуткой душой поэта.  Как его ни кормили, крепким бутузом он не становился. И тогда старая-престарая бабка, посоветовала родителям поить его пивом. Так лет с четырех стал он пивоманом. Сразу начал поправляться, да так, что уж и не остановить. И когда он был подростком отец, поджарый жилистый мужик, не раз ему говаривал, что он, мол, толстый, жирный, урод. Душа поэта, находившаяся в его большом теле, не могла выдержать такого и начала искать отдушину, которой оказалась любовь. Поэт влюбился. Стал чувствовать себя окрыленным, легким и... начал писать стихи. В них он изливал все свои чувства, все свои мечты и желания. Творчество приносило ему упокоение и счастье. Но та, которую он выбрал дамой своего сердца, не замечала за плотным слоем плоти ни его чувств, ни его прекрасной души. Да, она благосклонно принимала его ухаживания, но ответного чувства к Поэту не испытывала. Более того, вышла замуж за другого. Поэт расстроился и решил бежать далеко-далеко, куда глаза глядят, где нет ее. И он уехал в огромный город, где много людей, но никто никому не нужен, а значит каждый сам по себе. Это очень печально. Душа Поэта чуть не умерла от тоски по любимой и одиночества в этом ужасном городе. И когда ему встретилась другая дама, которая выказала Поэту благоволение, он решил обязательно взять ее в жены, чтобы не потерять. Они сразу стали строить семейную лодку, большую с расчетом на четверых, потому что у них родилось два замечательных сына. Но душа Поэта заткнувшись в уголок его большого тела тихо плакала, потому что не находила отклик в душе его избранницы. Ей по-прежнему было тоскливо и одиноко. Взаимное непонимание выросло во взаимное отчуждение. Они вроде и плыли в одной лодке, но как-то автоматически и отдельно друг от друга. Поэтому он заглядывался на дам, проплывающих в других лодках, и стоящих на берегу в ожидании своего принца.  Он призывал их своими стихами, столь прекрасными и чувственными, что все без исключения дамы непременно обращали на него внимание, но все они не могли разглядеть его нежную, тонкую душу, а потому проплывали мимо, или он проплывал мимо них. В один тоскливый пасмурный, хоть и весенний день, он окончательно рассердился на всех дам всего мира и решил, что больше не будет искать даму сердца никогда. И вообще, будет таким же плохим с дамами, как и они с ним. Все равно среди них нет его Мечты. Той, которая сквозь толщу плоти увидит его истосковавшуюся душу, которая сможет плыть с ним на одной волне счастья и взаимной любви по бурному морю жизни. Поэтому для начала он заткнул свою душу кляпом женоненавистничества и запер ее в клетке озлобленности. Потом нашел собутыльников-циников, которые считали за счастье навредить какой-нибудь даме. Как-то раз он увидел, как его дружки пытаются потопить какую-то разбитую лодку. Он пригляделся. В ней была дама. Он процитировал ей какие-то странные стихи из прошлого. Дама оказалась с достоинством. Оценила стихи верно, дав ему хорошую отповедь. Это его ошеломило и привлекло одновременно. Он увидел, что дама не такая как все другие. Через какое-то время он увидел за обломками ее лодки и израненного тела, кровоточащую от ударов судьбы, но смелую и интересную душу, которая при всех своих невзгодах успевала помогать другим людям в их рушащихся лодках, и вообще всем, кто просил о помощи. В общем, оказалась очень отзывчивой. Так она, первая из всех женщин, разглядела его душу. И более того, она ее коснулась и начала лечить раны, нанесенные душе Поэта и им самим, и его прежними дамами. Это было не всегда приятно, зачастую больно, от чего он неосторожно ранил ее. Но она терпеливо сносила удары, продолжая разливать бальзам любви. Он долго не верил, что она, именно она, эта маленькая, измотанная жизнью женщина, сможет помочь ему. Потому не слушался, ругался, обижал ее и мешал лечить свою же душу. Она терпеливо сносила все его выходки, как будто он - просто неразумное дитя, и любила его еще крепче. При этом она не очень ему доверяла. Он ведь приблизился к ней вместе с теми, кто желал ей смерти. Но верила в любовь. И в Бога.  А значит, делала как заповедано: делай, что должно, и будь, что будет. На все воля Божья. Так потихоньку помаленьку он расковал свою душу, вынул кляп и стихи полились рекой. Разные. Веселые и грустные, любящие и сердитые, страстные и горькие. Но все их она понимала, принимала. И любила его все равно. Потому что его оболочка не имела для нее никакого значения. Более того, она считала, что у столь прекрасной души очень даже замечательная оболочка. Ее только надо кое-где подлатать, где-то поправить, чтобы душе было комфортнее, и все будет великолепно. Главное, чтобы его душа расцветала и пела от счастья, потому что она искренне полагала, что самое важное в человеке - это его душа. А дух и тело уже потом. 
Он вновь поверил в любовь. Он опять был окрылен. Не ходил, летал. Но...
Он не мог отобрать лодку у своей семьи, ее же лодка была разрушена так, что обломки, на которых она еле удерживалась одна, под ними обоими пошли бы ко дну. Им надо было построить свою лодку. Но у нее не было сил, у него не было средств. Так они и дрейфовали рядом, но не вместе. Поэт и Мечта. Как, в общем-то и должно быть, потому что если достичь мечту, она уже перестанет быть мечтой. А это уже совсем другая сказка. 

