Jump to content
Chanda

Сказочный мир

Recommended Posts

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ
17 июня - Всемирный день борьбы с опустыниванием и засухой 
Как Тучка была в пустыне
Автора не знаю. Взято отсюда: https://skazki.rustih.ru/kak-tuchka-byla-v-pustyne/ 

Заблудилась однажды Тучка. Попала она в пустыню.
— Как тут красиво! – подумала Тучка, глядя вокруг. – Всё такое жёлтенькое…
Налетел ветер, выровнял песчаные холмы.
— Как тут красиво! – вновь подумала Тучка. – Всё такое ровненькое…
Сильнее стало припекать солнце.
— Как тут красиво! – в очередной раз подумала Тучка. – Всё такое тёплое…
Так прошёл целый день. За ним второй, третий… Тучка всё ещё восторгалась увиденным в пустыне.
Неделя прошла. Месяц. В пустыне было и тепло, и светло. Солнышко облюбовало это место на земле. Ветер часто наведывался сюда.
Не было здесь только одного – голубых озёр, зелёных лугов, пения птиц, всплеска рыб в реке.
Заплакала Тучка. Нет, не видать пустыне ни пышных лугов, ни густых дубрав, не вдыхать её обитателям аромат цветов, не слышать ей звонкую трель соловья.
Нет здесь самого главного – ВОДЫ, а, значит, нет и ЖИЗНИ.

Пустыня-Сахара.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

Настасья Бетева 
Притча о неудачливом путнике

В один восточный город пришел путник. Войдя в городские ворота, он увидел свиту царя. Властитель в тот день был благосклонен и лично поприветствовал пришедшего в город человека. Тот был очень польщен гостеприимством местных жителей.
Но на следующий день на постоялый двор, где остановился путник, пришли царские стражи. Они связали путника и отвели его в царский дворец, где его уже ждал разгневанный властитель.
— Вчера, стоило мне сесть ужинать, я подавился рыбной костью. Она застряла у меня в горле, и я чуть не умер от удушения. Мой оракул сказал мне, что это из-за того, что я встретил путника. Ты виноват в моей неудаче, поэтому я приказываю тебя казнить.
— Но ведь это несправедливо! – вскричал путник, но его слова остались без ответа. Казнь была назначена на следующий день, а пока его отвели в темницу. Там его навестил мудрец, советник царя, который постарался утешить узника.
— Предотврати мою казнь! Ведь ты знаешь, что такое наказание несправедливо! – умолял мудреца путник.
— Я не могу перечить царю, — с грустью сказал мудрец. – Но я дам тебе совет, который поможет тебе избежать смерти.
После этого советник сказал что-то узнику шепотом, чтобы стражи не услышали.
На следующий день много людей было созвано на казнь путника. Эшафот установили на главной площади города. По обычаю, приговоренному к смерти человеку дали возможность сказать последнее слово.
— О, царь! – воскликнул он. – Ты велел казнить меня за то, что встреча со мной принесла тебе несчастье. Но подумай, какое несчастье мне принесла встреча с тобой! Ты всего лишь подавился рыбной косточкой, я же вынужден из-за этой встречи лишиться жизни! Ты принес мне страдание гораздо большее, чем я тебе. Но почему же именно я должен быть казнен?
— Твоя взяла, — сказал царь. – Сегодня казни не бывать. Ты свободен.

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРОШЕДШЕМУ ПРАЗДНИКУ

14 июля — День взятия Бастилии

Григорий Панченко

Источник: https://naukatehnika.com/zhevodanskij-zver.html 

Жеводанский Зверь

 

