Jump to content
Chanda

Сказочный мир

Recommended Posts

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ

На 12 апреля в этом году приходится Католическая Пасха.

 

Колокола улетают в Рим

Квебекская легенда

 

В былые времена в последние три дня Страстной недели сотни ангелов летели, говорят, по небесам и тянули за собой церковные колокола. Самым кратким путём мчались они в Рим, чтобы колокола эти получили там святейшее благословение.

Матросы, которым случалось в эти дни быть в плавании, рассказывали, что ангелы, летевшие над морем, опускались порою на палубу корабля отдохнуть. Особенно нелегко им приходилось, когда возвращались они из Вечного города: ведь колокола в это время нагружены были, как утверждала молва, «бужениной» — чтоб разговеться.

Ах, до чего всем хотелось поскорее услышать звон возвращённых ангелами колоколов — звон, возвещающий конец поста. Нелегко же ведь, в самом деле, на протяжении сорока дней питаться одною рыбой!

И когда в Светлое воскресенье утром принимались звонить колокола всех церквей, ребятишки бежали искать куски мяса, подвешенные на гвоздях за дверьми пекарен. «Это нам бросили ангелы, — кричали они, — ангелы, возвращавшиеся из Рима!»

А дети постарше мчались к ручью — и непременно стремились поспеть туда ещё до того, как солнце взойдёт. Мчались, чтоб зачерпнуть там — обязательно против течения — пасхальной воды. А потом все, от мала до велика, пили эту воду, святую воду, которая от болезней спасала, отгоняла от домов любые недуги; да и не от одних лишь домов — от стойл!

Сколько раз видели ведь, как хозяева эту воду скоту своему пить давали. Что ж, это и справедливо; скотине ведь тоже во время поста приходилось не сладко.

А ещё, конечно, ходили в Светлое воскресенье рано утром смотреть солнечный восход; уж без этого, понятное дело, и праздник был бы не в праздник. Рассказывали ведь, что в этот день солнце, подымаясь над горизонтом, принимается медленно кружиться и танцевать, — дабы возвестить воскресение Христа из мёртвых.

Вместе с колоколами Пасхального воскресенья возвращались из тёплых стран и «сахарные птички», синицы черноголовые, — будто специально для того, чтобы напомнить людям: пришло время делать надрезы на стволах в кленовых рощах, время готовить из сока сироп да сласти.

yan107.jpg.44cddc198c01aead761b644e4d4f03a1.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ

Ну и наконец 12 апреля - День рождения рок-н-ролла.

 

Джон Леннон

Честливый Дэйв

 

Как-то раз, в незапамятные времена, жил да был на свете честливый Дэйв - у него была в жизни цель. "Я честливый Дэйв," - свердил он каждое утро, и то была уже половина дела. За завтраком он, бывало, опять говорил: "Я честливый Дэйв", что всегда раздражало Бэтти. "Ты по уши в терьме, Дэйв", - талдычил какой-то голос, когда он ехал на работу - как оказалось, это был негр-кондуктор! "Тебе-то хорошо," - думал обычно Дэйв, не вполне осознавая расовую проблему.

Честливый Дэйв был совершенно сногсшибательный коммивояжер, с хорошо подбешенным языком, что всегда раздражало Мэри. "Кажется, я позабыл купить автобусный билет, конструктор," - сказал Дэйв, сам не понимая, что с ним. "Вытряхивай тогда из автобуса," - сказал Баджуубу голосом, не предвещавшим ничего хорошего - он и сам-то расовую проблему до конца не осознал. "Хорошо," - покорно ответил

Дэйв, не желая вступать в пререкания. И когда он поспешно, как припадочный, соскочил с автобуса, внутренний голос возьми и рявкни ему в самое ухо: "А понравилось бы тебе, если б твоя дочь вышла замуж за такого?"

 

Музыкальная иллюстрация - The Beatles - Rock and roll music.

http://www.youtube.com/watch?v=Ioiv2IGRcVY

875964.jpg.d0e4fa54d125582c47373af668d70097.jpg

Edited by NULL

Share this post


Link to post
Share on other sites

Искорка индейского бога.

 

…Рабо застонал и с трудом открыл глаза. Голова была словно налита чугуном, а руки совершенно не повиновались. Рабо скосил глаза в сторону: где он? Над головой была крыша из широких листьев, стены хижины тоже были из этих же листьев. "Как я сюда попал?" – мучительно вспоминал он.

В памяти всплыли картины ночного Парижа. Неоновые рекламы, бесконечный поток автомашин, светящиеся подъезды баров и ресторанов. Коньяк, кальвадос, шампанское. Потом варьете, бары и просто погребки без названий. Абсент, вермут и, наконец, самые дрянные портвейны. Деньги кончились. О, эти проклятые светлые кругляши, эти чертовы зеленые бумажки! Они давались ему совсем не легко. Нет, он не хотел работать где-нибудь клерком или гнуть спину на заводе. Он, Август Рабо, вольный человек. И он стал замышлять новую экспедицию. Куда? А, все равно! Он знал: что бы он ни привез из экзотических тропиков, все можно обратить в деньги, на всем сделать бизнес.

Рабо был типичным порождением своего времени и класса, он был авантюристом-путешественником, коммерсантом, торгующим любыми экзотическими животными и растениями.

Он выехал вновь на знакомый континент, в район реки Амазонки. 1600 километров тащился пароход по руслу этой великой реки, пока за поворотом не показались светлые постройки Манауса. Здесь можно было заготовить шкуры крокодилов – ведь они так ценились в Европе!

Затем он двинулся на пароходе, гораздо меньшем, чем прежний, по реке Яка и проплыл дальше от очагов цивилизации ещё 1500 километров. Его интересовали здесь орхидеи и бабочки. Орхидеи – цветы, похожие на бабочек, – только входили тогда в моду, и богатые люди Европы, устраивая у себя дома орхидейные оранжереи, платили за привезенные редкие виды бешеные деньги. А бабочки – эти живые цветы – бабочки из лесов Амазонки, всегда были желанными не только для любителей-коллекционеров, но и для крупных музеев ряда стран.

Здесь, в глубине неисследованной страны, он услышал легенду о скрытых в лесах алмазных россыпях. Алмазы! Можно ли желать чего-либо большего?! И он задается новой целью.

Экспедиция движется в горы, иначе к местам алмазных россыпей древних инков не подобраться. Массивные ламы, высоко подняв гордые головы, размеренно шагают, раскачивая тюки с имуществом экспедиции и усыпляя своих седоков. Но вот тропинки становятся такими узкими, что ехать верхом уже невозможно. Начинается самый трудный участок пути.

В тысячный раз задавал он себе вопрос, нужно ли было устремляться на поиски сазочных россыпей? И каждый раз он отвечал себе: да, нужно! Сколько дорог теряется в девственных лесах Амазонки, сколько тайн хранит в своем сердце эта гигантская неизведанная страна! Почему бы не поверить ещё одной из тайн этого мира, заманчивой сказке о богатейших алмазах.

.. .И вот вместо алмазов и орхидей эта тёмная хижина, эта страшная головная боль. Он заболел лихорадкой еще в пути и долго крепился. Он знал, что из 250 видов ядовитых змей мира большую часть Господь Бог щедро рассыпал в этих лесах. Он знал, что добрый десяток местных муравьев при укусе угощает ядом, иногда смертельным. Он знает и о всех видах тропической лихорадки, поджидавшей его здесь. И все-таки он стремился сюда... Теперь он лежал, сраженный болезнью. Он попытался подняться:

– Ты очнулся, сын мой? – услышал он скрипучий голос.

– Где я? – спросил он.

– Лежи, лежи, – успокоила его старая индианка, – ты еще очень слаб.

Она накормила его, а потом, убрав посуду, поставила рядом широкую глиняную чашку.

– Смотри, как танцует эта рыбка, – сказала она. – Мы зовем ее искоркой Бога. Наши старики рассказывают, что давным-давно, когда в мире существовал злой Бог, добрый Бог индейцев решил побороть его и уничтожить. Девять дней и ночей дрались духи на небе. И от этого небо тряслось и колебалось. Днем с него сыпались осколки солнца и превращались в золото, а ночью падали осколки звездочек и превращались в этих рыбок.

– Золото? – глаза Рабо зажглись. – Ты сказала – золото, старуха? Но где же эти осколки, черт побери, где?

– Ты же знаешь, сын мой, давно уже нет у наших людей золота. Белые люди забрали его еще у наших дедов. А вот рыбки-звездочки остались.

– К черту рыбок, – вновь потухая вяло сказал Рабо.

Он проснулся через несколько часов. Косые лучи солнца врывались через входное отверстие в хижину.

"Что мне рассказывала старуха? – наморщил лоб француз. – А, про золото и рыбок. Ну, поглядим хоть на рыбу, если нельзя на золото". Он приподнялся на локте, заглянул в чашку и замер. В чашке, освещенная солнцем, металась небывалая рыбка. Словно кто-то провел по ее телу две смещённые краями параллельные линии: одна красная, а другая, верхняя - то горела морской синевой, то сверкала зеленым малахитом, то голубела, как небо. При каждом повороте глаза рыбки вспыхивали зелеными лучами, а полосы играли и переливались.

Рабо зажмурился. Полоски рыбки чем-то напоминали парижскую светящуюся рекламу.

Рекламу? Постой, постой… Щёки Рабо налились румянцем, а глаза загорелись радостью. «Так ведь это и есть осколки золота, про которые говорила старуха, – прошептал он, – это даже больше, чем золото. Только бы удалось их довезти».

Через несколько дней Рабо уже был на ногах. Его отвели к глубокому лесному ручью с чёрной непроглядной водой. Дно было устлано толстым слоем сгнивших листьев, лишь отдельные лучи солнца пробивались сквозь густую крышу ветвей. В этих лучах то и дело сверкали красные, голубые, зеленые звездочки. Стайки красавиц рыбок проносились на глубине.

Рабо торопился. Он организовал ловлю рыбок в бутылки, приспособленные как верши. Но в чем везти? Посуды у Рабо не было. И тогда он решил использовать коллекционные деревянные ящики. Щели и швы в них обмазали смолой.

...Началось путешествие чудесных рыбок в далекую Европу. Сначала ящики несли на руках. Потом их раскачивали на своих спинах ламы, потом везли на пристань и грузили на пароход, а пароход тащился, не торопясь, вниз к Манаусу. В Манаусе Рабо сменил ящики на канны, и снова рыбки двинулись в путь.

Рыбки, как это не покажется удивительным, перенесли путешествие и прибыли, наконец, в Париж. Рабо был вне себя от счастья.

 

(из книги М. Д. Махлина "Занимательный аквариум")

f-neon.jpg.2e989311f87eaf006c9865beade3e505.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

Очень интересная история про неонов!!!

 

Поразительно выносливые рыбки!!

 

Спасибо!!!

Share this post


Link to post
Share on other sites

Matata, да неоны выросшие в хороших условиях весьма выносливы для своих малых размеров, в отличие от родостомусов. :cry:

 

А вот новая сказка.

 

Женя Бороздина

Клад Ваньки-Каина

 

Ванька-Каин сидел в остроге и грустил. Долгими вечерами он прикидывал на пальцах, сколько он за это время упустил купчишек, которые, зная, что Ваньку изловили-таки, возили товары и днем, и ночью без опаски, что их ограбят. Сидел он, злился, а поделать ничего не мог, потому как к левой ноге его гиря трехпудовая была цепью прикована, на окнах решетки стояли, дверь железною была, а стены - из бревен дубовых. Вечерами к нему порой сам царь Горох приходил поговорить о том, о сем. Мало, говорит, в царстве у меня людей умных осталось, хорошо, мол, что тебя, Ванечка, споймали. Надо бы, дескать, тебя сразу на плаху отправить, но тогда вообще скука бы заела...

Вот и опять он пришел, гостинец принес - сухарь с царского стола да хвост селедочный.

- Ты бы мне, Царское Величество, медовухи бы лучше доставил, - возмутился Ванька. - У самого-то, поди, погреба полны, а жадничаешь.

- Да откуда у меня, Ванечка... - начал жаловаться царь. - Закрома пусты, никто налогов-податей не платит, войска - кот наплакал... Лучше ты мне расскажи, где в моей землице клады зарыты. Я бы половину в казну забрал, а на остальное кормил бы тебя и поил до отвала, острог бы новый построил, потеплей да попросторней, со всеми удобствами, чтоб не стыдно было гостям заморским показать...

- Не знаю я никаких кладов, не ведаю... - Ванька по ночам звенья цепи тер друг о друга, надеялся совсем перетереть и убечь, поэтому про золотишко свое ничего не говорил, как бы царь его ни расспрашивал, чего бы ни сулил.

Но однажды царь к нему неделю не приходил, и так затосковал Иван Кудеярович по селедочным хвостам, что даже сил не было цепь перетирать. Лежит на соломе, а сам думает, что можно и поменяться: за пуд железа, что к его ноге привязано,- пуд золота, это, значит, три пуда будет...

А тут и царь подоспел, пирог с грибами притащил, хоть и небольшой, зато свежий, только что царица сама испекла. Принес, а Ваньке не дает, делает вид, что сам съесть хочет. На самом-то деле он три таких скушал, пока от дворца до острога дошел...

- Отдай, злыдень! - схватился разбойник за гирю свою, поднял и пошел на царя.

- Ваня, не бери греха на душу! - закричал царь. - Давай лучше по-мирному, по-хорошему...

Уронил разбойник гирю, пирог схватил, да и проглотил, сам не заметил, как, а потом и говорит:

- Пойдем-ка вместе за кладом, а то без меня не найти его. Только стрельцов с собой не бери, а то знаю я тебя - золото откопаете, а меня назад в острог потащите, а мне тут скучно без дела сидеть...

А к царю Гороху как раз собирались послы от Шемаханской царицы прибыть, а стол для них накрыть было не на что, так что пришлось ему соглашаться. Да и подумал он, что, если Ванька сбегет, можно его еще раз поймать, чтобы люди служивые без дела не сидели, штаны не протирали казенные.

Вот идут они через чащу, через полянку, по овражку да через ручей, то налево свернут, то направо. А лес-то все гуще становится, филины все страшнее ухают, волки воют, медведи рычат, вепри хрюкают. Если б царь не приказал стрельцам тайно за ними следить, он бы уж давно страху натерпелся...

- Все. Пришли, - сказал Ванька и показал на бугорок под сосной. - Тут копай.

Хотел царь сказать, что землю рыть - не царское дело, но вспомнил, что у Вани к ноге гиря прикована. Делать нечего - самому копать пришлось. Раз копнул - ничего не выкопал. Два копнул - подкову ржавую добыл. Три копнул - увидел горшок с крышкой.Крышку поднял, а там ящерка сидит жемчужная, а на ящерке корона золотая да с брильянтами. Посмотрела она на царя и спрашивает:

- Чего тебе надобно...

А Ванька через плечо глянул, и пока царь удивлялся, как крикнет:

- Чтоб гиря от меня отстала!

Цепь тут же отвалилась, змеей прикинувшись, в кусты уползла и железку за собой утащила. А Ванька вслед за ней убег. И не поймал его никто: стрельцы, оказалось, еще раньше заблудились. А царь на ящерку глянул и спрашивает:

- Ты что ж, любые желания выполняешь?

- Не любые, а только три, да и то только для тех, кто поймал меня.

- Хочу золота пудов пять! - пожелал царь.

- А ты меня не поймал еще, - ответила ящерка, да как из горшка выпрыгнет и в траву - шасть.

Царь, хоть уже и не молод был, встал на четвереньки и давай за ней гоняться. До ночи ловил. А как стемнело, оказалось, что она в темноте светится, и тут уж у нее скрыться-то не вышло. Поймал ее царь, в шапку посадил и видит: возле него гиря золотая из-под земли вылезла, цепь отрастила и царя той цепью за ногу схватила.

- Отпусти! - закричал царь.

- Это второе желание, - сосчитала ящерка, и цепь тут же пропала, а гиря в кучу ефимков превратилась.

- А теперь пусть Ванька-Каин сам в острог придет и железку свою принесет, - пожелал царь и ящерку тут же на волю выпустил.

Золото на другой день стрельцы во дворец перетаскали, а к ночи и Ванька добрался до острога: далеко, видно, убежать успел.

- Не думал я, - говорит, - что ты ящерку-то выловишь. Ишь, шустрый какой. А меня-то зачем опять заарестовать велел?

- Я же царь, - ответил царь. - Я ж понимаю, что если тебя в остроге не держать, ты ж меня первого и ограбишь. Опять же, теперь снова есть, с кем поговорить по душам...

KSV00029_-0.thumb.jpg.66da05cf3589455c53b1aacf73bf524b.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

Клад Ваньки-Каина порадовал :smile: !

Очень похоже на Недобрые сказки, которые раньше в Навигаторе печатали.

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ

На 19 апреля в этом году приходится Православная Пасха.

А. И. Куприн.

Травка

 

Ах, это старая история и, надо сказать, довольно скучная история.

Конечно, читателям незаметно. Читатель спокойно, как верблюд, переваривает в желудке пасхальный окорок или рождественского гуся и, для перехода от бодрствования к сладкому сну, читает сверху донизу свою привычную газету до тех пор, пока дрема не заведет ему глаз. Ему легко.

Ничто не тревожит его воображения, ничто не смущает его совести, никто не залезает под благовидным предлогом ему в карман.

В газете порок наказан, добродетель торжествует, сапожный подмастерье нашел благодаря родимому пятнышку своих родителей, мальчик, замерзавший на улице, отогрет попечительными руками, блудная жена вернулась домой (она исхудала и в черном платье) прямо в объятия мужа (пасхальный колокол - бум!..), который проливает слезы.

Но вы, читатели, подумали ли вы хотя раз о тех мучениях, которые испытывает человек, пишущий эти прекрасные добродетельные рассказы!..

Ведь, во-первых, все темы уже исчерпаны, пародии на темы надоели, пародии на пародии отсылают в "Момус"... Подумайте: что тут изобретешь?..

У меня есть друг беллетрист, из средних, который не гонится ни за успехом, ни за модой, ни за деньгами...

И вот как-то на страстной неделе, не помню - в среду, четверг или пятницу, вечером, попили мы с ним чайку, поговорили о том, о сем, коснулись содержания сегодняшних газет, но я уже видел, что мой приятель чем-то удручен или взволнован.

Очень осторожно, стараясь не задеть его авторского самолюбия, я довел его до того, что он рассказал мне следующее:

 

- Понимаете? Можно с ума сойти! Приезжает ко мне редактор. Подумайте, сам редактор! И что всего хуже - мой настоящий, хороший друг...

- Ради бога, пасхальный рассказ!

Я ему оказываю самое широкое гостеприимство, справляюсь о здоровье его детей, предсказываю его газете громадную будущность, - стараюсь занять его внимание пустяками; понятно, цель моя была отвлечь его от настойчивых просьб о пасхальном рассказе.

Но неизбежное - неизбежно: он возвращается к. тому, за чем он приехал.

- Ради бога, рассказ!

Я кротко и убедительно верчу пуговицу его пиджака и самым нежным голосом говорю ему:

- Дорогой мой... милый!.. Ты сам писатель и не хуже меня знаешь, что все пасхальные темы уже использованы.