 Послесловие.
Как ты помнишь, мой читатель, поэт находился в лодке не один, а с женой и детьми. Дети успели прицепить к ней шлюпки с девушками, с которыми хотели строить собственные лодки. Дружки поэта постоянно курсировали рядом. К тому же некоторые ранее призванные поэтом дамочки в своих утлых суденышках, увидев как он может относиться к женщине, захотели его переманить себе. И все они шикали на него и оговаривали несчастную дрейфующую женщину-мечту. И он сдался. Он перестал верить в мечту. Он вернулся к тому, с чего начал - решил убить свою мечту. Но Бог всё видит. И в последний момент он послал мечте крылья, и она упорхнула. Он же, не достигнув цели, посылал вслед за ней гончих псов, которые должны были её догнать и растерзать. А когда им это не удалось, то стал проклинать её, рассказывая всем и вся какой он разнесчастный брошенный коварной мечтой поэт, продолжая при этом зазывать проплывающих мимо женщин, приманивая их на жалость, и находясь при всём при том по-прежнему в лодке со своей женой. 
Тут и сказочке конец. Кто не глуп, тот молодец.
 

poet-karikaturist-2013.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ 
22 марта - Сороки (Жаворонки)

Л. Семаго

Жаворонки с трамвайной остановки 

Холодно. После утренних часов «пик» пустеют трамвайные и автобусные остановки городских окраин. На работу, на службу, на учебу разъехались тысячи жителей из новых кварталов, вставших на месте бывших пустырей и песчаных карьеров. Солнце еще не пробилось сквозь морозный туман, но света уже достаточно. Уже снуют около балконных кормушек синицы, покрикивают на крышах галки. У входа в хлебный магазин ватажка воробьев, вяло ссорясь, щиплет окаменевший кусок булки, торопясь перекусить, пока не заметила ворона. А у самого рельса, на утоптанном снегу, подпираясь крыльями, словно калека, ковыляет то на одной, то на другой ноге хохлатый жаворонок, подбирая не крошки, а какие-то годные ему в пищу пылинки. Весь день босиком на снегу, питаясь неизвестно чем и вместе с тем сохраняя свою независимость.
Но вот, погромыхивая, приближается трамвай, и этот полукалека, вдруг встав на обе ноги, подтянувшись и постройнев, проворно отбегает в сторону, а когда из вагонов, не обращая на него внимания, высыпают пассажиры, перелетает на тротуар, по другую сторону дороги, и в морозном воздухе раздается его необыкновенно певучий и красивый, полувопросительный свист из двух-трех нот. Издали, как эхо, доносится ответ: там у самой обочины дороги ходит вторая птица, что-то высматривая и склевывая с голого, выметенного ветром асфальта.
Это не случайный сосед и не конкурент, а второй член птичьей семьи. Казалось бы, коль неразлучная пара, должны оба быть рядом в трудную пору, не отбегая и не отлетая ни на шаг. В оттепель они действительно неразлучны, но холод словно вносит отчуждение в отношения милых птиц. Днем самец и самка держатся в отдалении друг от друга, как посторонние. Участок у них общий, и они его не делят: эта сторона моя, та — твоя. Не было снега, не было морозов — бегали рядом. Ударили холода, подсыпало снега, и там, где вчера были оба, семенит, встопорщив хохолок, один. Но, не видя друг друга, не забывают окликать певучим свистом: где ты там? Чем сильнее стужа, тем больше требуется корма, тем труднее быть сытым, и, конечно, больше шансов выжить и продержаться самые холодные и долгие ночи, если каждый будет сам по себе, а не искать кусок под клювом у другого.
Эта отчужденность появляется не всегда сама собой. Иногда один из пары устанавливает ее силой. 17 ноября 1985 года после первого хорошего снегопада я отправился проверить места, где прошлую зиму держались хохлатые жаворонки. Почти все они были уже заняты, хотя накануне везде только воробьи скакали. На улицах было малолюдно, и у жаворонков не было особой осторожности, так что без специальных ухищрений удалось подбросить одной птице несколько семечек. Ухватив угощение кончиками клюва, жаворонок принялся старательно разбивать семечко о рельс. Это заметил второй и, стремительно подбежав, выхватил у него семечко изо рта, хотя рядом на снегу чернело еще несколько таких же. За этот поступок он был немедленно наказан: виновнику была задана небольшая, но серьезная трепка, смысл которой он понял правильно. Жаль, что у жаворонков самцы и самки как две капли, и не удалось узнать, кто кого «учил».