Современному читателю мало что скажет это название. Между тем речь идет, несомненно, о самом жутком существе (не считая, конечно, монстров рода человеческого!), когда-либо появлявшемся на территории Европы. Миновало уже почти два с половиной века, но так до сих пор и неизвестно, что за чудовище три года держало в страхе весь Жеводан (область в центральной Франции). От него не сохранилось ни волоска, ни даже достоверной зарисовки — тем не менее реальность его не подлежит сомнению: след, оставленный им в исторических документах, глубок и неизгладим. Его «культурная проекция» — тоже: о монстре из Жеводана написано немало книг, снято некое количество фильмов (самый заметный и самый недавний из них — бестселлер «Братство волка»: зрелище очень эффектное, но совершенно ужасное по масштабу искажения фактов). А вот все остальное остается тайной. Был ли то неизвестный науке зверь (в таком случае он входит в число объектов, которыми занимается криптозоология: наука о «ненайденных» или «непризнанных» животных)? Волк? Пес? Маньяк? Оборотень? Современные исследователи готовы признать чуть ли не все эти версии разом — кроме, конечно, последней. Для обитателей Жеводана именно последняя версия казалась единственно возможной. Впрочем, они суеверно избегали таких формулировок, называя это существо просто «Зверь». Именно так — с заглавной буквы! Один из наиболее реалистичных рисунков Зверя, сделанный, правда, не с натуры (таких просто нет: даже с чучела их за 44 года почему-то не сделали!), а «по рассказам очевидцев». Как видим, на волка он походит весьма условно! А началось все весной 1764 года близ городка Лангони. Тамошняя крестьянка выгнала на пастбище быков — и вдруг на нее невесть откуда набросился страшный зверь. Пастушьи псы при виде его даже не шелохнулись — только дрожали и скулили. Насмерть перепуганная пастушка кинулась к быкам, пытаясь спрятаться за ними. К счастью, быки оказались смелее волкодавов: они встретили хищника выставленными рогами, однако тот ловко избегал ударов и раз за разом кидался на пастушку. Похоже, ее-то он и выбрал себе в жертву. В тот раз бычье стадо сумело отогнать хищника. Но в начале июля хищный зверь сожрал четырнадцатилетнюю девочку Жанну Буле. То была первая жертва неуязвимого монстра. Вернее — первый случай, когда стало известно имя жертвы: значились пропавшими без вести уже десять человек… 6 сентября, в семь часов вечера, Зверь объявился прямо посреди деревни Эстре, неподалеку от городка Арзенк. В это время тридцатишестилетняя крестьянка копалась в саду, возле своего дома. Зверь (он уже ничуть не боялся людных мест и начал нападать даже на взрослых) повалил несчастную наземь, вонзил клыки ей в горло и принялся жадно высасывать кровь… Тишину деревни разорвал истошный вопль: «Зверь!..» Вслед затем из домов повыскакивали все жители — кто с вилами, кто с топором. Они кинулись к саду, откуда доносились исступленные крики — и увидели жуткую картину: Зверь, склонясь над жертвой, раздирал ее на куски огромными клыками. Заметив же людей и сообразив, что всех ему не одолеть, он встряхнул громадной головой и медленно потрусил прочь, как бы показывая, что нисколько не испугался. После этой трагедии число жертв Зверя росло с устрашающей быстротой Всего, по общим подсчетам, он за три года загубил, не считая пропавших без вести, свыше ста жизней (по другим подсчетам — девяносто шесть). Семьдесят пять из них — дети и подростки, почти все остальные — женщины (и один старик). Взрослый мужчина Зверем, видимо, не был убит ни разу — хотя атаковал он и таких мужчин, даже вооруженных (!), идущих группой (!!). И раненых, изувеченных после его нападений было минимум втрое больше, чем убитых… Ружей в тогдашнем Жеводане не хватало, так что крестьяне, выходя за пределы деревни, вооружались самодельными пиками. К тому же менее чем втроем теперь даже за дровами или на ярмарку в соседнее село не рисковали отправляться. Но Зверь нападал даже на такие отряды. Сомкнувшись и выставив копья, люди обычно ухитрялись отбиться (иногда получая раны). Неоднократно им удавалось ранить и своего таинственного противника, но это не влияло ни на его боеспособность, ни на способность к быстрым перемещениям: уже на следующий же день он, бывало, сеял смерть в другой части Жеводана, отстоящей на десятки километров! Проще всего, конечно, предположить, что Зверей было несколько (в конце концов это и подтвердилось: минимум два). Но внешность монстра была настолько характерной, что местные жители не сомневались: это одно и то же существо. Итак, как же он выглядел? «…Существо это значительно крупнее волка; лапы у него когтисты; шерсть — бура; голова — громадна и вытянута; морда — точно у борзого пса; уши — невелики, прямы и кверху заострены, будто рога; грудь — широка и серовата; спина — в черных полосах; пасть — огромна и усеяна острыми, как бритва, клыками, способными в один миг отгрызть голову от туловища. Движения его неторопливы, хотя в случае надобности оно может перемещаться гигантскими прыжками — необычайно ловко и быстро — и в считанные мгновения без особого труда одолеть расстояние в два или три лье. Оно встает на задние лапы, одним прыжком кидается на жертву и хватает ее за шею — либо сзади, либо сбоку». Последняя характеристика, как мы вскоре увидим, не совсем верна: именно за шею Зверь хватал редко. А вот описания внешности, в общем, совпадают у разных свидетелей. Причем многие (т. е. реально — немногие: те, кто видел Зверя вблизи и остался жив) подчеркивают одни и те же особенности: когтистые лапы, небольшие, по волчьим меркам, уши (иногда сообщают, что глаза тоже невелики), резко зауженную морду (тут преобладают «собачьи» сравнения: «как у борзой»), скорее кошачий, чем волчий хвост и совсем уж не волчьи клыки, из-за которых пасть приобретала странные очертания! «Мерзкая тварь была немногим меньше осла, с широкой грудью, огромной головой и толстым загривком; уши походили на волчьи, только малость длиннее, а морда — что кабанье рыло». Здесь, как видим, уши, наоборот, больше волчьих. Правда, «у страха глаза велики»: многие наблюдатели путаются в подробностях, основное их внимание приковывает — и это вполне понятно! — клыкастая пасть. А вот свидетельство другого очевидца: «Тело у Зверя вытянутое, он жмется им к земле; шерсть рыжеватая, с черными полосами на спине. Очень длинный хвост. Когти — невероятной величины». «Он намного крупнее даже самого рослого сторожевого пса; шерсть у него бурая и очень густая, а на брюхе она больше в желтизну. Голова — огромная, как и два передних клыка, торчащих из пасти с обеих сторон; уши — короткие и прямые; хвост довольно жесткий, потому как Зверь, когда бежит, им почти не машет». Тут уж о страхе речи нет: это описание составили двое всадников, которые сперва дали по Зверю пару успешных (увы, не смертельных) выстрела, а потом долгое время преследовали его верхом, тщетно пытаясь добить. Но и в их рассказе налицо «тигриный» (?) и вроде бы негибкий хвост — хотя другие очевидцы наблюдали, как, бросаясь в атаку, Зверь хлещет себя хвостом по бокам. В общем, получается что-то среднее между волком и… гиеной? С торчащими наружу клыками какая-то неясность: некоторые наблюдатели их не отмечают. Возможно, при закрытой пасти они выступали лишь слегка; правда, для «нормального» волка и это не характерно. К тому же неизвестно, были это верхние клыки (как у… саблезубого тигра?) или нижние (как у бульдога или других псов «бойцовых» пород). Мы еще вернемся к этому… Очень любопытно описание больших когтей. Атакуя вооруженные отряды, Зверь вел себя не по-волчьи: вставал на дыбы и бил передними лапами (правда, вроде бы нет сведений о рваных ранах) — по плечам, по древкам пик… Один раз он, преследуя всадника, вспрыгнул на круп коня и опрокинул его вместе с человеком (последний, впрочем, хорошо владел оружием и уже на земле сумел отбиться). В сочетании с «кошачьим» хвостом эти детали наводят на серьезные размышления. Итак, неизвестный вид? Но вот тут-то и вступают в дело факторы, которые отличают криптозоологию от бессистемного и ненаучного коллекционирования «таинственных случаев». Практически невозможно представить жизнеспособную популяцию, которая, обитая в относительно доступных и густо заселенных местах, не «проявилась» бы ни до, ни после рокового периода 1764—1767 гг. Сам Жеводан, правда, в XVIII веке и даже сейчас местность, по европейским меркам, чрезвычайно труднодоступная: невысокие, но крутые горы, практически непроходимые заросли, множество оврагов… Но это все же не африканские джунгли. Размеры региона в принципе позволяют скрываться на его территории «остаточной» популяции реликтовых животных (даже активных хищников!), которая будет достаточно велика, чтобы избежать вырождения. Но тогда тем более немыслим такой взрывной и единоразовый «контакт» с человеком. Вся история крипто-видов говорит о другом: животное, неизвестное ученым, местному населению как раз всегда известно. Иной раз — плохо, если это действительно редкий или крайне осторожный зверь; но в любом случае вокруг него складывается некий комплекс сведений, зачастую легендарно-мифических. Основная же трагедия Жеводана и состояла в том, что Зверь оказался местным жителям абсолютно неведом. Единственной их версией оказались общеевропейские легенды о «луп-гаро» (французский аналог «вервольфа») — но это уже за пределами криптозоологических изысканий. Конечно, мы можем иметь дело и с «залетным гостем». Но в таком случае проблема из локальной становится общеевропейской: где-то ведь должны были предки Зверя жить, кормиться, выводить детенышей… Даже если при этом они не проявляли склонности к