- Хоть что-нибудь... - тянет он уныло.

- Ей-богу, ничего!..

- Ну, хоть что-нибудь!.. Хоть на старенькую темку строк триста - четыреста!..

Нет, от него не отвязаться. Обмакиваю перо в чернильницу и говорю сквозь 'сжатые зубы:

- Давай тему!

- Тему? Но это для тебя пустяки!..

- Давай хоть заглавие!.. Помоги же, черт тебя побери!..

- Ну, заглавие - это пустяк!.. Например: "Она вернулась".

- К черту!..

- "Яйцо сосватало".

- К черту!..

- "Весенние иллюзии".

- К черту!..

- "Скворцы прилетели",

- Мимо!..

- "Когда раскрываются почки".

- К черту!.. Милый мой, разве сам не видишь, что все это - опаскуженные темы. И потом: что это за безвкусие делать заглавие рассказа из существительного и глагола? "О чем пела ласточка"... "Когда мы мертвые проснемся"... А в особенности для ходкой газеты. Дай мне простое и выразительное заглавие из одного существительного!..

- Из существительного?..

- Да, из существительного.

- Например... "Чернильница"?!

- Стара штучка! Использовал Пушкин: "К моей чернильнице".

- Ну, хорошо. "Лампа".

- Друг мой, - говорю я кротко, - только очень близорукие люди выбирают для примеров и сравнений предметы, стоящие возле них!..

Это задевает его за живое, и он сыплет как из мешка:

- "Будка", "Кипарис", "Пале-Рояль", "Ландыш", "Черт в ступе". Не нравится? Ну, наконец, "Травка"?..

- Ага, "Травка"?.. Стоп!.. Это уже нечто весеннее и на пасху хорошо. Давай-ка подумаем серьезно о травке!..

И мы думаем.

- Конечно, это очень приятно, такая зелененькая, нежная травка... точно гимназистка приготовительного класса! Надо любить все: зверей, птиц, растения, в этом - красота жизни! Но черт побери: какой сюжет я отсюда выдавлю?! Ведь всякий рассказ должен быть начат, продолжен и закончен, а я просто говорю: травка зеленая! Ведь читатель пошлет опровержение в редакцию!

У приятеля лицо вытягивается. Я говорю ему самым нежным голосом:

- Подожди... не отчаивайся! Травок много, возьмем "Кресс-салат"...

- "Кресс-салат"? - повторяет он уныло, как деревянный попугай.

- Да, "Кресс-салат"! - кричу я, уже охваченный творчеством, тем вдохновением, о котором так много говорят провинциальные читатели. - Представь себе безногого бедняка, который вдруг снял потный валенок, унавозил его, посыпал землицей и бросил зерна... И вот к пасхе у него всходит прекрасная зеленая травка, которую он может срезать и, приготовив под соусом, скушать после пасхальной заутрени! Разве это не трогательно?

- Ты смеешься надо мною! Это подло! Как я явлюсь к издателю без твоего рассказа?

- Ну, хорошо... давай дальше! Собаки лечатся травками...

- Извини, пожалуйста, это уже относится к области ветеринарии!

- Представь себе вкусную душистую травку, которую едят на Кавказе в духанах. Отсюда легко перейти к Зелим-хану! Понимаешь? Ест он барашка с травкой... вспоминает свой мирный аул, слезы текут по его щекам, изборожденным старыми боевыми ранами... И вдруг он говорит пленному полицейскому офицеру, отпуская его на волю: "Иды... кушай травкам... будет тебе пасхам!" Чего ты еще хочешь, черт тебя побрал бы?! Ну, вот: "Олень копытом разбивает лед, пока не найдет прошлогодней травы... бедные олешки!" Ну, как я выпутаюсь, черт побери, из этого Нарымского края! Нужно будет ввести политического ссыльного, но ведь цензура...

- Цензура!.. - промолвил редактор печально. Потом он немножко помолчал, вздохнул, взял шляпу и стал уходить.

Но вдруг он остановился и обернулся ко мне.

- Заважничал... модернист!.. - бурчал он, открывая дверь. - По-моему, это с твоей стороны свинство! Ты несомненно издеваешься над искусством. Травка... травка... травка... травка!.. А по-моему, надо подходить к вопросу проще...

Я догнал его уже в передней, когда он, рассерженный, всовывал свои ноги в калоши и надевал шляпу.

- Надо писать серьезно... - говорил он. - Конечно, я не обладаю даром, как ты, и наитием... Но если бы я писал, я написал бы просто. Помнишь, как мы с тобой, - тебе было одиннадцать лет, а мне десять, - как мы ели с тобой просвирки и какие-то маленькие пупырушки на огороде детской больницы?

- Конечно, помню! Дикое растение!

- А помнишь молочай?

- Ах, ну, конечно, помню! Такой сочный стебель с белым молоком.

- А свербигус? Или свербига, как мы ее называли?

- Дикая редька?

- Да, дикая редька!.. Но как она была вкусна с солью и хлебом!

- А помнишь: желтые цветы акации, которыми мы набивали полные с верхом фуражки и ели, как лошади овес из торбы?

- А конский щавель?

Мы оба замолчали.

И вдруг пред нами ярко и живо пронеслись наша опозоренная казенным учебным заведением нежность... пансион... фребелевская система... придирки классных наставников... взаимное шпионство... поруганное детство...

- А помнишь, - сказал он и вдруг заплакал, - а помнишь зеленый, рыхлый забор? Если по нему провести ногтями, следы остаются... Возле него растут лопухи и глухая крапива... Там всегда тень и сырость. И по лопухам ползают какие-то необыкновенно золотые, или, вернее сказать, бронзовые жуки. И красные с черными пятнами коровки, которые сплелись целыми гирляндами.

- А помнишь еще: вдруг скользнет луч, заиграет роса на листьях?.. Как густо пахнет зеленью! Не отойдешь от этого московского забора! Точно брильянты, горят капли росы... Длинный, тонкий, белый червяк, выворачивая землю, выползает наружу... Конечно, он прекрасен, потому что мы насаживали его на согнутую булавку и бросали в уличную лужу, веря, что поймаем рыбу! Ну, скажи: разве можно это написать? Тогда мы глядели ясными, простыми глазами, и мир доверчиво открывался для нас: звери, птицы, цветы... И если мы что-нибудь любим и чувствуем, то это только жалкое отражение детских впечатлений.

- Так, стало быть, рассказа не будет? - спросил редактор.

- Нет, я постараюсь что-нибудь слепить. А впрочем... Ну разве все то, о чем мы говорили, - не рассказ? Такой в конце концов наивный, простой и ласковый?..

Редактор обнял меня и поцеловал.

- Какой ты... - сказал он, но не докончил, глаза его увлажнились, и он, быстро повернувшись, ушел, сопровождаемый веселым лаем Сарашки и Бернара, моих милых друзей - сенбернарских песиков, - которым теперь обоим по пяти месяцев...

P0.jpg.fb7d244f560428e992f513128f6246de.jpg

5a98217d22500_.-.jpg.025557e0f6e8e96c56d1aced09c31ea0.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites
(из книги М. Д. Махлина "Занимательный аквариум")

В свое время зачитывался этой книгой... Просто блестяще написана!

;-)

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ

День 21 апреля 2009 года объявлен всемирным днём 8fadaa34258d.jpg Как большая поклонница данного коллектива, я не могу оставить это без внимания. Но, поскольку безусловно подходящей сказки вспомнить не удалось, выкладываю притянутые за уши две: страшную и смешную.

Итак, сначала страшная сказка:

 

Скелет с гвоздём в черепе.

Пражская легенда.

 

На Томашской улице, которая соединяет Малостранскую площадь с Вальдштейнским дворцом, есть свое привидение. Время от времени оно появляется под темными аркадами и в доме, в котором прошла его жизнь. Это одно из самых страшных видений: скелет, в череп которого забит длинный ржавый гвоздь, в ночной тишине, шурша, обходит коридоры старого дома и улицы.

Жил в старом доме слесарь. Спал в комнате, выходящей окнами во двор, во дворе у него была мастерская. У него была молодая красивая горячо любимая жена. Ремесло ему удавалось, и казалось, что его ждет спокойная жизнь до самой смерти. Человек он был трудолюбивый и честный, заказов у него прибывало, и он решил нанять подмастерье - симпатичного парня. Сначала жизнь шла счастливо, но вдруг спокойствие их покинуло. Хозяйка была молода, кровь у нее была горячая, и подмастерье в нее влюбился; ей он тоже нравился. Мужа она возненавидела, придиралась к нему по каждой мелочи и наконец решила избавиться от него. Когда он уснул, она вбила ему в голову большой гвоздь.

Утром хозяйка дома объявила, что ее мужа хватил удар, а т.к. у покойного были длинные густые волосы, гвоздь никто и не заметил. Его похоронили, жена над его могилой поплакала и спустя некоторое время вышла замуж за подмастерье. Вместе они продолжали слесарное дело, казалось, что живут тихо и спокойно, но соседи говорили, что под крышей дома происходят странные вещи и даже появляется привидение умершего хозяина.

Прошло семь лет. Т.к. кладбища раньше были маленькие и только около костелов, то выкапывали старые могилы, кости укладывали в небольшую шкатулку и снова хоронят в той же могиле с новым гробом. Так могильщик выкопал и мастера слесарных дел, а когда открыл полусгнивший гроб, обнаружил в черепе покойника длинный ржавый гвоздь. Сообщил об этом городским властям, жену и подмастерье допросили, которые после долгих отпирательств наконец сознались. Решение суда было строгим - оба в муках закончили свою жизнь на дыбе.

Бедняга слесарь и после этого не обрел покой. В ночные часы обходит коридоры и аркады и ждет. Чего ждет? Некоторые говорят, что он умер без смирения, другие - что ждет, когда какой-нибудь храбрец вытащит ему гвоздь из черепа. Но кто бы это смог?

 

И смешная:

 

Г. Х. Андерсен.

Две девицы

 

Видали вы когда-нибудь девицу, то есть то, что известно под именем девица у мостовщиков — инструмент для утрамбовывания мостовой? Девица вся деревянная, шире книзу, охвачена в подоле железными обручами, кверху же суживается, и сквозь талию у нее продета палка — концы ее изображают руки девицы.

На одном дворе, при складе строительных материалов, и стояли две такие девицы вместе с лопатами, саженями и тачками. Разговор шел о том, что девиц, по слухам, не будут больше звать девицами, а штемпелями, — это новое название самое-де верное и подходящее для того инструмента, который мы исстари привыкли звать девицей.

У нас, как известно, водятся так называемые эмансипированные женщины; к ним принадлежат содержательницы пансионов, повивальные бабки, танцовщицы, что стоят по долгу службы на одной ноге, модистка и сиделки, К этому-то ряду эмансипированных примыкали и две девицы. Они числились девицами министерства путей сообщения и ни за что на свете не хотели поступиться своим добрым старым именем, позволив назвать себя штемпелями.

— Девица — имя человеческое! — говорили они. — А штемпель — вещь! И мы не позволим называть себя вещью — это прямая брань!

Мой жених, пожалуй, еще откажется от меня! — сказала младшая, помолвленная с копром — большой машиной, что вбивает сваи и , таким образом, служит хоть и для более грубой, но однородной работы с девицей. — Он готов женится на мне, как на девице, а пожелает ли он взять за себя штемпель — еще вопрос. Нет, я не согласна менять имя!

— А я скорее дам обрубить себе руки! — сказала старшая.

Тачка же была другого мнения, а тачка ведь не кто-нибудь! Она считала себя целою четвертью кареты, — одно-то колесо у нее ведь было.

— А я позволю себе заметить вам, что название "девица" довольно вульгарно и, уж во всяком случае, далеко не так изысканно, как штемпель. Ведь штемпель — та же печать. Назвавшись штемпелями, вы примкнете к разряду государственных печатей! Разве это не почетно? Вспомните, что без государственной печати не действителен ни один закон. Нет, на вашем месте я бы отказалась от имени девицы.

— Никогда! Я уже слишком стара для этого! — сказала старшая девица.

— Видно, вы еще незнакомы с так называемою "европейскою необходимостью"! — сказал почтенная старая сажень. — Приходится иногда сократить себя, подчиниться требованиям времени и обстоятельствам. Если уж велено девицам зваться штемпелями, так и зовитесь! Нельзя все мерить на свой аршин!

— Нет, уж коль на то пошло, пусть лучше зовут меня барышней, — сказала младшая. — Слово "барышня" все же ближе к слову "девица".

— Ну, а я лучше дам изрубить себя в щепки! — сказала старшая девица.

Тут они отправились на работу — их повезли на тачке; обращались с ними, как видите, довольно-таки деликатно, но звали уже штемпелями!

— Дев...! — сказали они, ударившись о мостовую. — Дев...! — И чуть было не выговорили всего слова: девица, да прикусили языки на половине, — не стоит, дескать, вступать в пререкания. Но между собой они продолжали называть себя девицами и восхвалять доброе старое время, когда каждую вещь называли своим именем: коли ты девица, так и звали тебя девицей! Девицами обе они и остались, — копер, эта машинища, ведь и в самом деле отказался от младшей, не захотел жениться на штемпеле.

 

Видео Iron Maiden - Powerslave (Live)

http://vision.rambler.ru/users/botiz/1/51/

116_11.jpg.4a209548e37d177df1a75a431e76e79e.jpg

art_clairvoyant_1.thumb.jpg.cdd8d21ff420d9a769827d5aecc67e5e.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

Сказка для Alex "Wer Graf&,а:

 

Константин Георгиевич Паустовский

 

Дремучий медведь

 

Сын бабки Анисьи, по прозвищу Петя-большой, погиб на войне, и остался с

бабкой жить ее внучек, сын Пети-большого - Петя-маленький. Мать

Пети-маленького, Даша, умерла, когда ему было два года, и Петя-маленький ее

совсем позабыл, какая она была.

- Все тормошила тебя, веселила, - говорила бабка Анисья, - да, видишь ты,

застудилась осенью и померла. А ты весь в нее. Только она была говорливая, а

ты у меня дичок. Все хоронишься по углам да думаешь. А думать тебе рано.

Успеешь за жизнь надуматься. Жизнь долгая, в ней вон сколько дней! Не сочтешь.

Когда Петя-маленький подрос, бабка Анисья определила его пасти колхозных

телят.

Телята были как на подбор, лопоухие и ласковые. Только один, по имени

Мужичок, бил Петю шерстистым лбом в бок и брыкался. Петя гонял телят пастись

на Высокую реку. Старый пастух Семен-чаевник подарил Пете рожок, и Петя трубил

в него над рекой, скликал телят.

А река была такая, что лучше, должно быть, не найдешь. Берега крутые, все

в колосистых травах, в деревах. И каких только дерев не было на Высокой реке!

В иных местах даже в полдень было пасмурно от старых ив. Они окунали в воду

могучие свои ветви, и ивовый лист - узкий, серебряный, вроде рыбки уклейки -

дрожал в бегучей воде. А выйдешь из-под черных ив - и ударит с полян таким

светом, что зажмуришь глаза. Рощицы молодых осин толпятся на берегу, и все

осиновые листья дружно блестят на солнце.

Ежевика на крутоярах так крепко хватала Петю за ноги, что он долго возился

и сопел от натуги, прежде чем мог отцепить колючие плети. Но никогда он,

осердясь, не хлестал ежевику палкой и не топтал ногами, как все остальные

мальчишки.

На Высокой реке жили бобры. Бабка Анисья и Семен-чаевник строго наказали

Пете не подходить к бобровым норам. Потому что бобер зверь строгий,

самостоятельный, мальчишек деревенских вовсе не боится и может так хватить за

ногу, что на всю жизнь останешься хромой. Но Пете была большая охота поглядеть

на бобров, и потому он ближе к вечеру, когда бобры вылезали из нор, старался

сидеть тихонько, чтобы не напугать сторожкого зверя.

Однажды Петя видел, как бобер вылез из воды, сел на берегу и начал тереть

себе лапами грудь, драть ее изо всех сил, сушить. Петя засмеялся, а бобер

оглянулся на него, зашипел и нырнул в воду.

А другой раз вдруг с грохотом и плеском обрушилась в реку старая ольха.

Тотчас под водой молниями полетели испуганные плотицы. Петя подбежал к ольхе и

увидел, что она прогрызена бобровыми зубами до сердцевины, а в воде на ветках

ольхи сидят эти самые бобры и жуют ольховую кору. Тогда Семен-чаевник

рассказал Пете, что бобер сперва подтачивает дерево, потом нажимает на него

плечом, валит и питается этим деревом месяц или два, глядя по тому, толстое

оно или не такое уж и толстое, как хотелось бобру.

В густоте листьев над Высокой рекой всегда было беспокойно: Там хлопотали

разные птицы, а дятел, похожий на сельского почтаря Ивана Афанасьевича - такой

же остроносый и с шустрым черным глазом, - колотил и колотил со всего размаху

клювом по сухому осокорю. Ударит, отдернет голову, поглядит, примерится,

зажмурит глаза и опять так ударит, что осокорь от макушки до корней загудит.

Петя все удивлялся: до чего крепкая голова у дятла! Весь день стучит по дереву

- не теряет веселости.

"Может, голова у него и не болит, - думал Петя, - но звон в ней стоит

наверняка здоровый. Шутка ли - бить и бить целый день! Как только черепушка

выдерживает!"

Пониже птиц, над всякими цветами - и зонтичными, и крестоцветными, и

самыми невидными, как, скажем, подорожник, - летали ворсистые шмели, пчелы и

стрекозы.

Шмели не обращали на Петю внимания, а стрекозы останавливались в воздухе

и, постреливая крылышками, рассматривали его выпуклыми глазищами, будто

подумывали: ударить ли его в лоб со всего налета, пугнуть с берега или не

стоит с таким маленьким связываться?

И в воде тоже было хорошо. Смотришь на нее с берега - и так и подмывает

нырнуть и поглядеть: что там, в глубокой глубине, где качаются водоросли? И

все чудится, что ползет по дну рак величиной с бабкино корыто, растопырил

клешни, а рыбы пятятся от него, помахивают хвостами.

Постепенно и звери и птицы привыкли к Пете и, бывало, прислушивались по

утрам: когда же запоет за кустами его рожок? Сначала они привыкли к Пете, а

потом полюбили его за то, что не озоровал: не сбивал палками гнезд, не

связывал стрекоз за лапки ниткой, не швырял в бобров камнями и не травил рыбу

едучей известью.

Деревья тихонько шумели навстречу Пете - помнили, что ни разу он не

сгибал, как другие мальчишки, тоненьких осинок до самой земли, чтобы

полюбоваться, как они, выпрямившись, долго дрожат от боли и шелестят-жалуются

листьями.

Стоило Пете раздвинуть ветки и выйти на берег, как сразу начинали щелкать

птицы, шмели взлетали и покрикивали: "С дороги! С дороги!", рыбы выскакивали

из воды, чтобы похвастаться перед Петей пестрой чешуей, дятел так ударял по

осокорю, что бобры поджимали хвосты и семенили в норы. Выше всех птиц взлетал

жаворонок и пускал такую трель, что синий колокольчик только качал головой.