Так хохлатый жаворонок поступает не только со своими, но и с воробьями, которых голод делает настолько смелыми, что они, терпя его тычки и щипки, торопливо клюют корм, который он считает своим. А ведь жаворонок не только вдвое тяжелее воробья — удары его клюва чувствительны даже для руки взрослого человека, и птица, отстаивая свои права, вкладывает в них всю силу. Так что, осуждая воробьев за бесцеремонность, следует им же и посочувствовать.
Искать корм начинают раньше всех других дневных птиц, последними улетают вечером. Где спят и как? В деревнях у хлевов, где за зиму на задах вырастают большие кучи навоза, на улицах, где высыпают печную золу. Тепла, понятно, этот пепел долго не хранит, но в сухой золе, как и в сыпучей пыли, лежать не так зябко, как на снегу. На ночлеге пара обязательно вместе, и кто-то заметит или почувствует опасность первым. Жаворонок — дневная птица, но, потревоженный во сне, без мгновенного промедления свечой взвивается в темное небо — только его и видели. Не знаю, как ведут они себя во время ночных снегопадов. Была несколько раз возможность поинтересоваться, но не хотелось тревожить птиц среди ночи, не имея возможности хотя бы малым возместить это беспокойство.
Им даже днем помочь сложно. Они смелы, пока не замечают обращенного на них взгляда, направленного в их сторону движения. Тот взмах руки, на который непременно слетаются воробьи и голуби, обращает их в бегство. И приходится изобретать способы подкормить их, чтобы птицы все-таки склевали хотя бы несколько крошек или зерен, чтобы не опередили их вездесущие воробьи.
Не избалованы эти птицы той заботой и вниманием, которые достаются, например, синицам. Никто и никогда не протянул им руку помощи, хотя заслужили. И, к сожалению, не только горожане, но и те, кто ближе к природе, не замечают скромную и удивительную птицу-соседку. В одну из недавних зим я спросил школьников в большом донском селе, как они в трудную пору помогают птицам.
— Синиц кормим.
— А кроме синиц?
— У нас только синицы, воробьи и сороки. Больше никого.
Пришлось показать на двух хохлатых жаворонков, которые у школьного порога клевали раскрошенный в пыль кусочек печенья. Удивились, узнав, что эти птахи — жаворонки.
— Это же хохлушки! — чуть ли не с разочарованием выкрикнул один паренек.
Зима та была не из холодных. Кончался февраль, и она в солнечный полдень уже снимала ненадолго свою «шапку», даря радостное настроение людям и птицам. Звенели колокольчики синиц, импровизировали и пересмешничали сороки, а на заборах и крышах начинали негромкую и приятную распевку хохлатые жаворонки.
В распевке ни новичок, ни мастер не показывают таланта или песенного запаса. И места постоянного для пения пока ни у кого нет, потому что там, где будут гнездиться, все пригодные бугорки и кочки еще под снегом. Туда они переселятся с появлением проталин, на которых уже можно будет жить независимой жизнью. Переселение это будет быстрым и мирным, потому что никому не придется отстаивать права на семейные участки, которые были заняты еще с осени, когда были улажены все отношения с соседями.
Вот тогда и запоют эти чудо-певцы в полный голос, и все умение, все колена покажет каждый. А песенный дар у хохлатых жаворонков необыкновенен и, как и любой талант, совершенствуется с годами. Жаль лишь, что лет этим птицам отпущено маловато: никто не доживает даже до первых седин. Строй песни, ее интонации, неторопливая манера исполнения и выразительность настолько своеобразны и приятны, что для их общего определения подходит только одно слово — задушевность. Удивительно, как может это пение влиять на человеческое настроение: неожиданное и замысловатое коленце может рассмешить веселого, надрывный, берущий за живое свист-плач может выжать слезу у грустного. Льющиеся без пауз мягкие трели успокоят встревоженного, умиротворят злого, поднимут духом приунывшего, прибавят бодрости и сил уставшему.