людоедству, все равно трудно понять, как им удавалось остаться в европейских лесах абсолютно незамеченными. Особенно если учесть, сколь заметен был Жеводанский Зверь! В британской периодике St. Games’s Chronicle (первое иностранное упоминание о Звере) еще в начале 1765 года появилось сообщение о терроризирующем одну из французских провинций «животного нового вида, являющемся чем-то средним между волком, тигром и гиеной». Словосочетание «новый вид» звучит вполне «покриптозоологически»; о тигре же заговорили именно из-за сочетания рассказов о полосах и больших когтях. Но основные раны Зверь наносил все же зубами. Как ни странно, он словно бы не очень умел убивать: атакуя, крайне редко хватал «по-волчьи» за горло, в основном метил в лицо. Большее число погибших умерли от болевого шока… Так, в лицо, порой вгрызаются бешеные волки. Но животное, свирепствовавшее с весны 1764 по лето 1767, не может быть бешеным; к тому же и никто из раненых бешенством не заболел… Правда, как сперва казалось, кровавый путь Жеводанского Зверя был оборван в сентябре 1765 г. Дело в том, что уже после первых убийств эта история стала проблемой национального значения — и парижские власти неоднократно отряжали в Жеводан целые охотничьи экспедиции (один раз — подлинное войско из двух профессиональных охотников, семнадцати драгун и четырех десятков солдат); правда, вопреки «Братству волка», никаких индейцев-каратистов и просвещенных академиков-каратистов же там и близко не было. Все они возвращались безуспешно: то есть каких-то волков убивали, однако нападения не прекращались. Но вот главному охотнику Франции (без преувеличений: это был руководитель королевской охотничьей службы сеньор Франсуа Антуан де Ботерн) вроде бы повезло. Он застрелил подлинное чудовище, в котором очевидцы признали Зверя. Да и в желудке его обнаружили остатки человечины… Подробного описания зверя сделать не догадались: так была велика всеобщая уверенность в том, что это и есть Зверь. В не подробном описании фигурирует известная всему Жеводану масть и необычайно массивное телосложение, так что вес потянул почти на 60 кг (в Сибири и Канаде встречаются и более крупные экземпляры волков, но на территории Франции они редко достигают даже 30 кг!), а длина составила лишь чуть менее 2 м. Общими фразами, без указания конкретных размеров, говорится о весьма длинном хвосте и крупной голове. Форма морды, форма ушей, форма и размеры клыков и когтей — все это осталось «за кадром». Впрочем, из шкуры Зверя было набито чучело, но до наших дней оно не дошло: в 1819 году сгорело при пожаре. Сеньор Франсуа, человек с колоссальным охотничьим опытом, считал свою добычу «уродом волчьего племени»: он специально выследил и пристрелил очень крупную волчицу, с которой, по его убеждению, Зверь «водил шашни», а потом и единственного ее отпрыска, тоже весьма крупного, но без каких-либо иных отклонений. Прав ли он был в своих подозрениях? Кто знает… Опыта сравнительной анатомии придворный ловчий все же не имел, так что, отлично разбираясь в волках, мог невольно «подогнать под волчий стандарт» параметры неведомого зверя, особенно если тот и впрямь походил на волка! Может быть, волки, не участвуя в нападениях на людей, «подъедали» за Зверем останки жертв? Они ведь и за зверем иного вида (например, медведем) подъедают… Де Ботерн получил заслуженную награду (9400 ливров — целое состояние!) и, так сказать, «внеочередное дворянское звание». Королевский совет счел дело закрытым. И когда две недели спустя из Жеводана пришли известия, что эпидемия убийств, оказывается, продолжается, — на это уже не последовало никакой реакции. Последний период истории Жеводанского Зверя — самый горький. Оставшись без помощи, местные жители устраивали то крестные ходы, то облавы; забивали скот, не решаясь отправлять его на выпасы; разорялись, потому что слишком опасно стало возить продукты на рынок, — и, несмотря на все эти предосторожности, продолжали погибать… Во время одной из таких облав 19 июля 1767 года под пулю местного охотника Жана Шателя угодил волкоподобный монстр — почти точный двойник того, что был убит без малого два года назад. И вот только с тех пор нападения прекратились. В Париже Шателю премию не выплатили: ведь «вопрос закрыт!». Благодарные жеводанцы, правда, собрали ему некую сумму: целых… 72 ливра. Больше разоренный, измученный край выделить не смог. Трофей Шателя был описан очень подробно: на этот раз, чтобы не было никаких сомнений в гибели именно Зверя, собрали подписи 28 уважаемых очевидцев. В протоколе по-прежнему нет указаний на «саблезубость» и «тигриные» когти или хвост, но в целом облик животного именно таков, как сообщали оставшиеся в живых свидетели нападений. Французский исследователь Ален Деко, автор цикла «Великие загадки», несколько лет назад, анализируя описания застреленных Зверей, высказался так: «По мельчайшим деталям было ясно, что это не волк. Однако в наши дни зоологи, не менее тщательно изучив те же самые детали, установили, что это все-таки волк…» Позволим себе не согласиться с французским коллегой. Представление, что «современные ученые проанализировали все детали и окончательно во всем разобрались», восходит к одной-единственной научной конференции 1960-х годов, на которой было высказано мнение, что описание зубов Зверя не выходит за пределы вариаций «волчьего стандарта». По поводу всех остальных странностей, в том числе загадок поведения, каких-либо однозначных выводов сделано не было. Французские ученые XVIII века, включая великого Бюффона (который проигнорировал чучело первого Зверя и бегло осмотрел второго), от проблемы попросту отмахнулись: конечно, это просто на редкость крупный свирепый волк, и лишь дремучие суеверы могут предполагать что-либо иное! Вот таков был научный подход Эпохи Просвещения… Современные биологи, даже загипнотизированные выводами предшественников, не столь категоричны: каждый из описанных признаков ПО ОТДЕЛЬНОСТИ может относиться к волку, пусть и «на грани» допустимого, — но все они вместе… да еще — странные повадки… Чучело второго Зверя, изготовленное наспех, уже через несколько дней испускало такой смрад, что высшее общество, все-таки заинтересовавшееся этим трофеем, тут же сочло его «непригодным к рассмотрению». Дальнейшая судьба экспоната неизвестна — но он явно не мог сохраниться. Как ни странно, ни в первом, ни во втором случае не было попытки сохранить скелет. Не было сказано и о рубцах, следах заживших ран. А ведь Зверь, был он в одном или в двух «лицах», много раз получал раны от холодного оружия (минимум однажды его удалось проткнуть так серьезно, что некоторое время, до следующего нападения, всем казалось — этот удар должен быть смертелен). Дважды он, еще до выстрела де Ботерна, попадал и под ружейный огонь (опять-таки минимум одна рана, по общему убеждению, должна была оказаться смертельной, хотя и не помешала Зверю уйти). Неужели и в 1765, и в 1767 годах были убиты не те звери, которые участвовали в нападениях? Или очевидцам просто не пришло в голову обратить внимание на зарубцевавшиеся шрамы? Не было сделано и зарисовок с натуры. На настоящий момент известно множество рисунков Жеводанского Зверя, но все это — аналоги «фоторобота», составленные по рассказам. В результате они довольно слабо походят один на другой, а о сходстве с оригиналом остается только гадать. Приводим наиболее «оборотнический» из этих рисунков. Как ни странно, именно он фиксирует узнаваемые с биологической точки зрения признаки. Но они заставляют вспомнить не о волке — а о гиене. Деревянный рельеф XVIII века в одной из жеводанских церквей: Зверь уносит добычу, ломая копья защитников, не обращая внимания ни на раны, ни на крест, свисающий с шеи жертвы... Неизвестный мастер пытался запечатлеть оборотня, «демонического волка», — но, неожиданно для себя, изобразил что-то вроде гиены! Опять гиена… Между прочим, не все специалисты согласились считать Зверя волком. Например, английский биолог Д. Менатори, не будучи убежден выводом международной конференции, отстаивал именно этот вариант. Гиена, конечно, для привычных к европейской фауне охотников зверь, во-первых, трудноузнаваемый, а во-вторых, похожий на волка. Но поведенческие особенности, да и сверхвысокая боеспособность Зверя, к известным видам гиены абсолютно неприменимы! К тому же — как мог попасть в Жеводан гиений выводок? Вообще, Жеводанский Зверь являет собой очень неприятный казус для официальной биологии: отрицать его существование нельзя (слишком много доказательств), а приписать к известному виду можно лишь «насильно». Высказывалось также предположение, что орудовал маньяк с дрессированными собаками. По мнению доктора Хью Тротти, исследователя проблемы ликантропии (комплекса легенд об оборотнях), в пользу этого свидетельствуют упоминания о длинном хвосте (у волка его «полено» не слишком бросается в глаза). Такой хвост с гораздо большей вероятностью может встретиться у домашней собаки! Правда, ни при одном из нападений «дрессировщика» и близко не было. Но предположение не лишено смысла! Ведь нынешние бойцовые псы склонны вгрызаться человеку именно в лицо. И «кабанья морда» у них бывает: посмотрите на бультерьера или, если угодно, на такую сугубо французскую породу, как бордосский дог! И клыки (нижние) порой наружу торчат… А во времена псовых охот многие владельцы свор экспериментировали: скрещивали собак разных пород, иной раз даже гибридизировали их с волками! Интересно, что за два года до появления Зверя в одном из соседних округов была арестована и осуждена «семейная фирма», обвиненная в том, что натравливала на одиноких путников… ручных волков (возможно, волкособакгибридов?), а потом грабила останки растерзанных. Главный обвиняемый был казнен, остальные пошли на каторгу. А что стало с их «орудиями убийства»? Возможно, пара зверей из своры осталась без присмотра? Тогда они вполне могли продолжить «дело», к которому были приучены, а то и приохотить к этому потомство (во время Жеводанской трагедии не только де Ботерн, но и другие охотники порой обнаруживали в тех краях необычно крупных волчат и даже взрослых волков с «переходными признаками»: вроде бы обычный зверь, но чем-то похож на Зверя…). Кроме того, получает объяснение ситуация со смертельными ранами (если, конечно, их «смертельность» не была изначально завышена): раз хищников больше, чем два, кто-то из них мог погибнуть незамеченным. (Кстати, в то время на псовых охотах еще применялись особые доспехи, защищавшие отборных собак при травле опасного зверя: медведя, кабана... Если обтянуть такую броню мехом в тон «натуральной» шкуры — она будет и малозаметной, и способной защитить от холодного оружия!) Доспехи присутствуют и в знаменитом фильме «Братство волка». Правда, режиссер вообще свел воедино абсолютно ВСЕ высказывавшиеся за два века версии, да еще добавил своих — так что у него получился совершенно чудовищный винегрет! Да, какой-то «Джек-потрошитель» в Жеводане, по-видимому, был. Но, возможно, с реальным Зверем он и не «сотрудничал», а просто маскировал под него свои действия. Ведь часть жертв, особенно — юных девушек, была «разделана» в стиле не хищника, а именно маньяка! Тогда это сочли лишним доказательством оборотнической сущности Зверя, но потом… Именно эта версия легла в основу одного из эпизодов романа о Тиле Уленшпигеле (помните: маньяк-убийца «маскируется» под вервольфа!). Да и Артур Конан Дойл, создавая свою «Собаку Баскервиллей», о ней не забывал. Так что на самом деле все мы о монстре из Жеводана знаем с детства. Другое дело — не всегда «узнаем» его! Возвращаясь к версии о маньяке, скажем: с давних пор наибольшее подозрение в этом смысле вызывает… клан Шателей. Пожалуй, не сам Жан, а один из его взрослых сыновей, Антуан Шатель. Он в свое время много путешествовал по мусульманским регионам Средиземноморья, в Алжире попал в плен, был, по слухам, оскоплен — и домой вернулся озлобленным на весь мир неудачником. Да, это, пожалуй, именно тот материал, из которого формируются серийные убийцы. К тому же, по некоторым сведениям, Шатель-младший в плену какое-то время был смотрителем султанского зверинца (!), где могли содержаться и весьма экзотические твари. … Некоторое время назад известный исследователь «Жеводанской проблемы» Г. Пуррат в беллетристической форме поведал миру историю, как обозленный мизантроп Антуан Шатель возвращается из плена с ручной гиеной, как приучает ее кидаться на людей и использует в качестве напарника по убийствам, как, пользуясь поддержкой семейного клана, долгое время остается вне подозрений — а в конце концов, когда ситуация становится слишком опасной, подводит дрессированного зверя под выстрел своего отца. (По этой версии первый Зверь был все-таки волком — но, если привезен был выводок гиен, можно было все это проделать и в 1764 году.) Да, это скорее литература, чем наука, — но консультантом книги выступал уже известный нам Джеральд Менатори! Честно говоря, как «сообщник маньяка» гиена вписывается в Жеводанскую историю хуже, чем пес-волкодав или гибридный волк. Однако летом 1997 года в Париже проходила очередная научная дискуссия, посвященная Жеводанскому Зверю. Каких-то особых новостей ее участники не ждали (все-таки больше двухсот лет прошло!) — но один из докладов произвел эффект разорвавшейся бомбы. С этим докладом выступил Франс Жульен, не криптозоолог, а «официальный» биолог, ведущий таксидермист Парижского национального музея естественной истории. Он собрал все данные о чучеле первого Зверя, хранившемся в музейной коллекции с 1766 по 1819 год, когда его погубил пожар. И выяснилось, что, хотя коллеги Бюффона сперва действительно «воротили нос», все же за этот период уникальный экспонат осмотрели несколько вполне квалифицированных натуралистов. Все они дали ему четкое определение: эта шкура была снята с полосатой гиены. Памятник Жеводанскому Зверю, находящийся близ деревни Соже в Авиньоне Пожалуй, четкость и однозначность формулировки — свидетельство излишней «самоуверенности» науки тех времен. Определить вид гиены только по шкуре, без скелета или хотя бы черепа — и сейчас нелегкое дело: внешность и масть этих хищников весьма изменчива. Но с точностью до семейства уверенный вывод действительно сделать можно. И если данные Жульена точны — по-видимому, в Жеводане свирепствовал зверь семейства гиеновых, а не собачьих! Если в версии с прото-бультерьером Антуан Шатель как раз не идеальный кандидат в маньяки (скорее эта роль подходит кому-то из местных дворян, обладателей охотничьих свор), то «гиений вариант» с его личностью, учитывая пребывание в Алжире, связать легче. В тех краях обитает полосатая гиена (вообще-то это скорее азиатский зверь, ее ареал тянется до Кавказа), да и до мест обитания пятнистой (это уже исключительно африканец) рукой подать. Но могут ли известные нам виды гиен, даже после специальной дрессировки — а они поддаются ей куда хуже собак, — выглядеть и вести себя подобно Жеводанскому Зверю? Даже если счесть преувеличенными почти все описания — нет, это невозможно. Предположим, с формой морды и ушей очевидцы напутали (тем более что действительно есть разногласия); но остаются еще несколько характерных признаков. Длинный хвост, мощные когти (в сочетании с необычайной прыгучестью и манерой вести бой передними лапами), увеличенные клыки, массивно-приземистое телосложение. У гиен скорее все наоборот: они высоконоги и короткохвосты — так что, будучи заметно тяжелее волка (60 кг для них — довольно средний вес), длиной они его не превосходят. Прыгают плохо, передние лапы у них относительно слабы (особенно у полосатой), а когти развиты хуже волчьих или собачьих. Зубной аппарат необычайно силен, гораздо сильнее волчьего — но… не за счет клыков! Да и базовые особенности поведения могут быть изменены дрессировкой не более, чем внешность, то есть — вообще никак. Совершенно исключено, чтобы гиена в одиночку раз за разом бросалась на ощетинившееся рогами бычье стадо или, тем более, вооруженный отряд, не отступая даже после нескольких ранений! Но все сказанное относится к ИЗВЕСТНЫМ НАУКЕ видам гиен (собственно, в семействе есть еще два вида, но они на роль Зверя подходят еще меньше). Кто поручится, что в алжирском зверинце XVIII в. не было существа, выпавшего из статистики официальной науки? Памятник Жеводанскому Зверю, находящийся близ деревни Соже в Авиньоне На территории Европы в ледниковое время (а возможно, и несколько позже) обитала так называемая «пещерная гиена». С пещерами ее жизнь в действительности не была связана — просто там сделан ряд находок костей этого животного. О масти и повадках, разумеется, сказать ничего нельзя; скелет в целом соответствовал пятнистой гиене — возможно, это вообще был ее очень крупный подвид. Но, безусловно, у нее имелось время и даже необходимость заметно проэволюционировать: европейская фауна очень серьезно изменилась по сравнению с Ледниковым периодом. По-видимому, существовал и некий крипто-вид гиены в северной Африке (уж не потомок ли пещерной?). Об Алжире данных нет, но на древнеегипетских фресках есть изображения этих странных существ, похожих на пятнистых собратьев, но превышающих их ростом и несколько отличающихся телосложением. И снова — главный вопрос: возможно ли, что пещерная гиена, пусть как малочисленный вымирающий вид, так надолго задержалась в Европе или Алжире (если не до наших дней, то хотя бы до XVIII в.), не будучи замеченной? Во время одной из кавказских научных экспедиций 1991 г. на территории Кабарды удалось обнаружить полосатую гиену: между прочим, в официальных зоологических справочниках сказано, что последний заход этого зверя на территорию Кавказа отмечен в довоенное время! Однако, хотя любой специалист (включая опытного охотника) с первого взгляда определит ее резкое и несомненное отличие от волка или одичавшей бродячей собаки — для несведущего человека, включая и рядовых охотников, эти различия практически незаметны. Следовательно, небольшая популяция долгое время может оставаться «невидимой» — все наблюдения автоматически переносятся на ее весьма отдаленных «двойников»… То, что справедливо для современного Кавказа, видимо, относится и к старой Европе (не говоря уж о том, что в этом случае завоз пары «щенят» из Северной Африки не превращал проблему Зверя в биологический нонсенс). Любопытно отметить, что легенды об оборотнях хотя и «имеют в виду» превращение в волка, на деле содержат некоторые подробности, заставляющие вспомнить о гиенах. Так, вервольф разрывает свежие могилы и поедает трупы; такое поведение и для волков не чуждо, но гиенам оно более «к лицу». Да и сам он, как правило, отличим от рядового волка: не только агрессивней, но и крупнее, одет более длинной шерстью, иногда образующей гриву… Легендарный характер этих сведений сам по себе ничего не опровергает (ведь преданья о вервольфах не делают волка мифическим зверем!) — но, возможно, само появление таких легенд в какой-то степени связано с «нестандартными» волками, которые вполне могли оказаться зверями гиенового племени! Особенно если вспомнить жуткие для человеческого слуха «хохочущие» или «рыдающие» крики гиен — из-за чего в Африке они сами фигурируют в качестве зверей-оборотней… Пожалуй, эта версия наименее противоречива. Но трудно сказать, узнаем ли мы когда-нибудь всю правду!