- Вот и я! - говорил Петя, стаскивал старую шапчонку и вытирал ею мокрые

от росы щеки. - Здравствуйте!

- Дра! Дра! - отвечала за всех ворона. Никак она не могла выучить до конца

такое простое человеческое слово, как "здравствуйте". На это не хватало у нее

вороньей памяти.

Все звери и птицы знали, что живет за рекой, в большом лесу, старый

медведь и прозвище у того медведя Дремучий. Его шкура и вправду была похожа на

дремучий лес: вся в желтых сосновых иглах, в давленой бруснике и смоле. И хоть

старый это был медведь и кое-где даже седой, но глаза у него горели, как

светляки, - зеленые, будто у молодого.

Звери часто видели, как медведь осторожно пробирался к реке, высовывал из

травы морду и принюхивался к телятам, что паслись на другом берегу. Один раз

он даже попробовал лапой воду и заворчал. Вода была холодная - со дна реки

били ледяные ключи, - и медведь раздумал переплывать реку. Не хотелось ему

мочить шкуру.

Когда приходил медведь, птицы начинали отчаянно хлопать крыльями, деревья

- шуметь, рыбы - бить хвостами по воде, шмели - грозно гудеть, даже лягушки

подымали такой крик, что медведь зажимал уши лапами и мотал головой.

А Петя удивлялся и смотрел на небо: не обкладывает ли его тучами, не к

дождю ли раскричались звери? Но солнце спокойно плыло по небу. И только два

облачка стояли в вышине, столкнувшись друг с другом на просторной небесной

дороге.

С каждым днем медведь сердился все сильнее. Он голодовал, брюхо у него

совсем отвисло - одна кожа и шерсть. Лето выпало жаркое, без дождей. Малина в

лесу посохла. Муравейник разроешь - так и там одна только пыль.

- Беда-а-а! - рычал медведь и выворачивал от злости молодые сосенки и

березки. - Пойду задеру телка. А пастушок заступится, я его придушу лапой - и

весь разговор!

От телят вкусно пахло парным молоком, и были они совсем рядом - только и

дела, что переплыть каких-нибудь сто шагов.

"Неужто не переплыву? - сомневался медведь. - Да нет, пожалуй, переплыву.

Мой дед, говорят, Волгу переплывал, и то не боялся".

Думал медведь, думал, нюхал воду, скреб в затылке и, наконец, решился -

прыгнул в воду, ахнул и поплыл.

Петя в то время лежал под кустом, а телята - глупые они еще были - подняли

головы, наставили уши и смотрят: что это за старый пень плывет по реке? А у

медведя одна морда торчит над водой. И такая корявая эта морда, что с

непривычки не то что телок, а даже человек может принять ее за трухлявый пень.

Первой после телят заметила медведя ворона.

- Карраул! - крикнула она так отчаянно, что сразу охрипла. - Звери, воррр!

Всполошились все звери. Петя вскочил, руки у него затряслись, и уронил он

свой рожок в траву: посредине реки плыл, загребая когтистыми лапами, старый

медведь, отплевывался и рычал. А телята подошли уже к самому крутояру,

вытянули шеи и смотрят.

Закричал Петя, заплакал, схватил длинный свой кнут, размахнулся. Кнут

щелкнул, будто взорвался ружейный патрон. Да не достал кнут до медведя -

ударил по воде. Медведь скосил на Петю глаз и зарычал:

- Погоди, сейчас вылезу на бережок - все кости твои пересчитаю. Что

выдумал - старика кнутом бить!

Подплыл медведь к берегу, полез на крутояр к телятам, облизывается. Петя

оглянулся, крикнул: "Подсобите!" - и видит: задрожали все осины и ивы и все

птицы поднялись к небу. "Неужто все испугались и никто мне теперь не поможет?"

- подумал Петя. А людей, как назло, никого рядом нету.

Но не успел он это подумать как ежевика вцепилась колючими своими плетями

в медвежьи лапы, и сколько медведь ни рвался, она его не пускала. Держит, а

сама говорит: "Не-ет, брат, шутишь!"

Старая ива наклонила самую могучую ветку и начала изо всех сил хлестать ею

медведя по худым бокам.

- Это что ж такое? - зарычал медведь. - Бунт? Я с тебя все листья сдеру,

негодница!

А ива все хлещет его и хлещет. В это время дятел слетел с дерева, сел на

медвежью голову, потоптался, примерился - и как долбанет медведя по темени! У

медведя позеленело в глазах и жар прошел от носа до самого кончика хвоста.

Взвыл медведь, испугался насмерть, воет и собственного воя не слышит, слышит

один хрип. Что такое? Никак медведь не догадается, что это шмели залезли ему в

ноздри, в каждую по три шмеля, и сидят там, щекочут. Чихнул медведь, шмели

вылетели, но тут же налетели пчелы и начали язвить медведя в нос. А всякие

птицы тучей вьются кругом и выщипывают у него шкуру волосок за волоском.

Медведь начал кататься по земле, отбиваться лапами, закричал истошным голосом

и полез обратно в реку.

Ползет, пятится задом, а у берега уже ходит стопудовый окунь, поглядывает

на медведя, дожидается. Как только медвежий хвост окунулся в воду, окунь

хвать, зацепил его своими ста двадцатью зубами, напружился и потащил медведя в

омут.

- Братцы! - заорал медведь, пуская пузыри. - Смилуйтесь! Отпустите! Слово

даю... до смерти сюда не приду! И пастуха не обижу!

- Вот хлебнешь бочку воды, тогда не придешь! - прохрипел окунь, не

разжимая зубов. - Уж я ли тебе поверю, Михайлыч, старый обманщик!

Только хотел медведь пообещать окуню кувшин липового меда, как самый

драчливый ерш на Высокой реке, по имени Шипояд, разогнался, налетел на медведя

и засадил ему в бок свой ядовитый и острый шип. Рванулся медведь, хвост

оторвался, остался у окуня в зубах. А медведь нырнул, выплыл и пошел махать

саженками к своему берегу.

"Фу, думает, дешево я отделался! Только хвост потерял. Хвост старый,

облезлый, мне от него никакого толку".

Доплыл до половины реки, радуется, а бобры только этого и ждут. Как только

началась заваруха с медведем, они кинулись к высокой ольхе и тут же начали ее

грызть. И так за минуту подгрызли, что держалась эта ольха на одном тонком

шпеньке.

Подгрызли ольху, стали на задние лапы и ждут. Медведь плывет, а бобры

смотрят - рассчитывают, когда он подплывет под самый под удар этой высоченной

ольхи. У бобров расчет всегда верный, потому что они единственные звери, что

умеют строить разные хитрые вещи - плотины, подводные ходы и шалаши.

Как только подплыл медведь к назначенному месту, старый бобер крикнул:

- А ну, нажимай!

Бобры дружно нажали на ольху, шпенек треснул, и ольха загрохотала -

обрушилась в реку. Пошла пена, буруны, захлестали волны и водовороты. И так

ловко рассчитали бобры, что ольха самой серединой ствола угодила медведю в

спину, а ветками прижала его к иловатому дну.

"Ну, теперь крышка!" - подумал медведь. Он рванулся под водой изо всех

сил, ободрал бока, замутил всю реку, но все-таки как-то вывернулся и выплыл.

Вылез на свой берег и - где там отряхиваться, некогда! - пустился бежать

по песку к своему лесу. А позади крик, улюлюканье. Бобры свищут в два пальца.

А ворона так задохнулась от хохота, что один только раз и прокричала:

"Дуррак!", а больше уже и кричать не могла. Осинки мелко тряслись от смеха, а

ерш Шипояд разогнался, выскочил из воды и лихо плюнул вслед медведю, да

недоплюнул - где там доплюнуть при таком отчаянном беге!

Добежал медведь до леса, едва дышит. А тут, как на грех, девушки из

Окулова пришли по грибы. Ходили они в лес всегда с пустыми бидонами от молока

и палками, чтобы на случай встречи со зверем пугнуть его шумом.

Выскочил медведь на поляну, девушки увидали его - все враз завизжали и так

грохнули палками по бидонам, что медведь упал, ткнулся мордой в сухую траву и

затих. Девушки, понятно, убежали, только пестрые их юбки метнулись в кустах.

А медведь стонал-стонал, потом съел какой-то гриб, что подвернулся на зуб,

отдышался, вытер лапами пот и пополз на брюхе в свое логово. Залег с горя

спать на осень и зиму. И зарекся на всю жизнь не выходить больше из дремучего

леса. И уснул, хотя и побаливало у него то место, где был оторванный хвост.

Петя посмотрел вслед медведю, посмеялся, потом взглянул на телят. Они

мирно жевали траву и то один, то другой чесали копытцем задней ноги у себя за

ухом.

Тогда Петя стащил шапку и низко поклонился деревьям, шмелям, реке, рыбам,

птицам и бобрам.

- Спасибо вам! - сказал Петя.

Но никто ему не ответил.

Тихо было на реке. Сонно висела листва ив, не трепетали осины, даже не

было слышно птичьего щебета.

Петя никому не рассказал, что случилось на Высокой реке, только бабке

Анисье: боялся, что не поверят. А бабка Анисья отложила недовязанную варежку,

сдвинула очки в железной оправе на лоб, посмотрела на Петю и сказала:

- Вот уж и вправду говорят люди: не имей сто рублей, а имей сто друзей.

Звери за тебя не зря заступились, Петруша! Так, говоришь, окунь ему хвост

начисто оторвал? Вот грех-то какой! Вот грех!

Бабка Анисья сморщилась, засмеялась и уронила варежку вместе с деревянным

вязальным крючком.

img297.thumb.jpg.958df54550be1d11c3885975fd632687.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ

29 апреля - Международный день танца.

Желтый аист

Китайская сказка

 

Говорят, что жил когда-то в Китае бедный студент. Звали его Ми. Он был так беден, что не мог заплатить даже за чашку чая. Ми просто бы умер с голоду, если бы один хозяин чайной не стал бесплатно кормить его и поить.

Но вот однажды Ми явился к хозяину и сказал:

- Я ухожу. Денег у меня нет, и заплатить за все, что я здесь выпил и съел, мне нечем. Однако я не хочу оставаться неблагодарным. Вот, смотри!

И с этими словами студент Ми вынул из кармана кусок желтого мела и нарисовал на стене чайной желтого аиста.

- Этот аист, - сказал Ми, - принесет вам в десять раз больше денег, чем я вам задолжал. Каждый раз, когда соберутся люди и трижды хлопнут в ладоши, он будет сходить со стены и танцевать. Но помните: никогда не заставляйте аиста танцевать для одного человека... А теперь прощайте.

И с этими словами студент Ми повернулся и вышел.

Хозяин был удивлен, однако решил попробовать. Когда на другой день в чайной собралось много народу, он попросил всех трижды хлопнуть в ладоши. И сейчас же аист сошел со стены и протанцевал несколько танцев. Да еще как весело и забавно! А потом ушел обратно. Гости были в восхищении: удивлялись, ахали, не могли поверить своим глазам.

И так было каждый раз. Слух о диковинке разнесся повсюду. Народ валом валил в чайную, и хозяин быстро богател. Обещание студента Ми сбывалось.

Но вот однажды в чайную зашел богатый начальник - мандарин. Видит - сидят кругом одни крестьяне да ремесленники. Рассердился мандарин и приказал всех выгнать.

Слуги налетели с палками, народ разбежался, и мандарин остался один. Выложил он перед хозяином кучу денег и потребовал показать ему аиста. Хозяин при виде денег забыл обо всем. Он трижды хлопнул в ладоши; аист нехотя сошел со стены и протанцевал один танец. Вид у него был пасмурный и больной. Потом он ушел обратно и больше не шевелился. Мандарин кричал, грозил, но сделать ничего не мог.

А ночью у дверей чайной раздался сильный стук. Хозяин пошел открывать. Видит - стоит студент Ми и молчит. Вынул Ми из кармана дудочку, заиграл и пошел не оборачиваясь. Аист встрепенулся, соскочил со стены и поспешил за ним. С тех пор никто уже не видел студента Ми и его волшебного желтого аиста. Старые люди говорят, что если где-нибудь появится такая диковинка, то это для всех. А если завладеет ею один человек, она все равно исчезнет.

aist2.jpg.2b683b5d1dafcbbdfebbcf1025f0f1e6.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ

С 30 апреля на 1 мая - Вальпургиева ночь. По преданию, именно в эту ночь ведьмы слетаются на свой главный шабаш.

Ведьма из Файфа.

Шотландская сказка

 

Давным-давно жили-были в королевстве Файф старик и старуха. Старик был человек смирный, кроткий, а старуха - ветреная, пустая бабенка. Так что иные их соседи даже косились на нее и говорили, будто она ведьма. Да и сам ее муж этого побаивался, потому что она, как ни странно, повадилась убегать из дому. Как только, бывало, на дворе станет темнеть, старуха словно сгинет, да так за всю ночь и не вернется домой. А утром придет бледная, усталая, будто ходила куда-то далеко или на тяжелой работе надрывалась.

Муж попытался было проследить, куда она ходит и что делает, да не смог. Она всякий раз ухитрялась выскочить за дверь, когда он в другую сторону смотрел. А как выскочит, так ее и след простыл. Никак не мог старик за ней уследить.

Наконец стало ему невтерпеж, и однажды он спросил ее напрямик: "Скажи, ведьма ты или нет?" А как услышал ответ, так у него вся кровь застыла.

Ведь жена-то его, недолго думая, ответила, что да, она и вправду ведьма, и если он обещает никому про это не говорить, она расскажет ему, где пропадала. Ну, старик обещал, что никому ничего не разболтает. Очень уж ему хотелось узнать, где шляется его старуха.

Ждать ему пришлось недолго. Через неделю родился молодой месяц, а всем известно, что в новолуние-то ведьмы как раз и любят блуждать невесть где. И вот в первую же ночь новолуния старуха пропала. Вернулась она на рассвете.

Старик спросил у нее, где она была. А старуха залилась смехом и тут же рассказала ему про все, что с ней приключилось.

Оказывается, она встретилась со своими четырьмя подругами у старой церкви, что на пустоши стоит. Там они сели верхом кто на лавровые ветки, кто на пучки болиголова, и те тотчас превратились в коней. Ведьмы помчались по горам и долам быстрее ветра и стали там гоняться за лисицами, ласками и совами. Потом переплыли реку Форт и поднялись на гору Бен-Ломонд. Там они спешились и принялись пить пиво, что варилось не в человеческой пивоварне.

Пили они это пиво из роговых чаш, тоже не людьми сделанных.

А потом из-под громадного обомшелого камня выскочил малюсенький человечек с крошечной волынкой под мышкой и принялся играть, да так весело, что даже форели и те выплеснулись из озера под горой, а горностаи выбежали из своих норок. Откуда-то слетелись вороны и цапли, расселись в темноте на деревьях и тоже стали слушать. А ведьмы - те в пляс пустились и до того доплясались, что от усталости едва могли усидеть на своих конях, когда пришла им пора возвращаться. Уехать пришлось рановато, чтобы попасть домой до первых петухов.

Старик слушал старуху молча, только головой покачивал. А когда она кончила рассказывать, промолвил:

- На что тебе нужны все эти танцы-плясы? Сидела бы лучше дома! Дома-то поспокойней будет.

Но вот снова настало новолуние, и старуха опять пропала на всю ночь. А когда наутро вернулась, рассказала мужу, что на сей раз ее подруги, - и она с ними, - уселись в раковины и поплыли в них, как в лодках, по бурному морю. Плыли они, пока не пристали к берегам Норвегии. Там они сели верхом на невидимых коней, детищ ветра, помчались на них по горам, и ущельям, и ледникам и наконец прибыли в Лапландию. Она была вся покрыта снегом. Там эльфы, и феи, и морские девы Севера пировали с колдунами, домовыми, духами, и на пир этот явились даже сами охотники-призраки, а их ни один смертный не видел.

Ведьмы из Файфа тоже пировали со всеми прочими. Они ели, пили, плясали, пели и - самое главное - узнали от тамошней нечистой силы некие волшебные слова, или, по-другому сказать, наговор. Стоит только прошептать эти слова, как сразу взовьешься в воздух, а потом перед тобой отомкнутся все замки и запоры, так что куда хочешь, туда и входи. Затем ведьмы из Файфа вернулись домой очень довольные.

Старик на это только проворчал:

- На что тебе нужно шляться в такие места? Лежала бы лучше дома, в своей постели, теплей было бы.

Но после того как старуха в третий раз пропала на всю ночь, ее россказни задели старика за живое.

На этот раз она встретилась с подругами в доме одной ведьмы, что жила по соседству. Они прослышали, что у карлайлского епископа есть винный погреб, а в том погребе хранится отменное вино. Ну, ведьмам и захотелось отведать этого вина, и вот как они до него добрались: ступит ведьма на крюк в камине - тот крюк, на какой котел вешают, когда похлебку варят, - прошепчет наговор, какому научилась от эльфов в Лапландии, и... вот чудеса! Вылетит в трубу, точь-в-точь как дым вылетает. Ну, потом они все полетели по воздуху, словно клочья облаков, и вмиг домчались до дворца епископа в Карлайле.

Там все замки и запоры отомкнулись перед ними сами собой. Ведьмы проникли в винный погреб, отведали епископского винца и до первых петухов вернулись в Файф - совсем трезвые, степенные старушки - хмеля ни в одном глазу.

Как услышал про это старик, даже со стула вскочил, - ведь он больше всего на свете любил хорошее вино, а такое ему не часто доводилось пить.

- Ну, такой женой, как ты, гордиться можно, право слово! – вскричал старик. - Скажи-ка мне этот наговор, старуха, и я тоже туда слетаю - хочется мне попробовать епископского винца.

Но старуха только головой покачала.

- Нет, нет! Не могу, - говорит. - Тебе скажи, ты другим перескажешь, а тогда весь свет вверх тормашками полетит. Все свою работу побросают и полетят по миру шляться, в чужие дела нос совать да к чужим лакомствам подбираться. Так что ты уж лучше сиди смирно, старик. Хватит с тебя того, что ты уже знаешь.

Как ни уламывал старик жену, как ни улещал, не захотела она открыть ему свою тайну.

Но он был старик хитрый, а вино епископа не давало ему покою. И вот он ночь за ночью стал прятаться в доме той старухи, где его жена с подругами своими встречалась. Долго ему пришлось их караулить, но наконец он дождался-таки своего часа.

Как-то раз вечером все пять подруг собрались в этом доме. Старухи тихонько болтали, хихикали, вспоминали про все, что с ними приключилось в Лапландии. Немного погодя они подбежали к камину. И вот - станет ведьма на стул, потом ступит на крюк, черный от сажи, пробормочет волшебные слова и... ну и чудеса! Старик еще дух перевести не успеет, а ведьмы уж и след простыл! Выпорхнула в трубу. И так все ведьмы улетели одна за другой.

"Ну, это и я могу!" - подумал старик. Ступил на крюк, прошептал наговор, вылетел в трубу и понесся по воздуху вслед за пятерыми ведьмами - ни дать ни взять заправский колдун.

Ведьмы, когда летят, не оглядываются, потому они и не заметили, что старик следом за ними несется.