У хохлатого жаворонка красивый голос, приятный для нашего слуха. Он не теряет благозвучия, выражает ли птица любовный восторг или намеревается покарать самоуверенного чужака. Негромкое предупреждение сопернику воспринимается скорее как вежливая и даже несколько робкая просьба уладить дело миром, чем как прямая угроза, за которой следует решительное нападение и отношения выясняются силой. А в свисте победителя звучит прямо-таки сердечное пожелание доброго пути и скорого свидания, словно и не было никакой стычки.
Благодаря врожденной музыкальности хохлатый жаворонок, как пересмешник, более разборчив, чем, например, скворец или каменка-плясунья. Практически он может подражать любой певчей птице до абсолютного сходства, но предпочитает простенькие мелодии отдельным звукам. От хорошей находки певец приходит в такой восторг, что повторяет ее раз за разом, день за днем, иногда обрабатывая на свой лад. Но в его повседневном окружении нет хороших певцов, и, верный вкусу, он словно не слышит ни унылого тирликанья полевых коньков, ни самого бездарного и безголосого из своей родни малого жаворонка, ни серых славок, у которых песню песней не назовешь. Поэтому его легко, за несколько минут можно научить свистеть полную мелодию «чижика-пыжика». И он не только правильно и в ритме просвистит мотив, но точно скопирует ошибки и дефекты произношения. Необыкновенна его музыкальная память: вдоволь насвистевшись чужим напевом, он может исключить его из своего репертуара, а через год или больше вспомнить и исполнить с безукоризненной точностью.
Когда ему нечего перенимать, он начинает складывать песню, переставляя в скромном наборе колена, придумывая новые. В полете петь не любит, хотя и может. Его «эстрада» — бугорок, столб или столбик, ограда, крыша, на которых он поет стоя, только что не раскланиваясь. Может петь и лежа даже на совершенно ровном месте, так что сколько ни разыскивай его — не увидишь, пока не вспугнешь.
Хохлатый жаворонок поет и осенью. Весной и летом пернатых певцов — и талантливых, и не очень — множество. А осенью — какие песни? Однако как раз среди наших жаворонков есть два осенних певца. Один — юла, лесной жаворонок, другой — хохлатый. Но юла попоет один погожий денек у лесной опушки, и нет ее. Хохлатый же поет все время, пока стоит погода, особенно в золотые дни бабьего лета, правда, тише, чем весной, но может зачаровать даже самого взыскательного слушателя. Еще дрожит в разогретом мареве степная даль, но тишина в ней такая, что шорох пересохших трав под сапогами кажется чересчур громким. С коротким, сухим треском выскакивают из-под ног пестрокрылые кобылки. Неподвижно лежат полупрозрачные шары и валы перекати-поля. И вдруг слух без напряжения ловит чарующе-нежные звуки жавороночьей песни. В ней нет пауз, но постоянно меняется сила звучания, словно марево делает ее едва слышимой, а потом пропускает хрустально-чистые рулады на полную громкость. На окраине любой станицы, любого степного села, на пригородных пустырях поют хохлатые жаворонки.
Но особое наслаждение доставляют специально обученные певцы, выращенные и выкормленные на ладони. Один из таких уникумов живет у меня уже лет пятнадцать, попав ко мне совершенно неожиданно, ибо я давным-давно зарекся держать птиц в клетках. Жаворонок был взращен в хороших руках, но у его владельца не было другой возможности отблагодарить за какую-то услугу одного из своих друзей, как подарить ему своего питомца. Новый хозяин, скульптор, был человеком добрым, но к певцу относился почти с тем же безразличием, что и к соседскому петуху, возможно, потому, что бедняга-жаворонок, не свыкшись с новой обстановкой, затравленно молчал, когда в мастерской были люди.
Зайдя посмотреть новую работу, я даже не заметил, что в подвешенной под потолком клетке есть кто-то живой, пока оттуда не раздался вопросительный клич. Вернее, это была самая настоящая мольба измученного узника о глотке свежего воздуха. В табачном дыму, как в заточении, метался по дну клетки изрядно обтрепанный жаворонок. В кормушке лежала половинка сваренного вкрутую яйца, в грязной склянке не было воды.