Музыкальная иллюстрация: POWERWOLF - Bête du Gévaudan

 

 

zver 1.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ
14 августа — Медовый Спас
Г. Караславов 
перевод с болгарского В. Полякова 
Взято отсюда: https://www.bankreceptov.ru/skazki/skazki-0098.shtml
Пчёлка

Пчёлка перелетала с цветка на цветок и собирала нектар. Было тепло и приятно, небо синело, словно цветущий лён.
"Почему это не видно других пчёл?" – подумала она, оглядевшись по сторонам, но потом опять затянула свою однообразную песенку и полетела дальше. Она не обратила внимания на два пушистых облака, которые выплыли из-за гор, ведя за собой тяжёлые дождевые тучи.
Первый удар грома испугал Пчёлку, и она бросилась обратно. Но до пасеки было далеко. С неба посыпались крупные капли. Пчёлка сложила мокрые крылышки и заползла под поникшие травы.
– Ох! – тяжело вздохнула она, – укрыться бы где-нибудь!
Поблизости торчал прогнивший пень. Пчёлка из последних сил доползла до него, заглянула с одной стороны, с другой и нашла дупло.
Пчёлка была совсем молодая и плохо знала окружающий мир. Никаких опасностей на своем пути она не встречала и поэтому полагала, что плохих существ не бывает на необъятной земле.
В дупле было темно и душно. Из глубины тянуло отвратительным запахом. Но Пчёлка смело вползла внутрь и присела перевести дух. Её хрупкое тельце дрожало от холода.
– Ох, как здесь душно! – вздохнула она.
– Раз душно, то ступай вон! – послышался чей-то грубый голос.
Пчёлка так и обмерла от страха. Только теперь в полумраке дупла она разглядела огромного чёрного жука с большими усами.
– Прошу прощения, – умоляюще прошептала Пчёлка, – на дворе непогода, и я намочила крылья. Как только перестанет дождь, я тут же улечу.
– А где ты была? – ещё бесцеремоннее спросил Жук и подвинулся ближе.
– Заготовляла мёд.
– Мёд? А что это такое?
– Еда.
– Ах, вот как? – сказал Жук и облизнулся. – Ну-ка, покажи!
Пчёлка выжала на сухой листик капельку мёда и в страхе попятилась. Жук понюхал мёд, попробовал и всё в один присест проглотил.
– Дай ещё! – потребовал он.
– Больше нет.
– Это столько ты насобирала за утро?
– Столько, – скромно ответила Пчёлка.
– Ох, сколько лодырей расплодилось на свете! А больше ты не можешь собрать?
– Не могу.
– Ленишься, небось? – рассердился Жук. – Почему перестала работать?
– У меня нет сил, я ни минутки не отдыхала, – оправдывалась Пчёлка. - Да больше и не соберёшь... Ты вот полетай, тогда узнаешь...
– Я не могу летать, – оборвал её Жук.
– А ты теперь останешься со мной...
– Не могу, – ответила Пчёлка, – нас целый улей, и я должна вместе со всеми носить еду... Не могу же я зимой прийти на готовое.
– Это меня не интересует! – отрезал Жук.
– Ты будешь носить мёд мне.
– А ты что будешь делать? – удивилась Пчёлка.
– А я буду следить, чтобы ты не убежала... Эй, смотри, дождь перестал, марш на работу!
Пчёлка заплакала:
– Отпусти меня, пожалуйста! Мои сестрички будут беспокоиться, если я не вернусь к вечеру...
– Марш!.. – рявкнул Жук.
– Но мои крылышки ещё не обсохли, – промолвила Пчёлка.
– А ты разве крыльями мёд собираешь?
– Нет, хоботком. Но ведь надо перелетать с цветка на цветок!
– Я тебе помогу, – сказал Жук и вытолкнул её из дупла.
Дождя не было, облака рассеялись, и умытое небо смеялось.
Жук посадил Пчёлку на цветок. Она стала сосать ароматный нектар. Пригрело солнце, её крылышки начали подсыхать. Пчёлка перепрыгнула на другой, более высокий цветок. Жук забеспокоился:
– А ну-ка, слезай! Я не разрешаю! Собирай здесь, возле меня!
– Убирайся, бездельник! – сказала Пчёлка, окинув его презрительным взглядом, и перелетела на следующий цветок.
Жук от злости заскрипел усами, попытался было расправить крылья, но тут же бессильно опустил их. От долгого бездействия он разучился летать.
– Эх, если бы я мог летать! – угрожающе зашипел он.
– Если бы ты мог летать, ты бы не грабил других! – ответила Пчёлка и полетела на пасеку.