Но вот вся орава подлетела к дворцу епископа в Карлайле и спустилась в погреб. И тут только ведьмы увидели, что старик тоже прилетел сюда вслед за ними. Это им не очень-то понравилось. Но делать нечего! Пришлось им угощаться вместе.

И вот все они стали пробовать вино то из одной бочки, то из другой. Но ведьмы отпивали из каждой только по глоточку, лишнего не пили. Уж такие они были старухи, что никогда разума не теряли - помнили, что раз они должны вернуться домой до первых петухов, значит, надо, чтобы в голове не мутилось, и нельзя напиваться до бесчувствия.

Но старик был не такой разумный, как они. Он все пил да пил епископское винцо, и, наконец, его одолела дремота. Он лег на пол и крепко заснул.

Увидела это его старуха и надумала его проучить, - в другой раз, мол, не будет соваться, куда не следует. И когда ведьмам настала пора убираться восвояси, старуха не стала будить мужа и улетела с подругами.

А старик спокойно проспал в погребе до утра. Но вот двое епископских слуг спустились в погреб, чтобы нацедить вина для своего хозяина, и в темноте чуть не упали, наткнувшись на спящего старика. Они очень удивились, да и не мудрено - ведь дверь в погреб была заперта на замок, и они ее сами отперли.

Тут слуги выволокли старика на свет божий и принялись его трясти и колотить, а когда наконец разбудили, стали спрашивать, как он сюда попал.

Бедняга до того напугался, а голова у него так закружилась, что он только и смог, что пробормотать:

- Я из Файфа... на полночном ветре прилетел...

Как услышали слуги эти слова, закричали: "Колдун! Колдун!" - и потащили старика к епископу. И надо сказать, что в те времена епископы до смерти боялись колдунов и ведьм. Ну, карлайлский епископ и приказал сжечь старика живым.

Бедный старик как услышал свой приговор, так от души пожалел, что не остался дома, в своей постели, а погнался за епископским вином. Но жалей не жалей - толку мало!

И вот слуги вытащили старика во двор, обмотали его цепью и привязали эту цепь к толстому железному столбу. А вокруг столба сложили большой костер и подожгли дрова.

Вскоре первый язычок пламени пробился между поленьями, и старик подумал:

"Ну, теперь мне конец!" Ведь он начисто позабыл, что жена у него - ведьма.

Но когда пламя уже принялось лизать стариковы штаны, в воздухе что-то затрепыхалось, зашелестело, и вдруг большая серая птица с распростертыми крыльями появилась в небе, камнем упала во двор и села на плечо к старику.

В клюве серая птица держала красный ночной колпачок. И вот надела она колпачок старику на голову, что-то свирепо каркнула и улетела. А старику ее карканье показалось краше самой прекрасной песни. Ведь это не простая птица каркнула, это его жена наговор ему шепнула.

Как услышал он ее шепот, подпрыгнул от радости и громко выкрикнул волшебные слова. Тут цепи с него свалились, и он взвился в воздух.

Люди, что собрались на площади, прямо онемели от удивления. А старик и не подумал проститься с жителями Карлайла - он летел все выше и выше, прямехонько в королевство Файф, и вскоре прилетел домой целый и невредимый.

И он уже больше никогда не старался выпытывать женины тайны. Оставил ее в покое, - пусть, мол, делает, что хочет.

ezhen_grasse_witches.jpg.a970491b65abe45967541b5ad3c4466d.jpg

Edited by NULL

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ

1 мая - Бельтайн. В этот день устанавливали Майский шест. Люди собирали цветы и зеленые ветки для того, чтобы украсить сам шест, свои жилища и себя. Цветы символизировали Богиню, шест - Бога. Бельтайн - это возвращение жизни, страсти и надежды на совершенство. В этот день люди празднуют плодородие земли и людей. Потому налицо молодежные гулянки и веселья, после которых июньские свадьбы были и остаются самым обычным делом.

Обычай выбирать Королеву Мая в этот день также любопытен. Она была единственной, кто мог носить зеленую одежду в этот день как бы в честь дружбы людей с феями и эльфами. В этот день сказочный народ появляется между людей и именно к этому дню относятся рассказы о волшебных возлюбленных, исчезающих внезапно.

Музыкальная иллюстрация: Inkubus Sukkubus - Beltaine (Live)

 

Г. Х. Андерсен.

Суп из колбасной палочки

 

1. СУП ИЗ КОЛБАСНОЙ ПАЛОЧКИ

Ну и пир задали нам вчера во дворце! — сказала одна пожилая мышь другой мыши, которой не довелось побывать на придворном пиршестве. Я сидела двадцать первой от нашего старого мышиного царя, а это не так уж плохо! И чего только там не подавали к столу! Заплесневелый хлеб, кожу от окорока, сальные свечи, колбасу, — а потом все начиналось сызнова. Еды было столько, что мы словно два обеда съели! А какое у всех было чудесное настроение, как непринужденно велась беседа, если бы ты только знала! Обстановка была самая домашняя. Мы сгрызли все подчистую, кроме колбасных палочек — это на которых колбасу жарят; о них-то и зашла потом речь, и кто-то вдруг вспомнил про суп из колбасной палочки. Оказалось, что слышать-то про этот суп слышали все, а вот попробовать его или тем более сварить самой не приходилось никому. И тогда был предложен замечательный тост за мышь, которая сумеет сварить суп из колбасной палочки, а значит, сможет стать начальницей приюта для бедных. Ну скажи, разве не остроумно придумано? А старый мышиный царь поднялся со своего трона и заявил во всеуслышание, что сделает царицей ту молоденькую мышь, которая сварит самый вкусный суп из колбасной палочки. Срок он назначил — год и один день.

— Ну что ж, срок достаточный, — сказала другая мышь. — Но как же его варить, этот самый суп, а?

Да, как его варить? Об этом спрашивали все мыши, и молодые и старые. Каждая была бы не прочь попасть в царицы, да только ни у кого не было охоты странствовать по белу свету, чтобы разузнать, как готовят этот суп. А без этого не обойтись: сидя дома, рецепта не выдумаешь. Но ведь не всякая мышь может оставить семью и родной уголок; да и житье на чужбине не слишком сладкое: там не отведаешь сырной корки, не понюхаешь кожи от окорока, иной раз придется и поголодать, а чего доброго, и в лапы кошке угодишь.

Многие кандидатки в царицы были так встревожены всеми этими соображениями, что предпочли остаться дома, и лишь четыре мыши, молодые и шустрые, но бедные, стали готовиться к отъезду. Каждая избрала себе одну из четырех сторон света — авось хоть кому-нибудь повезет, — и каждая запаслась колбасной палочкой, чтобы не забыть по дороге о цели путешествия; к тому же палочка могла заменить дорожный посох.

В начале мая они тронулись в путь и в мае же следующего года вернулись обратно, но не все, а только три; о четвертой не было ни слуху ни духу, а назначенный срок уже близился.

— В любой бочке меда всегда найдется ложка дегтя, — сказал мышиный царь, но все-таки велел созвать мышей со всей округи.

Собраться им было приказано в царской кухне; здесь же, отдельно от прочих, стояли рядом три мыши-путешественницы, а на место пропавшей без вести придворные поставили колбасную палочку, обвитую черным крепом. Всем присутствующим велели молчать, пока не выскажутся путешественницы и мышиный царь не объявит своего решения.

Ну, а теперь послушаем.

 

2. ЧТО ВИДЕЛА И ЧЕМУ НАУЧИЛАСЬ ПЕРВАЯ МЫШЬ ВО ВРЕМЯ СВОЕГО ПУТЕШЕСТВИЯ

— Когда я отправилась странствовать по белу свету, — начала мышка, — я, как и многие мои сверстницы, воображала, что давно уже разжевала и проглотила всю земную премудрость. Но жизнь показала мне, что я жестоко заблуждалась, и понадобился целый год и один день, чтобы постичь истину. Я отправилась на север и сначала плыла морем на большом корабле. Мне говорили, что коки должны быть изобретательны, однако нашему коку, по-видимому, не было в этом ровно никакой нужды: корабельные трюмы ломились от корейки, солонины и прекрасной заплесневелой муки. Жилось мне восхитительно, ничего не скажешь. Но посудите сами — могла ли я там научиться варить суп из колбасной палочки? Много дней и ночей мы все плыли и плыли, нас качало и заливало волнами; но в конце концов корабль все-таки прибыл в далекий северный порт, и я выбралась на берег.

Ах, как все это странно: уехать из родного уголка, сесть на корабль, который вскоре становится для тебя родным уголком, и вдруг очутиться за сотни миль от родины, в совершенно незнакомой стране! Меня обступили дремучие леса, еловые и березовые, и как ужасно они пахли! Невыносимо! Дикие травы издавали такой пряный запах, что я все чихала и чихала и думала про колбасу. А огромные лесные озера! Подойдешь поближе к воде — она кажется прозрачной, как хрусталь; а отойдешь подальше — и вот уже она темна, как чернила. В озерах плавали белые лебеди; они держались на воде так неподвижно, что сначала я приняла их за пену, но потом, увидев, как они летают и ходят, сразу поняла, что это птицы; они ведь из гусиного племени, по походке видно, а от родни своей не отречешься! И я поспешила отыскать свою собственную родню — лесных и полевых мышей, хотя они, сказать правду, мало что смыслят по части угощения, а я только за этим и поехала-то в чужие края. Когда здесь услышали о том, что из колбасной палочки можно сварить суп — а разговор об этом пошел по всему лесу, — всем это показалось невозможным, ну а мне-то откуда было знать, что я в ту же ночь буду посвящена в тайну супа из колбасной палочки.

Вот несколько эльфов подошли ко мне, и самый знатный сказал, указывая на мою колбасную палочку:

"Это как раз то, что нам нужно. Конец заострен превосходно!"

И чем дольше он смотрел на мой дорожный посох, тем больше восторгался им.

"Я, пожалуй, могу одолжить его вам на время, но не навсегда", — сказала я.

"Ну конечно, не навсегда, только на время!" — закричали все, выхватили у меня колбасную палочку и пустились с ней, приплясывая, прямо к тому месту, где зеленел нежный мох; там ее и установили. Эльфам, видно, тоже хотелось иметь свой майский шест, а моя колбасная палочка так подошла им, как будто ее сделали по заказу. Они тут же принялись ее наряжать и убрали на славу. Вот это, скажу вам, было зрелище!

Крошечные паучки обвили шест золотыми нитями и украсили развевающимися флагами и прозрачными тканями. Ткань была такая тонкая и при лунном свете сияла такой ослепительной белизной, что у меня в глазах зарябило. Потом эльфы собрали с крыльев бабочек разноцветную пыльцу и посыпали ею белую ткань, и в тот же миг на ней засверкали тысячи цветов и алмазов. Теперь мою колбасную палочку и узнать было нельзя — другого такого майского шеста, наверное, в целом мире не было!

Тут, словно из-под земли, появилась несметная толпа эльфов. На них не было никакой одежды, но мне они казались еще более красивыми, чем самые нарядные из одетых. Меня тоже пригласили взглянуть на все это великолепие, но только издали, потому что я слишком велика.

"Да так, как мы это только что делали, — сказал с улыбкой самый знатный эльф. — Ты сама все видела, но вряд ли даже узнала свою колбасную палочку".

"Ах, вот о чем они говорят", — подумала я и рассказала им все начистоту: зачем я отправилась путешествовать и чего ждут от меня на родине.

"Ну скажите, — закончила я свой рассказ, — какой будет прок мышиному царю и всему нашему великому государству от того, что я видела все эти чудеса? Ведь не могу же я вытряхнуть их из колбасной палочки и сказать: "Вот палочка, а вот суп!" Таким блюдом не насытишься, разве что после обеда".

Тогда эльф провел своим крошечным пальчиком по лепесткам голубой фиалки, потом дотронулся до колбасной палочки и сказал:

"Смотри! Я прикасаюсь к ней, а когда ты вернешься во дворец мышиного царя, прикоснись этим своим дорожным посохом к теплой царской груди — и тотчас на посохе расцветут фиалки, хотя бы на дворе была самая лютая стужа. Значит, ты вернешься домой не с пустыми руками. А вот тебе и еще кое-что".

Но прежде чем мышка показала это "кое-что", она дотронулась палочкой до теплой груди мышиного царя — и действительно, в тот же миг на палочке вырос прелестный букет фиалок. Они так благоухали, что мышиный царь приказал нескольким мышам, стоявшим поближе к очагу, сунуть хвосты в огонь, чтобы покурить в комнате паленой шерстью: ведь мыши не любят запаха фиалок, для их тонкого обоняния он невыносим.

— А что еще дал тебе эльф? — спросил мышиный царь.

— Ах, — ответила маленькая мышка, — просто он научил меня одному фокусу.

Тут она повернула колбасную палочку — и все цветы мгновенно исчезли. Теперь мышка держала в лапе простую палочку и, как дирижер поднимая ее над головой, говорила:

— "Фиалки услаждают наше зрение, обоняние и осязание, — сказал эльф, — но ведь остаются еще вкус и слух".

Мышка начала дирижировать, и в тот же миг послышалась музыка, однако совсем не похожая на ту, которая звучала в лесу на празднике эльфов: эта музыка сразу напомнила всем о шумах в обыкновенной кухне. Вот это был концерт так концерт! Он начался внезапно — словно ветер вдруг завыл во всех дымоходах сразу; во всех котлах и горшках вдруг закипела вода и, шипя, полилась через край, а кочерга застучала по медному котлу. Потом столь же внезапно наступила тишина: слышалось лишь глухое бормотанье чайника, такое странное, что нельзя было понять, закипает он или его только что поставили. В маленьком горшке клокотала вода, и в большом тоже, — и они клокотали, не обращая ни малейшего внимания друг на друга, словно обезумели. А мышка размахивала своей палочкой все быстрее и быстрее. Вода в котлах клокотала, шипела и пенилась, ветер дико завывал, а труба гудела: у-у-у! Мышке стало так страшно, что она даже выронила палочку.

— Вот так суп! — воскликнул мышиный царь. — А что будет на второе?

— Это все, — ответила мышка и присела.

— Ну и хватит, — решил мышиный царь. — Послушаем теперь, что скажет вторая мышь.

 

(окончание следует).

624687294.jpg.e3efda51be358441877db59aabd9df45.jpg

Edited by NULL

Share this post


Link to post
Share on other sites

Г. Х. Андерсен.

Суп из колбасной палочки

(окончание)

 

3. ЧТО РАССКАЗАЛА ВТОРАЯ МЫШЬ

— Я родилась в дворцовой библиотеке, — начала вторая мышь. — Мне и всему семейству за всю жизнь так ни разу и не удалось побывать в столовой, а уж про кладовку и говорить нечего. Кухню я впервые увидела лишь во время моего путешествия да вот еще сейчас вижу. По правде говоря, в библиотеке нам частенько приходилось голодать, но зато мы приобрели большие познания. И когда до нас дошли слухи о царской награде за суп из колбасной палочки, моя старая бабушка разыскала одну рукопись. Сама она эту рукопись, правда, прочитать не могла, но слышала, как ее читали другие, и запомнила такую фразу: "Если ты поэт, то сумеешь сварить суп даже из колбасной палочки". Бабушка спросила меня, есть ли у меня поэтический дар. Я за собой ничего такого не знала, но бабушка заявила, что я непременно должна стать поэтессой. Тогда я спросила, что для этого нужно, — ибо стать поэтессой мне было не легче, чем сварить суп из колбасной палочки. Бабушка прослушала на своем веку множество книг и сказала, что для этого нужны три вещи: разум, фантазия и чувство.

"Добудь все это, и ты станешь поэтессой, — закончила она, — а тогда наверняка сваришь суп даже из колбасной палочки".

И вот я отправилась на запад и стала странствовать по свету, чтобы стать поэтессой.

Я знала, что во всяком деле разум — это самое важное, а фантазия и чувство имеют лишь второстепенное значение, — так что прежде всего я решила обзавестись разумом. Но где его искать? "Иди к муравью и набирайся от него мудрости", — сказал великий царь иудейский, об этом я слышала еще в библиотеке; я ни разу не остановилась, пока наконец не добралась до большого муравейника. Там я притаилась и стала набираться мудрости.

Что за почтенный народ эти муравьи, и до чего же они мудрые! У них все рассчитано до мелочей. "Работать и класть яйца, — говорят муравьи, — означает жить в настоящем и заботиться о будущем", — и они так и поступают. Все муравьи делятся на благородных и рабочих. Положение каждого в обществе определяется его номером. У царицы муравьев — номер первый, и с ее мнением обязаны соглашаться все муравьи, ибо она уже давным-давно проглотила всю земную премудрость. Для меня было очень важно узнать об этом. Царица говорила так много и так умно, что ее речи даже показались мне заумными. Она утверждала, например, что во всем мире нет ничего выше их муравейника, а между тем тут же, рядом с ним, стояло дерево куда более высокое; этого, конечно, никто не мог отрицать, так что приходилось просто помалкивать. Как-то раз, вечером, один муравей вскарабкался по стволу очень высоко и заблудился на этом дереве; он, правда, не добрался до верхушки, но залез выше, чем когда-либо залезал любой другой муравей. А когда вернулся домой и стал рассказывать, что на свете есть кое-что и повыше их муравейника, то остальные муравьи сочли его слова оскорбительными для всего муравьиного рода и приговорили наглеца к наморднику и долговременному одиночному заключению. Вскоре после этого на дерево залез другой муравей, совершил такое же путешествие и тоже рассказал о своем открытии, но более осторожно и как-то неопределенно; и потому, что он был весьма уважаемый муравей, к тому же из благородных, ему поверили, а когда он умер, ему поставили памятник из яичной скорлупы — в знак уважения к науке.

— Мне часто приходилось видеть, — продолжала мышка, — как муравьи переносят яйца на спине. Однажды муравей уронил яйцо, и как он ни пытался поднять его, у него ничего не получалось. Подоспели два других муравья и, не щадя сил, принялись ему помогать. Но они чуть не уронили своей собственной ноши, а когда одумались, бросили товарища в беде и убежали, потому что ведь свое добро всякому дороже чужого. Царица муравьев увидела в этом лишнее доказательство тому, что муравьи обладают не только сердцем, но и разумом. "Оба эти качества ставят нас, муравьев, выше всех разумных существ, — сказала она. — Разум, впрочем, стоит на первом месте, и я наделена им больше всех!" С этими словами царица величественно поднялась на задние лапки, и я проглотила ее; она так отличается от остальных, что ошибиться было невозможно. "Иди к муравью и набирайся у него мудрости!" — я и вобрала в себя мудрость вместе с самой царицей.

Потом я подошла поближе к большому дереву, которое росло у муравейника. Это был высокий, развесистый дуб, должно быть очень старый. Я знала, что на нем живет женщина, которую зовут дриадой. Она рождается, живет и умирает вместе с деревом. Об этом я слышала еще в библиотеке, а теперь своими глазами увидела лесную деву. Заметив меня, дриада громко вскрикнула: как и все женщины, она очень боялась нас, мышей; но у нее были на это гораздо более веские причины, чем у других: ведь я могла перегрызть корни дерева, от которого зависела ее жизнь. Я заговорила с ней ласково и приветливо и успокоила ее, а она посадила меня на свою нежную ручку. Узнав, зачем я отправилась странствовать по свету, она подсказала мне, что, быть может, я в тот же вечер добуду одно из тех двух сокровищ, которые мне осталось найти. Дриада объяснила, что дух фантазии — ее добрый приятель, что он прекрасен, как бог любви, и подолгу отдыхает под сенью зеленых ветвей, а ветви тогда шумят над ними обоими громче обычного. Он называет ее своей любимой дриадой, говорила она, а ее дуб — своим любимым деревом. Этот узловатый, могучий, великолепный дуб пришелся ему по душе. Его корни уходят глубоко в землю, а ствол и верхушка тянутся высоко к небу, им ведомы и снежные холодные метели, и буйные ветры, и горячие лучи солнца.