Не спрашивая разрешения хозяина, я снял клетку с гвоздя, обернул ее шарфом, чтобы птица не пугалась улицы, и ушел. Идти было недалеко, и дома, приготовив хороший корм, поставив в клетку фарфоровую солонку с водой и положив хороший кусок мерзлого песка, я оставил жаворонка в одиночестве. А через несколько минут новосел подал голос, в котором звучал тот же вопрос, но уже без нервных интонаций.
Он оказался довольно покладистым и немного робким, как будто стеснялся своего вида с обтрепанным хвостом, который сменил на свежий только летом. К новому помещению привык быстро, но петь даже не пробовал ни в те минуты, когда в доме была тишина, ни в те, когда специально для него проигрывали пластинки с голосами других птиц.
Только в феврале, когда день стал пристегивать к своей упряжке третий час светлого времени, в первое солнечное утро после двух недель пасмурной погоды, громко и отчетливо прозвучал в большой квартире приятный колокольчик. Жаворонок запел, но начал не с родовых свистов, не с чужих колен и «чижика-пыжика», а с этого странного механического звука. Секрет «колокольчика» был раскрыт в посудном магазине. Продавщица, проверяя обеденный сервиз, постучала карандашом по точно такой же солонке, какая стояла в клетке. Птица не только пила из нее, но и часто чистила о край свой клюв, извлекая из фарфора приятный звон, но не настолько громкий, чтобы услышать его в соседней комнате. Для этого его надо было усилить голосом.
Поет он изумительно, исполняя всю «школу» и вдобавок еще перезвон дворовых синиц. Копирует свисток молочницы, тонкий визг дверной петли и мяуканье котенка и все это перемешивает со множеством самодельных трелей и переливов. А мне все кажется, что птица этим песенным чародейством выражает признательность за избавление от унылой жизни в табачном чаду. Вот только от врожденной робости, которая не позволяет ему петь в присутствии людей, он так и не отделался. Хотя смелости драться с моим пальцем ему хватает, и это ему очень нравится. Когда никто долго не подходит к его клетке, он прямо-таки заходится в требовательном крике и успокаивается, лишь вдоволь исклевав палец. Вгорячах долбит чайную ложечку, которой засыпают корм, поилку-солонку, когда меняют воду, и даже кормушку. Откликается на знакомые голоса и даже на громкий чох, словно первым спешит пожелать здоровья. Поет, однако, только в клетке, хотя в свободе не ограничен. Клетку он научился открывать очень быстро, да часто она и не закрывается. Но, вылетев, хитрец ведет себя тише мыши. Разгуливает по квартире, когда никого дома нет, а едва хлопает входная дверь или раздается иной подозрительный звук, умело прячется. Особенно удается ему затаиваться в складках диванной накидки: лежит себе, настороженно поблескивая глазом, и не шевельнется, пока не протянешь к нему руку.
Поседел здорово: чуть ли не половина перьев совершенно белая. Но голос остался прежним: не потускнел, не ослабел. И песенный азарт тот же. В первый год еще было желание отнести и выпустить его к своим, но ведь это все равно, что выгнать сироту из дому. Взят он был из гнезда таким малышом, что его хохолок торчал на макушке, как едва заметная шишечка.
Единственное неудобство — его купание: по нескольку раз на день он отчаянно трепыхается в песке. Тот комок, который был положен в клетку на «новоселье», он расклевал, раздолбил, даже не придя в себя как следует от всех потрясений, и начал в нем купаться, раскидав по полу и подоконнику ложек десять мелкого песка. А вот воду не любит. Пьет, конечно, но чтобы освежиться в ней купанием, этого не бывает. В этом назначении он ее прямо-таки ненавидит. А каково жаворонкам бывает в природе, когда льет дождь, от которого никуда не спрятаться?
Когда я знакомлю студентов с живой природой, то не стремлюсь начинать с заповедного леса, где порой и в одиночку ничего интересного за день не увидишь, а еду на любую окраину Воронежа, где весной, летом и осенью обеспечена встреча с хохлатым жаворонком. Послушать песню — пожалуйста. Посмотреть, как ухаживает, как с соседями и с воробьями ссорится, — пожалуйста. Это такие же «домоседы», как воробьи и голуби. Они только зимой, когда укрыта снегом земля и с нее ничего не подобрать, переселяются на городские и сельские улицы, к людям поближе.