 

159500580138.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ
19 августа — Яблочный Спас
Настасья Бетева
Притча о бедняке и яблоне

Однажды бедняк, не евший несколько дней, набрел на яблоневый сад. Плоды на деревьях были спелые и наливные, и у бедняка мгновенно свело желудок.
«Если я сейчас не полакомлюсь этим яблоком, я умру от голода» — подумал он. Взяв увесистый камень, он бросил его в яблоню, потому что плоды располагались чрезвычайно высоко. Камень ударил по яблоку, сбив его, и отлетел дальше, вглубь дивных яблоневых зарослей.
Но не знал бедняк, что этот яблоневый сад принадлежит королю, который в это время обедал на свежем воздухе недалеко от яблонь. Камень, брошенный бедняком, попал прямо в короля, больно ударив его по руке. Солдаты, охраняющие властителя, мгновенно сорвались с места и уже через пару минут привели испуганного бедняка. Справедливый король реши выяснить, зачем оборванец покушался на его жизнь, и стал расспрашивать его:
— Ты ли бросил в меня камень?
— Я, ваше величество. Простите меня.
— Ты желал моей смерти?
— Нет, вовсе нет! Просто, проходя мимо сада, я увидел множество красивых яблонь, и мой желудок свело от чувства голода: ведь уже почти пять дней в моем рту не было ни маковой росинки. Я сбил яблоко камнем и был счастлив: смотрите, я даже не успел выбросить огрызок от него. Я не могу знать, куда полетел дальше камень.
— Скажи, а как долго ты будешь сыт от того яблока? – спросил серьезно король.
— Нет, но у меня нет выбора.
— Эй, — обратился он тогда к слуге. – До самого конца жизни этого человека выдавай ему денег на пропитание.
— Но какое же это наказание? – возразил слуга. – Он ведь попал в вас камнем!
— Конечно, — рассмеялся король. – Ведь он целился в яблоню, а попал – в короля. А я, как король, могу дать ему гораздо больше!

DSCN3518.JPG

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРОШЕДШЕМУ ПРАЗДНИКУ
29 августа — Хлебный (ореховый) Спас.
Евгений Пермяк
Кто мелет муку

Жил в мельничном ларе мучной червь Дармоед. Наелся он как-то свежей муки, выполз на край ларя, зевнул и спросил:
— А кто мелет муку?
— Как это — кто? — проскрежетал жернов. — Я!
— Нет, я, — проскрипела на это деревянная рабочая шестерня. — Я кручу ось, на который ты, жернов, сидишь. Значит, я и мелю муку.
— Это еще что? — заспорил главный вал мельницы. — На ком ты надета, шестерня? Не на мне ли? Не я ли мелю муку?
Тут мельничные крылья не утерпели и засвистели на ветру:
— Мы, крылья, всех вас вертим, крутим и двигаем! Значит, мы и мелем муку.
Услыхал это ветер и сильно разгневался. Рванул он дверь мельницы, выдул прочь мучного червя Дармоеда и так задул, что только крылья у мельницы замелькали.
От этого главный вал, деревянная шестерня и жернов заработали-завертелись быстрее. Веселее пошел помол муки.
— Поняли вы теперь, кто мелет муку?
— Поняли, батюшка ветер, поняли! — ответили все.
— Ой ли? — ухмыльнулся мельник. — Не всем дано понимать, кто мелет муку, кому подвластны все ветры, все воды, кто строит все мельницы на земле.
Сказал так мельник и повернул главный ветровой рычаг. Остановилась работа на мельнице. Все замерли. И жернов, и вал, и шестерни. Потом смазал мельник скрипучие места, засыпал нового зерна, выгреб смолотую муку и опять пустил мельницу.
Плавно заработали крылья. Молча завертелись главный вал и рабочая шестерня. Без болтовни, без пустого скрипа.
— Так-то оно лучше, — молвил старый мельник.
Запер на замок мельницу, пригрозил ветру пальцем: «Смотри у меня, мели!» — и пошел обедать да эту самую сказку своим внучатам рассказывать, чтобы они знали, кто мелет муку, кому подвластны все ветры, все воды, все мельницы на земле.
 

799px-Ветряная_мельница_2._с._Меняйлово.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ
31 августа — день Фрола и Лавра, лошадиный праздник
Скакун
Казахская сказка