"Да, — продолжала дриада, — там, на верхушке дуба, поют птицы и рассказывают о заморских странах. Только один сук на этом дубе засох, и на нем свил себе гнездо аист. Это очень красиво, и к тому же можно послушать рассказы аиста о стране пирамид. Духу фантазии все это очень нравится, а иногда я и сама рассказываю ему о жизни в лесу: о том времени, когда я была еще совсем маленькой, а деревце мое едва поднималось над землей, так что даже крапива заслоняла от него солнце, и обо всем, что было с тех пор и по сей день, когда дуб вырос и окреп. А теперь послушай меня: спрячься под ясменник и смотри в оба. Когда появится дух фантазии, я при первом же удобном случае вырву у него из крыла перышко. А ты подбери это перо — лучшего нет ни у одного поэта! И больше тебе ничего не нужно".

— Явился дух фантазии, перо было вырвано, и я его получила, — продолжала мышка. — Мне пришлось опустить его в воду и держать там до тех пор, пока оно не размякло, а тогда я его сгрызла, хотя оно было не слишком удобоваримым. Да, нелегко в наши дни стать поэтом, сначала нужно много чего переварить. Теперь я приобрела не только разум, но и фантазию, а с ними мне уже ничего не стоило найти и чувство в нашей собственной библиотеке. Там я слышала, как один великий человек говорил, что существуют романы, единственное назначение которых — избавлять людей от лишних слез. Это своего рода губка, всасывающая чувства. Я вспомнила несколько подобных книг. Они всегда казались мне особенно аппетитными, потому что были так зачитаны и засалены, что, наверное, впитали в себя целое море чувств.

Вернувшись на родину, я отправилась домой, в библиотеку, и сразу же взялась за большой роман — вернее, за его мякоть, или, так сказать, сущность; корку же, то есть переплет, я не тронула. Когда я переварила этот роман, а потом еще один, я вдруг почувствовала, что у меня внутри что-то зашевелилось. Тогда я отъела еще кусочек от третьего романа — и стала поэтессой. Я так и сказала всем. У меня начались головные боли, колики в животе — вообще где у меня только не болело! Тогда я стала придумывать: что бы такое рассказать о колбасной палочке? И тотчас же в голове у меня завертелось великое множество всяких палочек — да, у муравьиной царицы, как видно, ум был необыкновенный! Сначала я вдруг ни с того ни с сего вспомнила про человека, который, взяв в рот волшебную палочку, становился невидимкой; потом вспомнила про палочку-выручалочку, потом про то, что "счастье не палка, в руки не возьмешь"; потом — что "всякая палка о двух концах"; наконец про все, чего я боюсь, "как собака палки", и даже про "палочную дисциплину"! Итак, все мои мысли сосредоточились на всевозможнейших палках и палочках. Если ты поэт, то сумей воспеть и простую палку! А я теперь поэтесса, и не хуже других. Отныне я смогу каждый день угощать вас рассказом о какой-нибудь палочке — это и есть мой суп!

— Послушаем третью, — сказал мышиный царь.

— Пи-и, пи-и! — послышалось за дверью, и в кухню стрелой влетела маленькая мышка, четвертая по счету, — та самая, которую все считали погибшей. Впопыхах она опрокинула колбасную палочку, обвитую черным крепом. Она бежала день и ночь, ехала по железной дороге товарным поездом, на который едва успела вскочить, и все-таки чуть не опоздала. По дороге она потеряла свою колбасную палочку, но язык сохранила, и вот теперь, вся взъерошенная, протиснулась вперед и сразу же начала говорить, словно только ее одну и ждали, только ее и хотели послушать, словно на ней одной весь мир клином сошелся. Она трещала без умолку и появилась так неожиданно, что никто не успел ее остановить вовремя, и мышке удалось выговориться до конца. Что ж, послушаем и мы.

 

4. ЧТО РАССКАЗАЛА ЧЕТВЕРТАЯ МЫШЬ, КОТОРАЯ ГОВОРИЛА ПОСЛЕ ВТОРОЙ

— Я сразу же направилась в огромный город. Как он называется, я, впрочем, не помню: у меня плохая память на имена. Прямо с вокзала я вместе с конфискованными товарами была доставлена в городскую ратушу, а оттуда побежала к тюремщику. Он много рассказывал об узниках, особенно об одном из них, угодившем в тюрьму за неосторожно сказанные слова. Было состряпано громкое дело, но в общем-то оно и выеденного яйца не стоило. "Вся эта история — просто суп из колбасной палочки, — заявил тюремщик, — но за этот суп бедняге, чего доброго, придется поплатиться головой". Понятно, что я заинтересовалась узником, и, улучив минутку, проскользнула к нему в камеру: ведь нет на свете такой запертой двери, под которой не нашлось бы щели для мышки. У заключенного были большие сверкающие глаза, бледное лицо и длинная борода. Лампа коптила, но стены уже привыкли к этому и чернее стать не могли. Узник царапал на стене картинки и стихи, белым по черному, но я их не разглядывала. Он, видимо, скучал, и я была для него желанной гостьей, поэтому он подманивал меня хлебными крошками, посвистывал и говорил мне ласковые слова. Должно быть, он очень мне обрадовался, а я почувствовала к нему расположение, и мы быстро подружились. Он делил со мной хлеб и воду, кормил меня сыром и колбасой — словом, жилось мне там великолепно, но всего приятней мне было, что он очень полюбил меня. Он позволял мне бегать по рукам, даже залезать в рукава и карабкаться по бороде; он называл меня своим маленьким другом. И я его тоже очень полюбила, ведь истинная любовь должна быть взаимной. Я забыла, зачем отправилась странствовать по свету, забыла и свою колбасную палочку в какой-то щели, — наверное, она там лежит и по сю пору. Я решила не покидать моего нового друга: ведь уйди я от него, у бедняги не осталось бы никого на свете, а этого он бы не перенес. Впрочем, я-то осталась, да он не остался. Когда мы виделись с ним в последний раз, он казался таким печальным, дал мне двойную порцию хлеба и сырных корок и послал мне на прощанье воздушный поцелуй. Он ушел — и не вернулся. Ничего больше мне так и не удалось о нем узнать.

Я вспомнила слова тюремщика: "Состряпали суп из колбасной палочки". Он сперва тоже поманил меня к себе, а потом посадил в клетку, которая вертелась, как колесо. Это просто ужас что такое! Бежишь и бежишь, а все ни с места, и все над тобой потешаются.

Но у тюремщика была прелестная маленькая внучка с золотистыми кудрями, сияющими глазами и вечно смеющимся ротиком.

— Бедная маленькая мышка, — сказала она однажды, заглянув в мою противную клетку, потом отодвинула железную задвижку — и я тут же выскочила на подоконник, а с него прыгнула в водосточный желоб. "Свободна, свободна, снова свободна!" — ликовала я и даже забыла от радости, зачем я сюда прибежала.

Однако становилось темно, надвигалась ночь. Я устроилась на ночлег в старой башне, где жили сторож да сова. Сначала я немного опасалась их, особенно совы — она очень похожа на кошку, и, кроме того, у нее есть один большой порок: как и кошка, она ест мышей. Но ведь кто из нас не ошибается! На этот раз ошиблась и я. Сова оказалась весьма почтенной и образованной особой. Многое повидала она на своем долгом веку, знала больше, чем сторож, и почти столько же, сколько я. Ее совята принимали всякий пустяк слишком близко к сердцу. "Не варите супа из колбасной палочки, — поучала их в таких случаях старая сова, — не шумите по пустякам", — и больше не бранила их! Она была очень нежной матерью. И я сразу же почувствовала к ней такое доверие, что даже пискнула из своей щели. Это ей очень польстило, и она обещала мне свое покровительство. Ни одному животному она отныне не позволит съесть меня, сказала она, и уж лучше сделает это сама, поближе к зиме, когда больше нечего будет есть.

Сова была очень умная. Она, например, доказала мне, что сторож не мог бы трубить, если бы у него не было рога, который висит у него на поясе. А он еще важничает и воображает, что он ничуть не хуже совы! Да что с него взять! Воду он решетом носит! Суп из колбасной палочки!.. Тут-то я и попросила ее сказать, как его надо варить, этот суп. И сова объяснила: "Суп из колбасной палочки — это всего только поговорка; каждый понимает ее по-своему, и каждый думает, что он прав. А если толком во всем разобраться, то никакого супа-то и нет". — "Как нет?" — изумилась я. Вот так новость! Да, истина не всегда приятна, но она превыше всего. То же самое сказала и старая сова. Подумала я, подумала и поняла, что если я привезу домой высшее, что только есть на свете, то есть истину, то это будет гораздо ценнее, чем какой-то там суп. И я поспешила домой, чтобы поскорее преподнести вам высшее и лучшее — истину. Мыши — народ образованный, а мышиный царь образованнее всех своих подданных. И он может сделать меня царицей во имя истины.

— Твоя истина — ложь! — вскричала мышь, которая еще не успела высказаться. — Я могу сварить этот суп, да и сварю!

 

5. КАК ВАРИЛИ СУП...

— Я никуда не ездила, — сказала третья мышь. — Я осталась на родине — это надежнее. Незачем шататься по белу свету, когда все можно достать у себя дома. И я осталась! Я не водилась со всякой нечистью, чтобы научиться варить суп, не глотала муравьев и не приставала к совам. Нет, до всего я дошла сама, своим умом. Поставьте, пожалуйста, котел на плиту. Вот так! Налейте воды, да пополнее. Хорошо! Теперь разведите огонь, да пожарче. Очень хорошо! Пусть вода кипит, пусть забурлит белым ключом! Бросьте в котел колбасную палочку... Не соблаговолите ли вы теперь, ваше величество, сунуть в кипяток свой царственный хвост и слегка помешивать им суп! Чем дольше вы будете мешать, тем наваристее будет бульон, — ведь это же очень просто. И не надо никаких приправ — только сидите себе да помешивайте хвостиком! Вот так!

— А нельзя ли поручить это кому-нибудь другому? — спросил мышиный царь.

— Нет, — ответила мышка, — никак нельзя. Ведь вся сила-то в царском хвосте!

И вот вода закипела, а мышиный царь примостился возле котла и вытянул хвост, — так мыши обычно снимают сливки с молока. Но как только царский хвост обдало горячим паром, царь мигом соскочил на пол.

— Ну, быть тебе царицей! — сказал он. — А с супом давай обождем до нашей золотой свадьбы. Вот обрадуются бедняки в моем царстве! Но ничего, пусть пока ждут да облизываются, хватит им времени на это.

Сыграли свадьбу, да только многие мыши по дороге домой ворчали:

— Ну разве это суп из колбасной палочки? Это скорее суп из мышиного хвоста!

Они находили, что кое-какие подробности из рассказанного тремя мышами были переданы, в общем, неплохо, но, пожалуй, все нужно было рассказать совсем иначе. Мы бы-де рассказывали бы это так-то вот и этак.

Впрочем, это критика, а ведь критик всегда задним умом крепок.

Эта история обошла весь мир, и мнения о ней разделились; но сама она от этого ничуть не изменилась. Она верна во всех подробностях от начала до конца, включая и колбасную палочку. Вот только благодарности за сказку лучше не жди, все равно не дождешься!

83aa78f5bdee5a4ccbf922d89c87df2a.thumb.jpg.030ff547a15d580bda1ce827c20e7305.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ

1 мая - День международной солидарности трудящихся. Ныне в России - Праздник весны и труда.

Ленивая внучка

Башкирская сказка

 

Жили когда-то очень давно бабушка и внучка. Бабушка так состарилась что работать уже не могла. А внучка была очень ленива. Бабушка с каждым годом всё старела и слабела. Вот дожила она до весны и думает: «Пить-есть надо, люди вон сеют, и нам надо что-нибудь посеять». И говорит она об этом внучке.

- Не надо, бабушка, - ответила ей внучка. – Ты уже стара стала, к осени умрёшь, а там, глядишь, найдётся добрый человек и возьмёт меня в свою семью. К чему нам хлеб?

Так они и не посеяли ничего.

Настала осень.

Народ убирает хлеб с полей. Старуха не умерла, и внучку никто не взял на воспитание.

Как-то зашла соседка, увидела, что бабушке с внучкой совсем нечего есть, и сказала:

- Хоть бы пришли и взяли у меня немного проса!

Соседка ушла. Бабушка говорит внучке:

- Сходи, внучка, принеси проса.

А внучка отвечает:

- Надо ли, бабушка? Может, просо у неё нехорошее…

Всю зиму голодали бабушка с внучкой и чуть не умерли. Но как только пришла весна, внучка вышла в поле, на работу.

- Зачем трудиться? – смеялись над ней соседи. – Бабушка твоя уже стара, недолго ей жить, а тебя кто-нибудь возьмёт на воспитание. К чему вам хлеб?

Ничего внучка не ответила, а только вспомнила старую поговорку, которая гласит: «Если собираешься на летнюю кочёвку, прежде засей поле».

img298.thumb.jpg.c3e71f2423a1c929eb709a7041a5b790.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ

2 мая - Международный день астрономии.

Джеймс Инглис

Ночной дозор

 

Стремительно, с ослепительной, как вспышка молнии, яркостью родились жизнь и сознание. Переход из бездны небытия к пробуждению жизни совершился быстрей, чем полёт метеора, мгновенно и целиком.

Начались поиски личности. Всего несколько секунд после пробуждения жизни новорожденный подверг скрупулёзнейшему, тщательнейшему обследованию своё окружение и себя самого. В глубине туманного центра своего сознания он обнаружил запас знаний, совершенно бесполезных до тех пор, пока они не подсоединены к источникам внешнего опыта.

Одно он узнал. У него есть имя. Предмет удобный и необходимый. Символ индивидуальности. Им определяется самая важная вещь во всём его окружении: он сам. Он знал – оно было способно и на большее, знал, что в его имени заключена загадка его существования. Когда ему удастся разгадать эту загадку, он постигнет цель, для которой создан.

Пока же было достаточно, что у него есть имя. Звали его Каунз.

Своё внимание он направил на мир, в который вступил, ошарашивающий и непостижимый. Это был мир контрастов, как кричащих, так и едва различимых. Каунз сразу же уловил эти контрасты и тотчас принялся сравнивать и измерять, на чистом, щедром полотне своего опыта воссоздавая картину своего окружения.

Свет и тьма. Покой и движение. Изменения и рост.

Над такими понятиями бился Каунз, откладывая в своей чудесной памяти каждую новую крупицу информации, присовокупляя её к врождённым запасам знаний.

Мир обрёл формы и смысл. Быстрые, как молния, органы чувств могли теперь мгновенно распознать тысячи вариантов взаимодействия энергии, посредством которого он видел мир. Как и он сам, мир тоже имел имя. Назывался он Галактика.

Преодолев младенческое состояние полной неразберихи, Каунз смог наконец понять загадку своего имени. С пониманием пришло и осознание своего места в мироздании. Теперь самая насущная его цель больше не ускользала от него.

Каунз. Корабль автоматического наблюдения за звёздами.

Внезапно он почувствовал, что его внимания требует находящийся в непосредственной от него близости предмет, заглушавший бесчисленные сигналы о давлении и радиации, которые заменяли ему зрение и слух. Постепенно степень притягательности предмета возрастала, из чего Каунз заключил, что он, следовательно, находится в движении и что движется он по направлению к этой пылающей области возбуждения. Вот в чём, значит, источник его пробуждения. В течение неведомого времени плавал он в пустоте, частица скованного сном разума, дожидавшегося сигнала, который разорвёт кокон бессознания, дожидавшегося первой, слабой ласки света и тепла, которые пробудят его спящие датчики.

В мозгу Каунза звезда была зарегестрирована бешеным ритмом ядерных реакций и непрерывных взрывов. Соотнеся этот образ с прежним запасом информации, он перевёл его в систему категорий, которыми пользовались его создатели. Звезда принадлежала к разряду красных карликов, класса М-5 по спектру и с температурой поверхности около 4000°С. Кружа по широкой орбите вокруг своей звёздной добычи, Каунз улавливал казавшиеся по контрасту очень слабыми световые и тепловые излучения, исходившие от более мелких и более холодных тел, вращавшихся вокруг плотной старой звезды на извечных цепях гравитации. Он вновь соотнёс полученные данные со своей энциклопедической памятью, которой был наделён от рождения.

Планеты – четыре. Температура – от абсолютного нуля до близкой к точке замерзания. Состояние – отсутствие жизни, ввиду полной утраты газообразной атмосферы.

Не замечая движения времени, Каунз старательно продолжал обследование. Когда он его закончил и каждая клеточка его мозга была до предела заполнена информацией, в нервную систему, управлявшую его двигателем, поступил сигнал, и, внезапно рванувшись и постепенно наращивая скорость, он полетел прочь из пределов красного карлика.

Пока старая звезда медленно удалялась, он завершил программу своей первой миссии. Заполнявшие клетки его мозга данные были сопоставлены, закодированы и тугим пучком радиоволн отправлены в ту сторону, где на крошечном пространстве небосвода помещалась далёкая звезда. Солнце и планета Земля. Планета, которой он никогда не знал, но из которой вышел.

Наконец острые ощущения первой звёздной встречи потускнели и, отыскав ближайший из имеющихся источников света, он, используя спящую энергию космоса, подошёл к объекту своей следующей встречи. Завершив необходимые маневры, Каунз погрузился в относительный покой межзвёздного пространства, куда силы притяжения доходили не волнами, а лёгкой рябью, и ядерные голоса звёзд звучали не громче слабого песнопения, космической колыбельной. Каунз спал.

Цикл этот повторялся всякий раз, как только он оказывался в пределах гравитационных объятий любого объекта межзвёздного пространства, способного хотя бы в малейшей степени к излучению энергии. Источником таких циклов пробуждения служили по большей части звёзды типа красных карликов, составлявшие основное население галактики. Но изредка выпадали случаи, когда он побуждался от импульсов массивных гигантов, окружённых соответственно огромными свитами планет. В таких случаях требовалось более длительное и более тщательное обследование, хотя Каунз, разумеется, не отдавал себе отчёта о времени.

Несколько раз он проводил скудные световые годы на одном водороде, веществе, из которого строится жизнь Вселенной. Порой эти призрачные области были достаточно плотны и светлы, чтобы помимо пополнения его запасов ядерной энергии, пробудить его датчики. Время от времени в таких туманностях находились вещества, относящиеся к эмбриональному развитию нарождающихся звёзд, раскалённые, голубые, аморфные. В такое время можно было много узнать, в особенности относительно раннего периода эволюции звёзд. С каждой новой встречей понимание процессов, протекавших в Галактике, всё возрастало и надлежащим образом передавалось во всё более отдалявшуюся точку, из которой он вышел.