2015_01_944_javoronok-.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ 
23 марта - Комоедица

Медведь и лис

Норвежская сказка

Как-то раз завалил медведь коня. Лежит себе на боку да мясцом угощается. А лис Миккель тут как тут. Подкрался потихоньку, увидел, и слюнки у него потекли. И так, и эдак зайдёт. Наконец притаился у медведя за спиной, нацелился — и как прыгнет. Отцапал кусочек и мигом назад. Да не на того напал. Медведь тоже прытким оказался — как даст лапой, и ухватил лиса за кончик хвоста — это с тех самых пор у лиса кончик хвоста белый.
«Ты, Миккель, не торопись, подойди поближе, — проревел медведь, — я научу тебя, как коня изловить». Лису страсть как захотелось научиться, но совсем уж близко подходить он все же поостерёгся. А медведь и говорит: «Как увидишь, что конь разлёгся на солнышке и спит, привяжи себя намертво конским хвостом, волос-то у него крепкий, да и вцепись зубами коню в ляжку».
Лис долго ждать не стал. Бросился со всех ног искать и нашёл коня, что на солнышке спал. Тут уж Миккель не растерялся, сделал всё, как медведь учил: обмотал себя конским хвостом как следует и вцепился что есть мочи зубами в конскую ляжку. Конь как вскочит и давай во все стороны метаться, лиса пытаться стряхнуть, по камням-корягам его бить-таскать. Так избил-истаскал, что живого места на лисе не осталось — еле дышит, бедняга. Вдруг откуда ни возьмись заяц.
«Куда это ты, Миккель, так спешишь?» — спрашивает.
«Ой, дорогой Йене, некогда! Вот и коня взял, чтоб не опоздать», — пролепетал лис.
Тут заяц и давай потешаться над тем, какой лис себе знатный выезд справил, да так хохотал, что рот порвал.
С тех пор пропала у лиса всякая охота коней ловить. Наконец-то и медведю удалось верх взять, а то ведь говорят про него: такой он, мол, легковерный, прямо как тролли.