В далекие времена жил скупой бай. Было у него три взрослых неженатых сына. Бай дорожил своим хозяйством и говорил близким друзьям:
- Женитьба сыновей совсем разорит меня. За каждую невесту придется дать большой калым. Пусть лучше они подождут жениться!
Однажды братья собрались и стали толковать о своей горькой участи. Старший и средний сказали младшему:
- Наше терпение не сломит скупости отца. Сходи к нему и скажи, пусть он сделает все, чтобы женить нас.
Младший брат пошел к отцу и передал просьбу от имени всех братьев.
Отец сказал:
- Придет осень, маленькие жеребята в табунах перестанут сосать маток и станут взрослыми. Тогда я исполню вашу просьбу.
Наступила осень, но бай не сдержал своего обещания.
Он дал новый срок:
- Когда пройдет морозная зима и холода сменятся теплом, я вас женю.
Зима оказалась несчастливой. Во время джута погиб весь скот. Спасли братья только одного жеребенка. Кормили они его клевером, сами недоедали, но делились с ним кусочками хлеба.
Скупой бай не вынес голода и умер вместе с женой. Сыновья остались нищими. Ходили они по аулам и просили милостыню.
Подрос жеребенок и обещал стать конем невиданной красоты. Был он весь белый. Шерсть его блестела на солнце, как серебро. Грива была мягкой и пушистой.
Однажды младший брат сказал:
- Отдайте мне жеребенка. Я буду ездить по аулам, и все, что соберу, привезу вам.
Братья согласились. И стал младший брат кормить их. Так прожили они зиму и лето.
Однажды в соседнем ауле богатый бай устраивал большую байгу. Пятьдесят самых лучших иноходцев должны были принять участие в скачках.
Накануне байги младший брат встретил в степи гончую собаку.
"А ведь я смогу испытать прыть моего жеребенка!" - подумал он и обрадовался.
Жигит поравнялся с собакой, шевельнул поводьями и тронул коня. Конь перешел на рысистый бег. Собака, не отступая, бежала рядом с ним. Первое время жигит видел бегущую собаку. Но скоро гончая осталась далеко позади. Конь как будто плыл над степью - так лихо мчал своего седока.
Приехав домой, младший брат сказал:
- Наш жеребенок подобен стреле, пущенной из лука. Он легко обогнал гончую собаку. Я думаю, завтра на байге он обгонит любого иноходца.
Вспотевшего и уставшего жеребенка братья поставили на ночь отдохнуть. Утром они отправились на байгу.
Здесь уже красовались две лошади хана Барака. Ни одна байга не обходилась без них. Ни один конь еще не мог затмить славы двух знаменитых иноходцев. Но братья все же решили попытать счастья.
Посадили они на своего жеребенка бедного мальчика, которого в насмешку называли Паршивым.
Байские сынки сели на лучших скакунов и поехали к урочищу Кара-кой. Оттуда должна была начаться байга. Вместе с ними поехал и Паршивый.
Всю дорогу байские сынки смеялись над бедным мальчиком, сталкивали его с лошади, сбивали с головы шапку.
Когда подъехали к урочищу Кара-кой, подростки выстроились в один ряд, а мальчику пришлось стать позади них.
Начался бег.
Некоторое время мальчик отставал от своих соперников, но потом его жеребенок помчался быстрее ураганного ветра.
Мальчик нагнал первого всадника, сорвал с него шапку и сунул к себе под бешмет. Так он поступил и с остальными соперниками, пока не опередил всех. Позади остались и знаменитые кони хана Барака.
Близился конец бега.
Юные всадники, приближаясь к аулу, должны были кричать имена своих отцов. А бедный мальчик не знал, как поступить ему,- кричать ли имя хозяев жеребенка, или имя своего отца. И он закричал:
- Скакун! Скакун!
Хан Барак следил за скачками, ожидая, что его лошади, как и всегда, обгонят других. Но тут он увидел белого жеребенка, мчавшегося впереди всех.
- Не ошибаюсь ли я?- обратился хан Барак к народу.- Правда ли, что этот белый паршивый жеребенок идет впереди?
- Да, правда! Это лучший скакун на байге!- ответил народ.
Хан Барак рассвирепел и крикнул:
- Этот паршивый мальчишка пристал по дороге! Мы не пускали на байгу жеребенка. Немедленно уберите его!
Слуги поспешили выполнить приказание хана и бросились ловить жеребенка. Но он сшиб несколько человек и проскочил вперед.
Бедного мальчика из боязни ханского гнева никто не посмел встречать. И только никому не известная девушка поймала узду белого скакуна и помогла мальчику соскочить на землю.
Возмущенный хан Барак кричал:
- Эту лошадь нельзя считать. Она не участвовала в байге.
Тогда мальчик поднялся на сопку и сказал народу:
- Вот шапки моих соперников. Откуда же они у меня, если я не участвовал в скачках?
И мальчик бросил шапки на землю.
Опозоренный хан Барак отвернулся, ударил кулаком своего знаменитого иноходца и покинул байгу.
За победу своего жеребенка братья получили богатый приз - сорок иноходцев. Десять из них они отдали мальчику.
После байги дела у братьев поправились, они женились и стали жить хорошо.
А жеребенок получил большую славу в народе.

1330618948_1.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРОШЕДШЕМУ ПРАЗДНИКУ

1 сентября — День знаний

Автор под ником Ржаник

Школьная история

 

В одном городе жил-был маленький мальчик Коля. Вернее, был он уже совсем взрослым: седьмой годок ему исполнился. И, как положено настоящему мужчине, отправился он на работу. Работа его была не сложна, но и не проста: каждый день он ходил в школу. Учиться Коле нравилось: и математика, и чтение, и письмо – ему все было интересно.
И все бы ничего, но соседкой нашего героя оказалась девочка. К такому повороту событий Коля был совершенно не готов. Дружил он в основном с мальчиками, потому что они не боялись пауков, играли в машинки и обожали спайдермена. А девочки всегда возились с куколками, завязывали разноцветные бантики и не смотрели фильмы про супергероев. «С ними и поговорить-то не о чем, - сетовал про себя Коля, - Как можно целыми днями нянчить пупса?»
Поначалу Коля относился к соседке очень настороженно: мало ли что выкинет эта недотрога? Поглядывал искоса на ее косички и розовый пенальчик с разноцветными ручками, затем вдруг услышал ее озорной смех и заметил, что глаза у Маши голубые-голубые, как весеннее небо. Словом, «пропал мужчина», сказали бы его приятели. А Маша будто бы и не видела поклонника: по-прежнему аккуратно выводила крючочки в прописях и рисовала в черновике цветочки. Время шло, сентябрь близился к концу, но за месяц учебы они едва ли обменялись парой слов.
«А ты, Коля, мог бы сделать домашнюю работу и получше», - сказала учительница, раздавая тетради. Но какое уж тут правописание, когда все мысли только об однокласснице? Прозвенел звонок, и все ребята побежали на перемену, один Коля никуда не спешил. Расстроенный, он сидел за партой и думал о неудавшейся жизни.
«Не грусти, Коля, - вдруг рядом появилась Маша. – Вот, возьми, они такие вкусные и очень весело хрустят. Мне их мама приготовила, специально, чтобы я друзей угостила. Ты ведь мне друг?» Так и началась их романтическая сказка, с обычных ржаных сухариков…

 

https://rzhanik.livejournal.com/68033.html 

 

 

941220057.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ
9 сентября -  Международный день красоты
Настасья Бетева
Притча о свободе быть собой

Волей случая король одной небольшой страны был заточен в башне, попав в плен к коварному колдуну. Однако не прошло и трех месяцев, как колдун велел привести пленника к себе и сказал:
— Я отпущу тебя восвояси только в одном случае: если ты ответишь правильно на один мой вопрос. В противном же случае я прокляну тебя, и ты будешь долго и мучительно умирать.
— Хорошо, — согласился король.
— Тогда ты должен узнать: чего хочет любая женщина? Даю тебе сроку два месяца: на это время ты можешь покинуть темницу, но потом, поверь, я с легкостью перемещу тебя назад.
Покинув дом колдуна, озадаченный король отправился в свой замок. Всех женщин, которые попадались на его пути, он спрашивал о том, чего они хотят. Каждая отвечала что-то свое, но ни один ответ не совпадал с другим.
По приходу во дворец король первым делом наказал своим подданным узнать, чего хочет каждая женщина в их стране. Гонцы разъехались по всем уголкам страны, но уже через неделю вернулись, отметив, что единообразия в ответах нету. И только один гонец привез интересную весть: он сказал, что старуха в одном из сел знает ответ на вопрос колдуна. Только вот, чтобы узнать этот ответ, король должен отдать ей в мужья своего лучшего воина.
— Лучше смерть, — подумал король, когда ему описали старуху во всех подробностях. Подумал, и ни словом не обмолвился своим воинам обо всей этой истории. Однако его лучший полководец тотчас прознал обо всем и явился к королю, заявив, что готов взять в жены хоть лягушку – лишь бы король остался невредим.
Сыграли свадьбу: невеста волком смотрела на гостей, много пила, ела голыми руками. Но полководец был терпелив и галантен.
— Любая женщина, — сказала старуха королю между прочим. – Хочет одного: быть способной самой распорядиться своей собственной жизнью.
В первую брачную ночь полководец со вздохом открыл дверь комнаты, приготовившись к неизбежному. Но удивлению его не было предела, когда, вместо старой ужасной ведьмы, он обнаружил на кровать самую красивую женщину из всех ,им виденных.
— Я волшебница, — сказала она, поймав его шокированный взгляд. – Но мои возможности не так велики. Я могу быть красивой либо ночью, либо днем – как тебе больше нравится?
Полководец пожал плечами. Днем его могли увидеть с ужасной старухой, о ночи же с ней не хотелось думать…
— Думаю, ты должна выбрать сама, — сказал полководец. – Это только тебе решать.
И тогда бывшая старуха, а ныне красавица заплакала и сказала:
— Еще никто не предоставлял мне такого выбора! Пожалуй, я останусь красивой навсегда.