Другим редким событием, которое выпало на длю Каунза, было открытие некоего вторичного свойства некоторых планетных систем. Феномена жизни. Это свойство значилось в полученных ещё до рождения цепях информации, как представляющее первостепенное значение.

Первое его столкновение с таким феноменом произошло в окрестностях небольшой оранжевой звезды класса G-7. Звезды, похожей на солнце его родины. Пробудившись, он обнаружил привычный комплекс излучений. Усилием воли притяжения, которые несли его, повышение температуры и яркости света, полная гамма радиации. Перед ним лежал новый источник энергии.

После обычного обследования звезды его внимание привлекли вращавшиеся вокруг неё твёрдые тела. Из этих планет две явно обнаруживали следы органических молекул. Даже с дальнего расстояния спектроскопическое зрение Каунза могло легко поникнуть в тайны этих планет. Однако для более тщательного обследования необходимо было подойти поближе. Действуя на основе этих предварительных данных, его навигационные центры мгновенно пришли в возбуждение, выведя его на такую траекторию межпланетного движения, при которой он выйдет на орбиту вокруг каждого из намеченных миров.

Самые благоприятные условия были на второй планете. Сначала он заметил обширные области океана. Спектроскопический анализ обнаружил, что моря, как и атмосфера, богаты веществами, необходимыми для строения жизни. Затем были получены прямые свидетельства развитой жизни. Кружа вокруг планеты по невысокой орбите, чуть-чуть выше верхних, фиолетовых слоёв атмосферы, Каунз отмечал безошибочные признаки: освещённые пространства в той стороне, где лежала ночь, большие искусственные сооружения и пути, и что было самым неожиданным из всего – контакт. Совершив множество разведывательных облётов, он поймал случайный лучик радиации. Оказалось достаточно небольшого анализа, чтобы убедиться, что его нельзя отнести за счёт естественного излучения планеты. Единственное возможное объяснение заключалось в том, что этот радиосигнал был направлен к нему волею разума. Исследованию был подвергнут сам исследователь!

В соответствии с заложенной в него программой, Каунз направил к неизвестному источнику сигнала ответный сигнал на той же волне, на которой он его получил. Этот сигнал содержал в себе в сжатой, закодированной форме рассказ о родине Каунза, свод мысли и истории Земли. В этом маленьком пучке сигналов заключалась подробная биография человека, сообщение о его прогрессе в медицине и философии, его открытиях и постигших его катастрофах

Одновременно Каунз трудился над посланием, полученным от незнакомцев. Оно тоже было в форме математического кода, который – по расшифровке – подробно излагал долгую историю двух планет. Подобно человеку, незнакомцы по прежнему не выходили за пределы собственной системы, хотя, в отличие от далёких создателей Каунза, создали единый глобальный образ жизни, позволявший добиться всемирного взаимопонимания, поощряя в то же время представляющие ценность существенные различия даже между существами одного и того же вида.

Завершив обмен информацией, Каунз покинул пределы оранжевой звезды и полетел дальше, совершенно не предполагая, что стал причиной величайшего события в истории целой солнечной системы.

Хотя он был практически неразрушим в свободном от эрозии вакууме, а энергию для двигателя в неограниченном количестве мог получать от слнц и газов космоса, неизбежно должен был наступить момент, когда Каунз встретится с неожиданной опасностью. В нормальных условиях реакция его чувств была достаточно быстра, чтобы избежать возможного столкновения. Встретиться с этой опасностью можно было лишь в пределах какой-нибудь солнечной системы, проходя сквозь пояса астероидов и обломков комет, этих средств звёздной береговой охраны. По временам эти космические снаряды двигались с такой скоростью, которая превышала даже маневренность Каунза. Вблизи больших солнечных масс волны притяжения были так велики, что много сил отнимало само резкое изменение курса, в то время, как вокруг с огромной орбитальной скоростью проносились местные флотилии метеоров.

Это случилось, когда он готовился к выходу из системы красного гиганта. Громадная звезда и впрямь была редкой находкой, обладавшей тем необыкновенным свойством, что её свита состояла не из обычных планет, а из небольших звёзд. Эти звёзды-спутники были карликами, по большей части находившимися уже в последней стадии звёздного старения. Они описывали вокруг мрачного гиганта странные, эксцентрические орбиты. Такие эксцентрические, что вся эта звёздная система представляла собой дикий, бешеный круговорот гравитационных сил. По всей системе проносились громадного размера обломки разрушенных планет, словно мечущиеся и кружащие в водовороте щепки. Если б ему дали время, Каунз смог бы точно вычислить механику этой сложной системы. У него было оборудование, Позволявшее в точности предсказать скорость и траекторию каждого из мчащихся обломков. Но его погубило время, вернее, отсутствие его.

Столкновение, когда оно случилось, произошло не с каким-то из крупных тел. Движение последних он предсказал и предпринял обходные маневры. Роковым снарядом оказался крошечный осколок камня, компенсировавший незначительность своих размеров неимоверной скоростью. Удар пришёлся по узлу, который сам по себе был заменяем, - у Каунза имелось несколько дубликатов его передающей антенны. Но шок от удара был настолько велик, что его механизмы управления потеряли всякую чувствительность. Каунз погрузился в кому, почти такую же глубокую как смерть, и его, совсем беспомощного, понесло в сторону тёмных пустынь, неуправляемого, бессмысленного, начисто утратившего свои функции.

Должен был наступить конец. Его бездействующие останки целую вечность носились бы по Вселенной, которой хорошо были знакомы безжизненность, инертность и бессилие. Но конец ещё не наступил.

Как и в уютном царстве обжитых планет, у дальних пределов межзвёздного пространства время от времени происходит что-то неожиданное, что-то непредвиденное. Если взять довольно длинный отрезок времени – а перед Каунзом было открыто всё Время – такое событие должно было произойти почти что с неизбежностью. Воскресение Каунза не было мгновенным. Пока он плыл в бессознательном состоянии, закончилась жизнь не одной звезды. Его чувства спали, а в это время образовывались планеты, возникали моря и топи, из которых на остывавшую поверхность земли выползали одетые плавниками страшилища, сражавшиеся с первобытными чудовищами и создававшие цивилизации. Некоторые из этих цивилизаций в сверкающих, гладких машинах вышли в космос. Одни из них погибли во время ядерных взрывов, другие – от интроспекции. Хотя в целом Вселенная сохраняла равновесие, звёзды и галактики появлялись и изменялись. За то время, что Каунз спал похожим на забытье сном, произошло много событий.

Его поломка не была «органической». Она была делом степени повреждения. Чувствительность его оптических и других чувств так уменьшилась от удара, что никакой из обычных источников энергии не обладал достаточной мощью, чтобы пробудить её. Никакой из обычных источников.

 

(окончание следует).

5a9821ad21076_-1.thumb.jpg.01a1abe957838803bd007eb3ced11531.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

Джеймс Инглис

Ночной дозор

(окончание).

 

Энергией, достаточной для пробуждения его погружённых в спячку чувств, обладал один-единственный объект. Одно редкое, но регулярно повторяющееся явление, которое время от времени производит галактика, чтобы потрясти Вселенную своей мощью. Суперновая.

В галактике средней величины насчитывается около ста миллиардов звёзд. Когда из-за излишнего образования гелия одно из таких солнц утрачивает стабильность, возникает явление, которое можно отнести к числу самых необычайных событий Космоса. Внезапно, в какую-то долю секунды подобная звезда вспыхивает с такой безумной яркостью, что по своему свечению может потягаться с половиной звёзд галактики, вместе взятых.

Во время долгого пребывания в бессознательном состоянии Каунз неоднократно проплывал через пульсацию далёких взрывов сверхновых звёзд, но должно было настать время, когда он окажется прямо на пути такого космического переворота. Он погрузился в бурлящее море радиации. Окружавшее его пространство больше не было пассивным вакуумом, а кипящим котлом адского пламени. В этом космическом Аиде Каунз обрёл вторую жизнь. Вновь рождённый, он с ликованием вышел из огня, словно феникс.

При его втором рождении повторилось то же, что и при первом. Снова открылись шлюзы внутренних резервуаров памяти, и он с жадностью поглощал неожиданно нахлынувший поток информации. С необыкновенной быстротой он вновь обрёл полный контроль над своими способностями, но прежде, чем приступить к тщательному обследованию внешнего мира, Каунзу предстояло исследовать сам непосредственный источник энергии; сверхновую звезду, поднявшую его из мертвецов Космоса.

Как обычно в таких случаях, звезда представляла собой голубой супер-гигант с диаметром в четыреста раз больше солнечного (в таких измерениях его родная звезда всегда служила Каунзу мерилом). В данный момент она, конечно, разрасталась, что однажды должно было привести к созданию туманности, в центре которого будет помещаться сжавшаяся оболочка некогда гигантского солнца. Он не смог установить наличия никакой планетарной системы, поскольку атмосфера звезды своими внешними краями достигла положения, лежавшего далеко за пределами орбиты даже самой возможно удалённой из планет. Во всяком случае любая такая система обратилась бы в пар в первые же минуты вспышки.

Настигнутый быстро разраставшейся оболочкой газов, Каунз временно потерял из виду Вселенную. Он мчался вслепую в центре космической бури, бури слепящего света и пыли, которые в своём конвульсивном, неистовом исступлении, казалось, простирались до крайних пределов пространства и времени. Когда он наконец выбрался из этого звёздного танца смерти с насыщенными новым знанием датчиками, Каунз обратил внимание на внешний мир.

Поначалу, казалось, плохо работают его чувствующие устройства. Составленный им на основе полученных данных образ галактики не соответствовал тому, к чему подготовили его неистребимые схемы его памяти. Он быстро проверил свои системы чувств, но не обнаружил никаких неполадок. Вновь обследовал своё окружение, и вновь перед ним предстала картина, в которую трудно было поверить.

Каунз, которому ничего не оставалось, как поверить своим чувствам, смог сделать на основании картины только один вывод: галактика состарилась. Это означало лишь то, что период беспамятства длился у него действительно долго, долго в категориях самого Космоса.

Первоочередной проблемой стала проблема энергии. Энергии, обеспечивающей движение вперёд, передачу информации, составление данных. Впервые за время его существования источники энергии были строго ограничены. В его непосредственном окружении они почти что отсутствовали.

Путешествуя по галактике, он описал вокруг неё громадный эллипс. В этих-то лежащих у её внешнего края областях количество звёзд упало самым чудовищным образом. Ближе к центру галактики, который виделся Каунзу мерцающим туманным островом, звёзды сохраняли хотя бы видимость былой кучности. Здесь, у окраины галактической спирали звёзды всегда были разбросаны редко, и звёздный похоронный звон звучал здесь гораздо сильнее. Хотя центральные звёзды были, как правило, старше, они к тому же отличались и большей устойчивостью. Окраинные гиганты всегда были недолговечны – они с бессмысленным неистовством прожигали жизнь, тогда как срединные звёзды довольствовались скромными результатами, как можно дольше сохраняя необходимую им для жизни ядерную кровь.

Но не целую вечность.

Практичный, как всегда, Каунз, сосредоточил внимание на проблеме энергоресурсов. Он быстро рассчитал, что его теперешний курс скоро выведет его за пределы области даже с минимальным запасом энергии, и там его чувства вновь заснут, затянутые облаками забвения..

Возможно лишь одно решение. Такое решение приняло бы любое существо, независимо от того, стояло бы за ним эмоциональное желание самосохранения или же логическая необходимость выполнения миссии. Воспользовавшись обильными запасами энергии, всё ещё излучаемой суперновой, Каунз предпринял крупный маневр, изменил направление вектора реактивной тяги в неслыханной во всех прежних изменениях курса степени, и направил свои паруса к центру галактики.

Отправившись на поиски жизни и света, он оставил позади угрюмое молчание пустынной галактической окраины.

По пути Каунз прочерчивал кривую упадка галактики. Он отмечал каждую мёртвую или умирающую звезду, попадавшую в поле захвата его дальнодействующих датчиков. Порою ему случалось присутствовать на похоронных процессиях, провожавших целые солнечные системы.

Повторялась одна и та же мрачная картина.

Звезду, многие миллионы лет дарившую жизнь и служившую источником света, окутывал непроницаемый красный туман смерти. Некогда обитаемые планеты лежали холодным, голым нагромождением камней – заброшенные, глобальные могильники. На их поверхности не было заметно ни малейшего шевеления, а в небесах над ними в своей последней агонии светились оголённые звёзды.

Повсюду ритмы жизни и конфликты стихий подходили к концу. Но в отличие от своего окружения, Каунз сохранял свой неизменный вид. Его инстинкты, его основные мотивы остались те же, что и в тот первый день, когда ласка звёздного свечения открыла ему глаза на Вселенную. Каким бы мрачным и скорбным не казалось окружение, открывавшееся его пытливым органам чувств, он должен продолжать исследования как бы в надежде, что где-нибудь, когда-нибудь сможет открыть что-то новое.

Каждый раз, как свежая информация поступала в клетки его мозга, он честно передавал сообщение о ней в ту далёкую точку пространства, из которой он вышел. Он сохранял этот ритуал, несмотря на всё возраставшую возможность того, что планета, с которой он давным-давно был запущен, представляла собой лишь остывшую скорлупку, кружившую вокруг маленького, выдохшегося солнца.

Даже очутившись у огромного пылающего сердца галактики, Каунз уловил признаки приближающейся гибели. Между звёздами лежали разливавшиеся всё шире провалы тьмы, неумолимо наступавшей, словно прилив, который в конце концов поглотит галактику, накрыв её напоследок огромной тенью.

Он продолжал свою миссию. По мере того, как протекали столетия и затухали звёзды, он наблюдал долгую, заранее проигранную битву с ночью. Он отмечал каждую стадию звёздного распада, расширение и сжатие звёзд, кратковременные вспышки мимолётного блеска и следовавший за тем коллапс, когда подступавшая студёная тьма завершала каждую главу

Но век неожиданностей ещё не прошёл. Внезапно, в середине ставшей уже привычной трагедии, беспрецедентный случай нарушил порядок, с которым свыкся Каунз.

Его безмолвную вигилию нарушил новый, непонятный источник излучения, чьи сигналя поначалу были слишком слабы, чтобы их правильно проанализировать. Производимое им излучение составляло лишь крошечную часть общего электромагнитного поля, но его было достаточно, чтобы побудить Каунза немедленно приступить к исследованию. Такова была главная цель его существования – находить и исследовать неведомое.

Он установил коэффициент излучения, измерил его частоту и вычислил его положение относительно своего собственного. Тот находился сравнительно близко. Смущало то, что в том именно направлении не наблюдалось никаких видимых источников энергии. Чем бы ни был этот источник радиации, он был не видим, даже для сверхчувствительного зрения Каунза. Не видим – или совсем мал.

Опыт говорил Каунзу, что крошечное космическое тело может излучать лишь крошечное количество радиации. Этот факт позволил ему сделать вывод об истинной природе явления ещё до того, как он фактически преодолел разделявшее их расстояние.

Он должен быть искусственным.

В подтверждение его выводов, тело начало под действием тяготения приближаться к нему, что означало, что оно также приняло сигналы неизвестного источника радиации, в данном случае – Каунза.

Наконец они встретились, два одиноких путника на берегу мёртвого моря. Постепенно, шаг за шагом, были усвоены полученные путём взаимообмена их радиоцентров данные. На математической основе возникла система кодов, основанная на тех принципах, на которых строилась система передачи Каунза; она позволяла установить спокойную, бесперебойную связь.

Каунз узнал, что таинственный объект был ему в действительности хорошо знаком, но в то же время был абсолютно другим. Это был космический зонд, почти зеркальное отражение его самого, хотя его родина находилась от него на расстоянии половины галактики.

После того, как это случилось, Каунз сообразил, что хотя такая встреча была бы немыслимой и невероятной в любых иных обстоятельствах, в данный момент и в данном месте она была совершенно логичной. Он знал, знал в течение уже бессчётного числа лет, что галактику населяют иные виды живых существ; и имя им легион. Разумно было предположить, что они в своё время тоже создадут существа, подобные Каунзу, разведчиков космоса, которые отправятся в путешествие по галактике независимо от своих создателей, и даже гибель последних никаким образом не отразится на них.

Следовало ожидать, что, подобно Каунзу, эти разведчики будут стремиться к центру галактики, где дольше сохранялись жизнь и свет. При постоянном сокращении обитаемой зоны галактики, эти движущиеся вглубь неё зонды когда-то неизбежно начнут сближаться друг с другом. И в один прекрасный день – встретятся.

Скоро представилось и доказательство того, что встреча не была редкой причудой Случая. За ней последовали новые встречи, сначала довольно удалённые друг от друга во времени и пространстве, затем – всё более частые. Каждая происходила в сфере беспрерывно сжимавшегося ядра звёзд.

Хотя они и различались по своей конструкции и степени сложности, эти последние представители человека галактики, все до единого, были одержимы одним и тем же импульсом, заложенным в их программу во время их создания. Упадок и гибель их создателей никоим образом этот импульс не устраняли. Поиски света были их миссией и их жизнью. Он исчезнет лишь тогда, когда потускнеют и померкнут совсем огни Вселенной.

Зонды-наблюдатели кружили вокруг угасавших останков некогда гордой галактики, и число их продолжало расти. Неимоверно расти. Прямо пропорционально числу высокоразвитых видов, некогда населявших галактику, которые, исчезнув, оставили наблюдать за звёздами своих безмолвных стражей.

Пока тёмные волны ничто постепенно заполняли небосвод, Каунз проводил время, обмениваясь историями со своими новоприобретёнными сородичами.

У них сложилась общая картина истории галактики, в которую каждый из древних зондов внёс свою лепту, вложив о общую копилку свои знания и опыт. Тогда как раньше каждый из них располагал лишь отрывочной информацией относительно действия космического закона, соединение опыта позволило достичь более полного понимания всего сущего в целом.

В известном смысле это сборище зондов составляло некое единство. Единое, состоящее из многих членов существо, обладавшее почти неограниченным непосредственным знанием всей галактики.

Но по мере того, как тускнел свет окружавших их звёзд, угасала также и их интеллектуальная деятельность. Срочно требовалась энергия, потому что первейшей их необходимостью было движение вперёд и жизнедеятельность органов чувств. Передачи становились всё реже, общения – всё менее интенсивны. Начались отчаянные поиски источников энергии.

Каунз уже приближался к тому состоянию беспамятства, в которое он погрузился после первого рокового столкновения. Но пока сохранялась хоть искра сознания, он оставался верен своей миссии – поискам света. Представить себе состояние забытья и подчиниться темноте было для него невозможно. Его дальнодействующие датчики пронизывали ночь, сравнивали, отвергали, проводили отбор. Нередко тот источник света, за которым он шёл вослед, угасал прямо перед ним; тьма завладевала ещё одной звёздной жертвой. Много раз изменял он свой путь; это приходилось делать всё чаще и чаще, и, казалось, что скоро Вселенная лишится последнего света и его чувства замрут навсегда.