1347437339_allday.ru_33.jpg

1289161544_red-fox-sitting.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ 
 1 апреля - День смеха (День дурака)

Дурак 
Казахская сказка
 
В одном ауле жил дурак. Глупее его не было во всей степи. Сытым он бывал редко, но работать не хотел. Весь день валялся на траве да пел глупые песни.
Частенько жена его бранила:
— Бессовестный лентяй! Бедные люди трудятся целые дни, не жалея сил. Один ты лежишь без дела. Попросил бы у соседей пару быков да вспахал бы клок земли и посеял хоть немного проса. Стыдно мне побираться по чужим юртам.
Дурак вначале отмалчивался, а потом сказал:
— Не напрасно ли ты, жена, толчешь камни? Заладила: «Просо, просо!» Для чего оно тебе?
— Как для чего?! Было бы у нас просо, была бы и похлебка в казане.
Дурак рассердился:
— Вот глупая! Откуда же тебе в казан попадет похлебка?
— Да ведь она из проса делается!
— Так ты бы так сразу и сказала!- вскричал дурак и побежал к соседям просить быков.
Запряг дурак в плуг пару быков, выехал в степь и стал пахать. Сначала все шло хорошо, но неожиданно плуг зацепился за что-то, и быки остановились. Кричал на них дурак, руками махал — не идут быки. Рассердился он, выдернул плуг. Видит — лежит в борозде слиток золота величиной с конскую голову.
«Ой-ой! Как же теперь быть?- задумался дурак.- Как избавиться от этой блестящей диковины?»
Думал-думал и решил: «Спрошу совета у опытных людей!»
Вскоре в степи показался одинокий всадник.
— Эй, дружок!- закричал ему дурак.- Скачи скорей сюда. Помоги моему горю.
Всадник завернул коня. А дурак думает:
«Напрасно я окликнул этого человека. Кто знает, что у него под шапкой. Лучше уж я посоветуюсь с кем-нибудь другим»
И он накинул на золото халат, а сам уселся сверху.
— Зачем ты меня звал?- спросил всадник.
— Дружок мой, пусть у тебя на языке всегда будет халва! Вот стоит пара волов. Скажи, который из них проворней- черный или пестрый?
— Ну и дуралей! Кому же об этом знать, как не тебе?- рассердился всадник и с бранью умчался прочь.
«Счастливо я, кажется, отделался. По роже видать, это был вор»,- решил дурак.
Через некоторое время проезжал мимо другой всадник.
— Эй, человек!- закричал дурак.- Скачи ко мне, беда случилась.
Всадник повернул коня, а дурак снова забеспокоился:
«Если первый был вор, то этот может оказаться разбойником!»
— Ну, что тебе надо?- спросил всадник, осадив коня.
— Дорогой мой!- заговорил дурак.- Да не укусит тебя за ногу ни блоха, ни собака! Скажи мне, сколько я вспашу сегодня и сколько оставлю на завтра?
— Скажу я тебе только одно,- сердито ответил всадник.- Кто встретится с умным — сделает дело, а кто с дураком — потеряет время!
Хлестнул он коня и ускакал.
А дурак остался один и стал размышлять:
«Видно, никто меня не выручит из беды кроме хана. Мулла недаром говорит: «У хана ум сорока человек!» Отнесу я ему золото, и пусть он скажет, что мне делать с ним».
Завернул дурак слиток в халат и погнал быков в аул.
Дома украдкой от жены спрятал он золото в сундук и лег спать. Однако жена заметила, как он прятал, и ночью потихоньку развернула сверток. Увидела она золото и обомлела от радости. Мигом спрятала женщина слиток подальше, а вместо него в халат положила круглый камень.
Утром поднялся дурак с постели, вытащил из сундука сверток и отправился к хану за советом.
Прошел он шесть степей, миновал шесть горных перевалов и добрался до ханского дворца.
— С каким делом ты осмелился явиться ко мне?- спросил хан дурака.
— Господин! Прикажи развернуть этот сверток!- торжественно сказал дурак и положил его на ковер.
Хан повел бровью, и визири мигом развернули дырявый халат.
— Я вижу круглый камень,- сказал хан.- Почему ты принес его своему владыке?
Дурак даже вспотел от неожиданности.
«Спасаясь от дождя, я, кажется, попал под снег!» — подумал он с ужасом.
А вслух сказал:
— Господин, пощади! Жена моя твердит, что этот камень весит десять чараков, а, по-моему, в нем не будет и восьми. Наш мулла говорит: «У хана ум сорока человек!» Рассуди нас с женой, кто прав?
— Этот человек или большой дурак, или опасный мошенник,- сказал хан.- Бросьте его в темницу и сторожите.
Очнувшись в сырой темнице, дурак присел на корточки и стал размышлять:
«Как же так? Ведь я нашел в земле слиток золота, а не камень. Он был вот такого размера или, пожалуй, даже вот такого…»
Визири подметили, что узник что-то обмеривает в воздухе руками, и доложили хану.
— Приведите его!- приказал хан.
Во второй раз предстал дурак перед ханом.
— Что это ты мерил в тюрьме?- спросил хан.
— Господин!- ответил дурак.- Я от скуки рассуждал, у кого длиннее борода: у тебя или у нашего козла. По моим расчетам, у тебя все-таки длиннее.
Хан от ярости замотал головой. Визири без чувств упали на ковер. Стража потащила дурака из дворца.
— Привязать его к дереву на солнцепеке!- закричал хан. Повесить ему на шею мешок с верблюжьим пометом и пусть стоит до тех пор, пока сам не захочет рассказать мне всю правду о себе.
Приказ хана был выполнен немедленно и в точности.
Прошло немного времени, и к хану явился визирь.
— Великий хан! Привязанный к дереву человек умоляет тебя выслушать его.
Хан вышел во двор и увидел дурака, прикрученного арканом к дереву. На груди бедняги болтался зловонный мешок.
— Говори, что ты хотел сказать!- произнес хан, приблизившись к дереву.
— Господин!- отвечал дурак.- То, что я хочу тебе сказать, никто не должен слышать.
Хан, морщась и зажимая нос, подставил ухо.
— Господин! Меня всю жизнь называют дураком. Но я никому не сделал зла и без вины терплю наказание. Но тот дурак, который придумал вешать людям на шею такую дрянь, поистине заслуживает палки. Ты только понюхай, что за вонь!
Хан от подобной наглости окончательно рассвирепел и приказал избить дурака палками и прогнать из столицы.
Почесывая синяки и размазывая слезы, приплелся дурак в свой аул. Возле юрты его встретила жена.
— Негодница!- сказал дурак.- Меня обидели и побили, и все из-за твоего проса.
— Ладно, не плачь,- весело ответила жена.- Больше тебе не придется сеять проса.
— А как же быть с похлебкой?
— Будет у нас теперь и похлебка, и мясо, и всего вдоволь.
Вошли они в юрту. Поставила жена перед мужем бес-бармак, жирную карта, казы, куырдак и баурсаки.
— Ешь!- угощала она.
Сразу забыл дурак о своих злоключениях. Накинулся он на вкусные кушанья и ел, пока не покраснели глаза.
А потом свалился набок и заснул. Пусть спит!

 

119942036.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

Create an account or sign in to comment

You need to be a member in order to leave a comment

Create an account

Sign up for a new account in our community. It's easy!

Register a new account

Sign in

Already have an account? Sign in here.

Sign In Now


×