Однако источники света, хотя бы и крайне слабые, всё же существовали, они были стабильны и на них как будто никак не отразилась судьба его непосредственного окружения. Источники эти не были вовсе незнакомы Каунзу; они находились там в течение всей длинной саги его межзвёздной жизни, но находились они за пределами сферы его установленной деятельности. Их разделяли не межзвёздные, а межгалактические пространства. До сих пор не было никакой причины придавать большого значения этим далёким источникам света.

Но до сих пор всегда было светло и тебя окружала россыпь огоньков легко доступных источников энергии.

Свет галактики по прежнему угасал, и Каунз со своими приятелями наконец обратился к этим далёким, мерцающим туманностям; своей последней надежде, еле видимому последнему источнику энергии. Как беспрецедентна ни была ситуация, в которой они очутились, сообщество космических зондов действовало быстро, без долгих раздумий и в полном согласии. В известном смысле это был конец их галактической жизни и в то же время – переход к более сложному способу существования. В этот последний час их свели вместе разные космически дороги, сделав свидетелями последних мгновений жизни галактики. Хотя для последних приготовлений, необходимых для путешествия за её пределы, энергии было мало, её всё же оказалось достаточно, поскольку тяготение шло вослед свету по долгим туннелям распада.

Когда они вышли за пределы галактики, угасли её последние тусклые огни, и великая тьма воцарилась за ними. Померкли последние солнца.

Хотя они и лежали в невообразимом отдалении, те островки вселенной, к которым они держали путь, были различимы довольно неплохо. В грядущие тысячелетия эти сигнальные огни воссияют из бездны и пробудят долго спавшие чувства. Тогда цикл начнётся сначала. Из юных, полных жизни огней будут пополнены запасы энергии, и тогда будет написана вторая глава древней саги открытий и путешествий.

Великая армада космических зондов, хранителей и стражников космической истории, направилась в беззвёздные потоки в поисках галактики, которую они могли бы назвать своей.

 

1964

5a9821ad386ba_161024x768.thumb.jpg.db2f2c31c4816e5182d4019728b8dff0.jpg

5a9821ad4e175_121024x768.thumb.jpg.3de8a5261be31713cd1822459fde2960.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ

3 мая - День солнца.

Шочитль-Тонатиу

Ацтекская сказка

 

Рассказывают, что это случилось очень давно. Тогда в стране ацтеков жила маленькая прелестная девочка с красивым именем - Шочитль. На языке ацтеков это означало «цветок».

Девочка обожала солнце и с рассвета до заката любовалась им. Когда вечером солнце заходило, она с грустью шла домой, живя мечтой о том, что завтра она снова его увидит.

Так случилось, что целый год солнце появлялось каждый день, и ни разу, ни на миг облака не закрыли его. Для Шочитль это было невероятным счастьем.

Однако то, что было радостью для нее, обернулось страшной бедой для маисовых посевов: перестали тянуться вверх стебли, не тяжелели початки. Вдобавок перестали расти и фасоль с перцем. Без дождя страдали все растения, от жажды они поникли до самой земли.

Засуха привела к тому, что поля оставались бесплодными. От голода начали погибать люди.

Ацтеки ежедневно молились богам, прося дождь. Увидев все это, Шочитль поняла, отчего люди терпят страдания и голод. Чтобы вызвать дождь, она отправилась в храм Тонатиу - бога Солнца и обратилась к нему с мольбой. Она просила его спрятаться за тучи и спасти ее народ.

Молитва маленькой девочки дошла до бога Солнца Тонатиу. И вот уже все небо закрылось ковром из облаков. Пошел долгожданный дождь. Воды вылилось столько, что совсем было согнувшийся маис начал весело подниматься и все его початки набухли от крупных, полновесных зерен.

Всех вокруг охватила радость. Только бедная Шочитль загрустила: она страдала без столь любимого ею солнца. Без него она медленно угасала, но тут яркий луч пробился сквозь облака и повелел Шочитль идти в священное селение, где никогда не исчезает солнце, где всегда цветут цветы. Там ее будут звать не Шочитль, а Шочитль-Тонатиу (что по-ацтекски значит «цветок солнца»).

Так прелестная девочка превратилась в прекрасный цветок солнечного цвета, с темной - совсем как ее волосы и глаза - сердцевинкой. Каждый день этот цветок раскрывается навстречу солнцу на рассвете и поворачивается за ним в его каждодневном пути по небу до самого заката...

С той самой поры в начале осени на всех полях, и особенно маисовых, начинают цвести эти золотые цветы. Индейцы ласково называют их шочитль-тонатиу, что в переводе означает... подсолнух.

5a9821b00cbc8_....thumb.jpg.36a986aae8c16cc64313fb5afa8dabaf.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

Валентин Берестов.

Мастер Птица

 

Мы ехали из пустыни в город Куня-Ургенч. Кругом лежали пески. Вдруг я увидел впереди не то маяк, не то фабричную трубу.

― Что это? ― спросил я шофера-туркмена.

― Старинная башня в Куня-Ургенче, ― ответил шофер.

Я, конечно, обрадовался. Значит, скоро мы выберемся из горячих песков, очутимся в тени деревьев, услышим, как журчит вода в арыках.

Не тут-то было! Ехали мы, ехали, но башня не только не приближалась, а, наоборот, как будто отодвигалась все дальше и дальше в пески. Уж очень она высокая. И шофер рассказал мне такую историю. В далекие времена Куня-Ургенч был столицей Хорезма, богатой, цветущей страной; Со всех сторон Хорезм окружали пески. Из песков налетали на страну кочевники, грабили ее, и не было никакой возможности уследить, когда и откуда они появятся.

И вот один мастер предложил хорезмскому царю построить высокую башню. Такую высокую, чтобы с нее было видно во все концы. Тогда ни один враг не прокрадется незамеченным. Царь собрал своих мудрецов и попросил у них совета. Мудрецы подумали и решили так:

"Если с башни будет видно во все концы, значит, и сама башня будет видна отовсюду. И врагам станет легче до нас добраться. Башня укажет им путь. Поэтому совершенно ясно, что мастер - государственный изменник. Ему нужно отрубить голову, а строительство башни воспретить".

Царь не послушался мудрецов. Он приказал построить башню.

И тут случилось неожиданное: башню еще не достроили, а вражеские набеги кончились. В чем же дело?

Оказывается, мудрецы рассудили правильно: башня была видна отовсюду. Но враги, увидев ее, думали, что до Хорезма совсем близко. Они бросали в песках медлительных верблюдов, которые везли воду и пищу, на быстрых конях мчались к манящей башне и все до одного погибали в пустыне от жажды и голода.

Наконец один хан, предводитель кочевников, погубив лучшее свое войско, разгадал секрет хорезмийцев. Он решил отомстить.

Не зажигая ночных костров, прячась днем во впадинах между песчаными грядами, хан незаметно привел свою орду к самому подножию башни.

Старый мастер еще работал на ее вершине, укладывая кирпич за кирпичом.

― Слезай, пес! ― крикнул ему разгневанный хан. ― Я отрублю твою пустую голову!

― Моя голова не пуста, она полна знаний, ― спокойно ответил мастер. ― Пришли-ка мне сюда наверх побольше бумаги, клея и тростника. Я сделаю из тростника перья, склею из бумаги длинный свиток и запишу на нем все, что знаю. Тогда моя голова в самом деле станет пустой и ты, отрубив ее, ничего не потеряешь: тебя останутся мои знания.

Хан согласился. Мастер спустил с вершины башни веревку, к ней привязали пакет с бумагой, клеем и тростником. Старый мастер склеил из бумаги и тростника большие крылья и улетел.

Тогда хан сказал своему летописцу:

― Запиши в историю все, что произошло, чтобы наши внуки знали, на какой мерзкий обман, на какую низкую ложь, на какое гнусное вероломство способны эти хорезмийцы.

А летописец ответил:

― Конечно, мастер обманул тебя. Он сделал не свиток, а крылья и полетел на них. Но это уже не просто обман, а высокий разум. И наши внуки будут восхищаться человеком, который научился летать.

― Ничего не записывай в историю! ― разозлился хан. ― Пусть никто не знает, как нас одурачили.

Прошли века. Люди забыли, как звали грозного хана, как звали царя и его трусливых мудрецов. Но каждому мальчишке в Куня-Ургенче известно, кто был мастер и что он совершил, словно это случилось совсем недавно.

Звали его Уста Куш, что в переводе значит Мастер Птица.

5a9821b39295a_-.jpg.d19833010739857dc6ab5e7838935137.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ

9 мая - День Победы.

Константин Георгиевич Паустовский

 

Похождения жука-носорога

(Солдатская сказка)

 

 

Когда Петр Терентьев уходил из деревни на войну, маленький сын его Степа

не знал, что подарить отцу на прощание, и подарил наконец старого

жука-носорога. Поймал он его на огороде и посадил в коробок от спичек. Носорог

сердился, стучал, требовал, чтобы его выпустили. Но Степа его не выпускал, а

подсовывал ему в коробок травинки, чтобы жук не умер от голода. Носорог

травинки сгрызал, но все равно продолжал стучать и браниться.

Степа прорезал в коробке маленькое оконце для притока свежего воздуха. Жук

высовывал в оконце мохнатую лапу и старался ухватить Степу за палец, - хотел,

должно быть, поцарапать от злости. Но Степа пальца не давал. Тогда жук начинал

с досады так жужжать, что мать Степы Акулина кричала:

- Выпусти ты его, лешего! Весь день жундит и жундит, голова от него

распухла!

Петр Терентьев усмехнулся на Степин подарок, погладил Степу по головке

шершавой рукой и спрятал коробок с жуком в сумку от противогаза.

- Только ты его не теряй, сбереги, - сказал Степа.

- Нешто можно такие гостинцы терять, - ответил Петр. - Уж как-нибудь

сберегу.

То ли жуку понравился запах резины, то ли от Петра приятно пахло шинелью и

черным хлебом, но жук присмирел и так и доехал с Петром до самого фронта.

На фронте бойцы удивлялись жуку, трогали пальцами его крепкий рог,

выслушивали рассказ Петра о сыновьем подарке, говорили:

- До чего додумался парнишка! А жук, видать, боевой. Прямо ефрейтор, а не

жук.

Бойцы интересовались, долго ли жук протянет и как у него обстоит дело с

пищевым довольствием - чем его Петр будет кормить и поить. Без воды он, хотя и

жук, а прожить не сможет.

Петр смущенно усмехался, отвечал, что жуку дашь какой-нибудь колосок - он

и питается неделю. Много ли ему нужно.

Однажды ночью Петр в окопе задремал, выронил коробок с жуком из сумки. Жук

долго ворочался, раздвинул щель в коробке, вылез, пошевелил усиками,

прислушался. Далеко гремела земля, сверкали желтые молнии.

Жук полез на куст бузины на краю окопа, чтобы получше осмотреться. Такой

грозы он еще не видал. Молний было слишком много. Звезды не висели неподвижно

на небе, как у жука на родине, в Петровой деревне, а взлетали с земли,

освещали все вокруг ярким светом, дымились и гасли. Гром гремел непрерывно.

Какие-то жуки со свистом проносились мимо. Один из них так ударил в куст

бузины, что с него посыпались красные ягоды. Старый носорог упал, прикинулся

мертвым и долго боялся пошевелиться. Он понял, что с такими жуками лучше не

связываться, - уж очень много их свистело вокруг.

Так он пролежал до утра, пока не поднялось солнце. Жук открыл один глаз,

посмотрел на небо. Оно было синее, теплое, такого неба не было в его деревне.

Огромные птицы с воем падали с этого неба, как коршуны. Жук быстро

перевернулся, стал на ноги, полез под лопух, - испугался, что коршуны его

заклюют до смерти.

Утром Петр хватился жука, начал шарить кругом по земле.

- Ты чего? - спросил сосед-боец с таким загорелым лицом, что его можно

было принять за негра.

- Жук ушел, - ответил Петр с огорчением. - Вот беда!

- Нашел об чем горевать, - сказал загорелый боец. - Жук и есть жук,

насекомое. От него солдату никакой пользы сроду не было.

- Дело не в пользе, - возразил Петр, - а в памяти. Сынишка мне его подарил

напоследок. Тут, брат, не насекомое дорого, дорога память.

- Это точно! - согласился загорелый боец. - Это, конечно, дело другого

порядка. Только найти его - все равно что махорочную крошку в океане-море.

Пропал, значит, жук.

Старый носорог услышал голос Петра, зажужжал, поднялся с земли, перелетел

несколько шагов и сел Петру на рукав шинели. Петр обрадовался, засмеялся, а

загорелый боец сказал:

- Ну и шельма! На хозяйский голос идет, как собака. Насекомое, а котелок у

него варит.

С тех пор Петр перестал сажать жука в коробок, а носил его прямо в сумке

от противогаза, и бойцы еще больше удивлялись: "Видишь ты, совсем ручной

сделался жук!"

Иногда в свободное время Петр выпускал жука, а жук ползал вокруг,

выискивал какие-то корешки, жевал листья. Они были уже не те, что в деревне.

Вместо листьев березы много было листьев вяза и тополя. И Петр, рассуждая с

бойцами, говорил:

- Перешел мой жук на трофейную пищу.

Однажды вечером в сумку от противогаза подуло свежестью, запахом большой

воды, и жук вылез из сумки, чтобы посмотреть, куда это он попал.

Петр стоял вместе с бойцами на пароме. Паром плыл через широкую светлую

реку. За ней садилось золотое солнце, по берегам стояли ракиты, летали над

ними аисты с красными лапами.

- Висла! - говорили бойцы, зачерпывали манерками воду, пили, а кое-кто

умывал в прохладной воде пыльное лицо. - Пили мы, значит, воду из Дона, Днепра

и Буга, а теперь попьем и из Вислы. Больно сладкая в Висле вода.

Жук подышал речной прохладой, пошевелил усиками, залез в сумку, уснул.

Проснулся он от сильной тряски. Сумку мотало, она подскакивала. Жук быстро

вылез, огляделся. Петр бежал по пшеничному полю, а рядом бежали бойцы, кричали

"ура". Чуть светало. На касках бойцов блестела роса.

Жук сначала изо всех сил цеплялся лапками за сумку, потом сообразил, что

все равно ему не удержаться, раскрыл крылья, снялся, полетел рядом с Петром и

загудел, будто подбодряя Петра.

Какой-то человек в грязном зеленом мундире прицелился в Петра из винтовки,

но жук с налета ударил этого человека в глаз. Человек пошатнулся, выронил

винтовку и побежал.

Жук полетел следом за Петром, вцепился ему в плечи и слез в сумку только

тогда, когда Петр упал на землю и крикнул кому-то: "Вот незадача! В ногу меня

задело!" В это время люди в грязных зеленых мундирах уже бежали, оглядываясь,

и за ними по пятам катилось громовое "ура".

Месяц Петр пролежал в лазарете, а жука отдали на сохранение польскому

мальчику. Мальчик этот жил в том же дворе, где помещался лазарет.

Из лазарета Петр снова ушел на фронт - рана у него была легкая. Часть свою

он догнал уже в Германии. Дым от тяжелых боев был такой, будто горела сама

земля и выбрасывала из каждой лощинки громадные черные тучи. Солнце меркло в

небе. Жук, должно быть, оглох от грома пушек и сидел в сумке тихо, не

шевелясь.

Но как-то утром он задвигался и вылез. Дул теплый ветер, уносил далеко на

юг последние полосы дыма. Чистое высокое солнце сверкало в синей небесной

глубине. Было так тихо, что жук слышал шелест листа на дереве над собой. Все

листья висели неподвижно, и только один трепетал и шумел, будто радовался

чему-то и хотел рассказать об этом всем остальным листьям.

Петр сидел на земле, пил из фляжки воду. Капли стекали по его небритому

подбородку, играли на солнце. Напившись, Петр засмеялся и сказал:

- Победа!

- Победа! - отозвались бойцы, сидевшие рядом.

Один из них вытер рукавом глаза и добавил:

- Вечная слава! Стосковалась по нашим рукам родная земля. Мы теперь из нее

сделаем сад и заживем, братцы, вольные и счастливые.

Вскоре после этого Петр вернулся домой. Акулина закричала и заплакала от

радости, а Степа тоже заплакал и спросил:

- Жук живой?

- Живой он, мой товарищ, - ответил Петр. - Не тронула его пуля. Воротился

он в родные места с победителями. И мы его выпустим с тобой, Степа.

Петр вынул жука из сумки, положил на ладонь.

Жук долго сидел, озирался, поводил усами, потом приподнялся на задние

лапки, раскрыл крылья, снова сложил их, подумал и вдруг взлетел с громким

жужжанием - узнал родные места. Он сделал круг над колодцем, над грядкой

укропа в огороде и полетел через речку в лес, где аукались ребята, собирали

грибы и дикую малину. Степа долго бежал за ним, махал картузом.

- Ну вот, - сказал Петр, когда Степа вернулся, - теперь жучище этот

расскажет своим про войну и про геройское свое поведение. Соберет всех жуков

под можжевельником, поклонится на все стороны и расскажет.

Степа засмеялся, а Акулина сказала:

- Будя мальчику сказки рассказывать. Он и впрямь поверит.

- И пусть его верит, - ответил Петр. - От сказки не только ребятам, а даже

бойцам одно удовольствие.

- Ну, разве так! - согласилась Акулина и подбросила в самовар сосновых

шишек.

Самовар загудел, как старый жук-носорог. Синий дым из самоварной трубы

заструился, полетел в вечернее небо, где уже стоял молодой месяц, отражался в

озерах, в реке, смотрел сверху на тихую нашу землю.

5a9821c336d18_1985.!.thumb.JPG.0d1a8a59f3d6873d11ae47a7c12ed0ed.JPG

539.thumb.JPG.bb908fc12d01ed2e2bd853833d5fc762.JPG

Share this post


Link to post
Share on other sites

Радуз и Людмила

Словацкая сказка

 

Жил когда-то король и было у него три сына и одна дочка.

— Слышь-ка, жена, — говорит он однажды королеве, — многовато нас стало, надо что-то придумать, иначе не прокормимся. Давай-ка пошлем одного из сыновей службу искать, пускай живет, как знает.

— Что ж, — согласилась королева. — Я не против. Надо, пожалуй, Радуза послать.

— Правда твоя, — король в ответ, — и я его наметил. Начинай собирать. Авось, не пропадет!

И собрали Радуза.

Радуз с отцом-матерью простился и отправился в путь. Долго шел, пока не добрался до дремучего леса. Видит на поляне одинокий дом стоит.

— Ну-ка, зайду я в этот дом, может какая-нибудь работа найдется!

А в том доме жили трое: ведьма, муж ее ведьмак и девица-красавица Людмила.

— Дай вам бог счастья, добрые люди! — поклонился им Радуз.

— И тебе того же, — отвечала ведьма, — ты откуда явился?

— Да вот службу ищу, может, возьмете?

— Э, сынок, — ухмыльнулась ведьма, — Каждому хлебушка хочется, да не каждый заработать умеет. Ты на какое дело мастак?

— Хвалиться не стану, а работать буду не за страх, а за совесть!

Не хотелось ведьме его в работники брать, да ведьмак за него словечко замолвил, она и согласилась. Ночь Радуз отдохнул с дороги, а утром проснулся и к ведьме пошел:

— Что сегодня делать велите, хозяйка?

Ведьма его с ног до головы оглядела и к оконцу подвела.

— Взгляни, — говорит, — в окно, что там видишь?

— А ничего такого! Пустошь средь леса.

То-то и дело, что пустошь. Получай-ка деревянную мотыгу да ступай на ту пустошь, вскопай ее и деревья посади, и чтоб к утру выросли, отцвели да плоды народили, а утром мне те плоды принеси. Ну, ступай.

Радуз идет, ума не приложит: „Где ж это слыхано, чтоб эдакую пустошь деревянной мотыгой вскопать, да еще к утру!"

Начал землю копать, копнул три разочка, и мотыга развалилась! Понял Радуз, что от такой работы толку не будет. Швырнул обломок, уселся под дерево, сидит горюет.

А ведьма лягушек наварила, велит Людмиле батраку обед нести. Людмила все поняла, улучила минутку, когда ведьма вышла, схватила ведьмину палочку, что на столе лежала, приметила где ее взяла, а сама думает: „Как же он, бедняжка, станет лягушек есть? Отнесу-ка я ему лучше свой обед". Пришла к Радузу, видит — он сидит, горькую думу думает.

— Не тужи! — говорит Людмила Радузу. — Хозяйка тебе тут вареных лягушек послала, да я их выкинула. Вот тебе мой обед! А насчет работы не беспокойся, гляди: вот палочка — она нам поможет. Стукнем о землю, к утру всё вырастет, зацветет, родит, как хозяйка велела.

Не знает Радуз, как Людмилу благодарить.

А Людмила ударила палочкой по земле и тут же стали фруктовые деревья расти. Они росли, цвели и покрывались плодами. А Радуз тем временем наелся вволю и повеселел. Сели они с Людмилой, любезный разговор завели, так бы и сидели до вечера, да ее дома ждали.

Утром Радуз принес полную корзину плодов и отдал ведьме.

Ведьма удивилась, только головой покачала.

— А сегодня что делать велите? — спрашивает Радуз. Подводит его ведьма к другому окну, спрашивает, что он видит.

— Вижу я скалистый косогор, на нем колючий терновник растет.

— То-то и оно! Бери-ка за дверью мотыгу да ступай на косогор! Выкорчуй терновник, посади виноградную лозу, и чтоб к утру мне был виноград.

Пошел Радуз, стал терновник корчевать. Ударил разок деревянной мотыгой, ударил другой, она и разлетелась на три куска.

„Что мне теперь, бедному, делать?" — думает он.

Отшвырнул ручку от мотыги и уселся на камень. Сидит — горюет. Разве сделаешь всё это к утру! Ждет, что дальше будет. Ведьма в это время наварила полный горшок змей. Подошло время обеда, она и говорит:

— Тащи, Людмила, работнику харчи!

Послушалась Людмила, стала собираться, захватила с собой палочку и свой обед.

А Радуз сидит ее дожидается, дождаться не может. Увидал - сердце в груди от радости так и запрыгало.

— Пришла наконец! Я здесь с утра маюсь, ничего сделать не могу, мотыгу сломал, видно мне совсем пропадать, коли ты не поможешь!

— Не мучь себя напрасно, — успокаивает его Людмила. — Тут хозяйка тебе змей наварила, да я их выкинула, а тебе свой обед принесла. И палочку захватила; виноградник сейчас готов будет, а завтра виноград соберешь и ей отнесешь.

Подала ему обед, стукнула палочкой о землю и тотчас же потянулась вверх лоза. Она цвела, отцветала и вот уже наливаются соком виноградные гроздья!

Радуз и Людмила рядышком посидели, побеседовали, потом Людмила взяла горшок и палочку, поднялась и домой побежала. А утром Радуз явился, винограду принес.

Ведьма своим глазам не верит, а Радуз опять работу спрашивает.

Ведьма его к третьему окошку подводит, велит поглядеть и спрашивает, что видит.

— Вижу я большие камни!

— То-то и оно! Намели мне из них муки да хлебы испеки! Коли не выполнишь — не сносить тебе головы!

Струхнул Радуз, да делать нечего. Отправился на работу. А ведьма успокоиться не может! Как это Радуз два ее приказа выполнить сумел?

— Эй, старик, — говорит она ведьмаку, — тут что-то не ладно. Не иначе наша девчонка с работником сговорилась! Где ему самому с такой работой справиться! Только напрасно радуются, я их на чистую воду выведу, тогда им, голубчикам, не поздоровится! Нынче сама обед понесу.

- Брось, — отвечает ведьмак, — Людмила девчонка хорошая, преданная. Оставь ты их в покое! Не тронь!

- Нет, старик, я чую тут что-то не ладно! Недаром во мне все так и кипит от злости!

— Хватит, старуха, злиться! Нечего дурью маяться! Угомонилась ведьма.

Сварила на обед ящериц и отправила Людмилу к Радузу. Но Людмила услыхала, о чем ведьма с ведьмаком спорит, схватила со стола палочку, спрятала под фартук, взяла горшок с ящерицами и пошла.

Радуз к тому времени камней надробил, — да что толку? Какая из камней мука! А про хлеб и говорить нечего. Ждет Радуз свою Людмилу, не дождется. А она уже тут, как тут!

- Мне, — говорит, — старуха велела тебя ящерицами потчевать, да разве можно человека такой дрянью кормить? Я тебе свой обед принесла! Да только хозяйка почуяла, что я тебе помогаю. Совсем было собралась к тебе, а хозяин ее отговорил. Коли до этого дойдет, нам с тобой конец!

- Душенька ты моя, любезная, я ведь знаю, что ты мне жизнь спасла, — отвечает ей Радуз. — Как только тебя благодарить-то?

Сидели они сидели, задушевно беседовали, тут Людмила про работу вспомнила.

Палочкой по камням хлестнула, и мельница появилась, вот уже и жернова грохочут, мука в колоду сыплется, тесто подходит и печь топится.

Людмила собралась и домой побежала.

Утром Радуз старухе хлебы принес. Увидала ведьма — чуть от злости не лопнула. Но смолчала и только такие слова выдавила:

— Вижу я, что ты в работе усерден, все, что я велела, сделал. Теперь ступай отдыхать.

Наступил вечер. Ведьма пошепталась со своим мужем, велит Радузу в большой котел воду носить. Радуз воды наносил, а ведьма к котлу старика приставила воду кипятить, а как закипит, приказала ее будить.

Людмила сразу все поняла. Побежала, хмельного вина старику несет. Тот вино выпил и уснул.

А Людмила к Радузу пришла и говорит:

— Коли до утра отсюда не уйдешь, она тебя в кипятке сварит. Я тебе помогу, давай вместе скроемся. Только клянись, что никогда меня не забудешь! — Поклялся Радуз. Да только он и без клятвы не отдал бы свою Людмилу никому на свете!

Тогда Людмила плюнула в очаг на головешку, схватила волшебную палочку и они побежали прочь из ведьминого дома. Вскоре проснулся ведьмак.

— Работник, — спрашивает он. — Ты еще спишь?

— Не сплю, — отвечает слюна на головешке, — только потягиваюсь! Ведьмак опять за свое:

— Работник, подымись, подай мне сапоги!

— Бегу, бегу, — отвечает слюна на головешке. — Только обуюсь! Тут и ведьма проснулась.

— Людмила, подымайся, неси мне юбку и фартук!

— Сейчас иду, только приберусь! — отвечает слюна на головешке.

— Что это ты так долго обряжаешься? — удивляется ведьма.

— Сейчас, сейчас! — отвечает слюна.

Ведьме не терпится, подняла голову — глядь, а постель-то пустая.

— Ах, ты старый хрыч, ведь они удрали! Постели пустые! — кричит ведьма мужу.

— Гром их разрази! — поддакивает ведьмак. Вскочили ведьма с ведьмаком, ведьма бранится:

— Все твоя Людмилка! Ну и провела ж она нас! Будешь другой раз на молодых надеяться, старый сапог!

Ведьмаку и сказать нечего.

— Немедля беги за ними, хватай и сюда волоки! — кричит ведьма. Собрался старик и припустился вдогонку за беглецами.

Говорит Людмила Радузу:

— Что-то у меня левая щека горит, — оглянись, мой милый, что там видишь?

— Ничего не вижу, — отвечает Радуз, — только черная туча летит!

— Нет, это старик на черном крылатом коне. Надо спасаться, — крикнула Людмила — да как стукнет палочкой о землю. Земля стала пашней, Людмила — пшеницей, а Радуз — жнецом.

Велит Людмила Радузу ведьмака ждать, а на его вопросы отвечать с умом. Тут и старик с бурей да градом на черной туче примчался, хорошо еще всю пшеницу не побил.

— Эге, дед, — говорит ему жнец, — все равно вам всю пшеницу не положить, кое-что мне останется.

— А я ее вовсе не трону, — отвечает ведьмак, и спускается вниз, — коли скажешь мне, не пробегала ль тут парочка?

— Пока я пшеницу жал, здесь ни одной живой души не было. Говорят, в те времена, когда сеяли, какие-то двое вроде бы проскочили!

Покачал ведьмак головой, исчез в туче и домой полетел. Радуз с Людмилой дальше побежали.

— Ты что так скоро вернулся, хозяин? Что успел сделать? — спрашивает ведьма.

А он в ответ: — Кто их знает, куда они подевались! Я там живой души не видал, только жнеца, что пшеницу жал.

— Это они и были! Ох, и обманули ж тебя, дурня старого! Хоть бы один колосок с собой прихватил! Ступай за ними немедля!

Послушался старик и улетел.

— Что-то у меня левая щека горит! — молвит Людмила. — Обернись, Радуз, погляди, что там делается?

— Ничего, — отвечает Радуз, — только серая туча летит.

— Нет, не туча — это ведьмак на сером крылатом коне. Ты его дождись и не бойся! На вопросы с умом отвечай.

Ударила палочкой по своей шапочке и превратилась шапочка в часовенку, она — в мушку среди тучи мушек, а Радуз в отшельника.

Налетела серая туча со снегом да такую стужу нагнала, что крыша на часовне затрещала.

Ведьмак слез с крылатого коня и прямо к отшельнику:

— Не видали, — спрашивает, — двух прохожих — парня да девку?

— Откуда им тут взяться? — отвечает отшельник. — Я здесь с незапамятных времен со своими мушками живу. Слыхал, что когда часовню строили, какая-то парочка проходила. Что-то вы холоду напустили, еще всю мою паству поморозите!

— Не бойся, я домой вернусь, зря, видно, спешил-старался! — сказал ведьмак и назад поворотил.

А старая ведьма его во дворе поджидает. Увидала, что он один возвращается и ну браниться:

— Ах ты, старый недотепа, опять один идешь, никого не ведешь, где ты их оставил ?

— Нигде не оставил, там нету никого! Только часовня да отшельник с мухами. Я на них такого холоду напустил, что всех чуть не поморозил!

— И дурень же ты! Ведь это они и были. Хоть бы дранку с крыши принес! Ну, погоди, я сама за них возьмусь!

Собралась и помчалась вслед за беглецами.

— Что-то у меня левая щека горит! — молвила Людмила. — Обернись, Радуз, погляди, никто нас не догоняет?

— Догоняет, — отвечает Радуз, — красная туча на нас движется.

— Это не туча, а старая ведьма на красном крылатом коне; собери все силы, эту ведьму не так-то просто обмануть. Я превращусь в золотую утку и поплыву по морю, а ты опустись под воду, не то она тебя огнем спалит. Как начнет ведьма меня ловить, ты беги и хватай коня под уздцы, остальное я сама сделаю и все хорошо обойдется!

Тут ведьма налетела, все на своем пути огнем сожгла. У самого моря с коня соскочила и кинулась утку ловить. А утка ее в сторону уводит, от коня подальше.

Радуз из моря выскочил и крылатого коня под уздцы схватил. Утка к нему подлетела, обернулась девушкой, оба они на коня вскочили и помчались далеко за море.

Увидала их ведьма, проклятья вслед шлет: чтоб Радуз Людмилу позабыл, коли его кто-нибудь поцелует, а Людмила, чтоб семь лет своего милого не видала!

Обратно старая карга уже пешком шла — все ее волшебство пропало! А ведьмак над ней потешался: надо же, такую хитрую ведьму провели!

Добрались, наконец, Радуз и Людмила до города, где родители Раду за жили.

— Какие у вас новости? — спрашивает Радуз встречного горожанина.

— Новости, говоришь? — Да вот какие: и король, и его сыновья и дочери — все померли, осталась только старая королева, да и та всё плачет о пропавшем сыне. Так что веселого мало. Зато свары да брани хоть отбавляй: все на королевский трон метят!

— Померли! — охнул Радуз. — Плохо дело. Отошел он от горожанина, Людмилу в сторону отвел.

- Давай, Людмила, так сделаем: ты здесь возле колодца сиди, чтоб в рваном платье к моей матушке не являться. Спрячься за тем густым деревом и жди, когда я вернусь. А я в замок пойду. Коли меня признают и королем сделают — вернусь за тобой и красивое платье принесу.

Согласилась Людмила, и Радуз в замок ушел. Мать его узнала, кинулась навстречу! Обнимает, хочет поцеловать, но Радуз не дается, помнит ведьмино проклятье.

Все его признали, королем объявили и устроили веселый пир.

Радуз с дороги притомился, лег отдохнуть, а когда спал, пришла королева-мать и горячо расцеловала сыночка в обе щеки. В ту же минуту забыл он про Людмилу, будто вовсе ее и не было. А вскоре на другой женился.

Долго плакала Людмила в одиночестве, не знала, бедная, что делать, куда деваться. А потом пошла к крестьянскому дому, неподалеку от замка встала и превратилась в стройный тополь. Все любовались красивым деревцем, только королю оно мешало, говорил, не дает из окна глядеть!

И приказал король тополь срубить. Как мужик ни просил, ни уговаривал, ничего не помогло. Срубили тополь.

Вскоре у самого замка кудрявая груша выросла, а на ней золотые плоды налились. Вечером плоды соберут, а к утру опять дерево золотыми грушами обсыпано. Королю это дерево очень по сердцу пришлось. Зато королева его видеть не могла.

Хоть бы эта груша, — твердила она, — поскорее пропала, так я ее ненавижу!

Король ее и так и сяк уговаривает, просит не трогать дерево, но она до тех пор приставала, пока он по ее не сделал и не велел грушу срубить.

Вот уже семь лет к концу подошли. Превратилась Людмила в золотую утку. Плавает по озеру под королевским окном и все кричит да кричит. Увидал ее король, стал думать, припоминать, где он такую же уточку видел? Приказал утку поймать. А никто не может. Собрали со всей страны птицеловов да рыбаков и тем

она в руки не дается. Король совсем терпенье потерял.

- Коли никто мою волю исполнить не может, пойду сам счастья попытаю. Пошел к озеру, стал утку ловить. Утка из стороны в сторону мечется, король

за ней, схватил в конце концов. Только в руку взял — она в красавицу Людмилу превратилась и говорит:

Хорошо ж ты, Радуз, меня за верность отблагодарил! Но я тебя прощаю!

Обрадовался Радуз, повел свою Людмилу в замок, к старой королеве и сказал:

— Она мне жизнь спасла, она и будет моей женой!

Ту жену из замка попросил, и на Людмиле женился. Сыграли они веселую свадьбу, и зажили счастливо. И сейчас живут, коли не померли.

Share this post


Link to post
Share on other sites

Джозеф М. Ши

СЛЕДЫ КОГТЕЙ

 

Я невольно вздрогнул, увидев снимок на первой полосе утренней газеты это были обломки дома, находившегося в одном из респектабельных районов города. Меня поразила не сама картина полнейшего разрушения; то было ощущение, какое бывает, когда что-то ужасное случается с людьми, которых мы знаем.

А я знал семью, владевшую тем, что теперь стало кучей битого кирпича и расколотых балок. Я помню кое-что из сказанного мне маленькой девочкой, дочерью этой пары. И это "кое-что" вызывает у меня уверенность: предположение начальника пожарной охраны о причине трагедии - "утечка газа" - неправда. Если это был взрыв из-за утечки газа, почему не было найдено тело девчушки? Они нашли тела мужа и жены. А где же тело дочки?

Когда я впервые познакомился с этой семьей, она состояла из мужа, жены, девчушки и маленького титанианского скального дракона. Этого титанианского скального дракона подарил девочке ее дядя Нэд в один из своих нечастых приездов. Нэд, дядя по отцу, - черная овца в стаде – работал первым помощником на дальнобойном звездном грузовозе, и на его побывки с восторгом смотрела девчушка и с ужасом - ее родители.

Для маленькой девочки и ее титанианского скального дракона все шло хорошо до тех пор, пока семья не переехала в новый дом после очередного повышения по службе ее отца. Матери показалось, что следы когтей и полы их шикарного нового дома просто несовместимы. Соседи донимали отца жалобами на необъяснимые исчезновения более привычных домашних любимцев. Хотя маленькая девочка храбро защищала невиновность своего титанианского скального дракона, невозможно было отрицать, что за последнее время он сильно прибавил в весе.

Как бы то ни было, после долгих споров было решено, что с титанианским скальным драконом придется расстаться. Девчушка сказала, что все понимает, но было видно, что она потрясена до глубины души. Для погруженного в себя ребенка титанианский скальный дракон был единственным другом, единственным товарищем по играм, единственным - кроме дяди Нэда - предметом привязанности. Через несколько месяцев после того, как титанианского скального дракона сдали в какую-то исследовательскую лабораторию на севере, я был гостем семьи Пока супругов не было в комнате, маленькая девочка украдкой сунула мне книгу. Обрывок зеленой нити отмечал страницу с изображением титанианского скального дракона. Показывая на картинку, девчушка шепнула мне на ухо: "Дядя Нэд говорит, что они очень умные, а вот здесь написано, что они вырастают большие-большие. Я знаю: он вырастет и вернется за мной."

Тогда я не смог удержаться от улыбки, представив себе возможную реакцию родителей на предсказанное возвращение титанианского скального дракона ростом в пятнадцать футов. Снова и снова оглядывая картину разрушения, красующуюся в самой середине газетной полосы, я больше не улыбаюсь.

И все же, я почему-то почти уверен, что девчушка цела и невредима и сейчас - на пути к каким-то иным, лучшим местам верхом на своем волшебном драконе.

1238516463_smprrpr.jpg.7f1f2f855fc8572f7b40a55ef1df78d7.jpg

Edited by NULL

Share this post


Link to post
Share on other sites

Грусная сказка про Дракона. А сказка про Мастера Птицу поучительная и жизнеутверждающая. :Rose: :Rose: :Rose:

Share this post


Link to post
Share on other sites

Join the conversation

You can post now and register later. If you have an account, sign in now to post with your account.

Guest
Reply to this topic...

×   Pasted as rich text.   Paste as plain text instead

  Only 75 emoji are allowed.

×   Your link has been automatically embedded.   Display as a link instead

×   Your previous content has been restored.   Clear editor

×   You cannot paste images directly. Upload or insert images from URL.


×
×
  • Create New...

Important Information

We have placed cookies on your device to help make this website better. You can adjust your cookie settings, otherwise we'll assume you're okay to continue. Terms of Use