IMG_3489.jpg

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ
9 сентября -  Осенины, первая встреча осени.
Евгений Пермяк
Хитрый коврик

Умной Машенька росла, да не все понимала.
Пошла она как-то в лес и ужалилась о Крапиву.
— Ах ты такая-сякая, колючая. Зачем только ты на свете живешь? Один вред от тебя!
А Крапива рассмеялась на это и сказала:
— Так и о пчеле можно только по жалу судить. А пчела ведь еще и мед дает.
Тут Маша как крикнет на весь лес:
— Да как ты можешь, бездельница, себя с пчелой-труженицей сравнивать!
— Вот что, — говорит Крапива, — приходи сюда осенью, я тебе ума-разума добавлю.
Не верилось Машеньке, что у Крапивы можно ума набраться, но пришла. А вдруг Крапива что-то дельное скажет? А Крапива пожелтела по осени. Состарилась. Голос у нее стал скрипучий, жесткий.
— Добудь, Машенька, рукавички, — говорит Крапива, — да выдергай меня и свяжи в пучки.
Надела Машенька рукавички, выдергала Крапиву и связала в пучки.
— А теперь, — говорит Крапива, — вымочи меня в речке и потом подсуши.
Вымочила Маша Крапиву, подсушила и снова спрашивает:
— Еще что придумаешь?
— Теперь, — говорит Крапива, — ломай мои стебли, мни, выколачивай из них лишнее. А дальше увидишь…
Опять Машенька сделала все то, что Крапива просила, и получилось длинное, прочное крапивное волокно.
Задумалась Маша, а потом решила: коли есть волокно, из него можно нитки спрясть. Спряла Маша нитки и снова задумалась. Думала, думала и решила из ниток коврик выткать. Выткала она коврик и вышила на нем молодую веселую крапиву. Повесила коврик на стенку и сказала:
— Спасибо тебе, Крапива, что ты мне ума-разума добавила. Теперь-то уж я знаю, что не все на свете пустое да негодное, что пустым да негодным кажется.
И стала с тех пор Маша обо всем думать, во все вникать, везде, в каждой мелочи для людей пользу выискивать.

Urtica_dioica10_ies.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ
1 октября -  Международный день пожилых людей
Б. Сергуненков
Дед и валенки 

Жили дед и баба. Всю жизнь баба деда поедом ела: ругала, бранила, обижала, ни разу доброго слова не сказала.
Время к смерти подошло. Пожалела баба деда, купила ему валенки. Как надел дед валенки, так и не снимает: очень ему валенки понравились. В валенках дед по деревне гуляет, в валенках на постель лезет. Осердилась баба на деда.
— Не лезь, дед, с грязными ногами, снимай валенки, — говорит.
Только дед её и слушать не хочет. Он и в баню перестал ходить, чтобы ему валенки не снимать.
Прогнала баба деда жить на сундук. Он и тут спит, валенки не снимая.
Она деда в сени выпихнула — дед и в сенях в валенках храпит. Перестала баба пускать деда в избу:
— Живи, старый чёрт, в собачьей будке.
Живёт дед в собачьей будке да похваляется:
— Славные валенки мне баба купила: мороз на дворе, рукам и голове холодно, а ноги не мёрзнут.
 

6855_3993.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ
А ещё, 1 октября - Международный день музыки 
Андрей Зимний
Сказка старого пианино
http://samlib.ru/z/zimnij_andrej/piano.shtml

  Кто-то скажет, что было это давно, кто-то - что не так уж много времени прошло с тех пор, как прокляли злую королеву. В ту худенькую, дрожащую от страха ночь, когда это случилось, проклятая королева и сама стала проклятием для всех остальных. Потому что она была злой, и потому что ей так захотелось. В ведьмином котле, в самой чаще леса, она сварила волка, ворона и мужчину, которого любила. Или думала, что любила. Но он не любил её никогда. Из котла выпрыгнул невиданный зверь - огромный волк, покрытый чёрными перьями. Она оседлала его, надев заколдованную уздечку, и волк побежал по небу. Королева дёргала уздечку так, что та взрезала пасть волка, но он всё равно взбрыкивал, мотал гордой головой, упирался непокорными лапами, противился всем сердцем того мужчины, который никогда не любил королеву. А над левым плечом его, среди чёрных, как души злодеев, перьев, торчало одно белое. Королева вырвала его, выбросила, и волк стал покорен. Тогда королева смогла посмотреть вниз, и взгляд её сияющих глаз встретился со взглядом старика, сидевшего с женой на балконе жёлтого домика, похожего сверху на брусок масла. Старик рассыпался клавишами аккордеона прямо под ноги своей жене. Она стала искать клавиши на ощупь и не посмотрела наверх. Но были другие, поднимавшие глаза к небу. С каждой ночью их становилось меньше и меньше. А теперь уж никто не отваживается взглянуть на звёзды, страшась увидеть те, что сияют в глазах проклятой королевы.
  
  - Кто научил тебя играть?
  - Никто. Я просто нажимала на клавиши и слушала.
  Мари продемонстрировала, как это было. Она опустилась на колени перед пианино, чтобы стать такого же роста, как когда впервые его увидела, закрыла глаза и нажала на первую белую клавишу в конце клавиатуры. В детстве ей больше нравились низкие ноты, они знали что-то такое, чего не знала она. Сейчас она тоже не знала, что скрывается за их глубоким голосом, но полюбила высокие - понятные, весёлые. Лучше конечно получалось не нажимать по отдельности, а сочетать, чтобы не она что-то там понимала, а само пианино рассказывало.
  - Понимаете? - спросила Мари. Гость покачал головой, и крошечный белый волк в кармане Мари недовольно взрыкнул. - Спросите, почему я ношу шёлковую ленточку на шее.
  Гость улыбнулся. Мари видела его лицо нечётко, оно плыло и размывалось перед её глазами, накладываясь на лица десятков тех, кто так же вот спрашивал про пианино, а потом - про ленточку. Чаще без её подсказки конечно.
  - Почему ты носишь на шее шёлковую ленточку?
  Она улыбнулась, ей было приятно вспомнить о том, что вечером в очередной раз раскроется предназначение ленточки. Но посетителю ничего не ответила и стала играть. Он подошёл снова, держа в руках меню. На странице с мороженым была приклеена бумажка с надписью: "24 июля за вторым столиком была оставлена мечта. Вернём владельцу или отдадим в добрые руки."
  - Сейчас уже конец августа, - осторожно сказал посетитель, и Мари заметила, что на подбородке у него ямочка.
  - Точно.
  - К кому я могу обратиться за... За ней?
  Для Мари вспыхнули его бледно-серые глаза, высветилась кожа, покрытая веснушками и ранними морщинками. Белый волк в кармане завозился как-то даже одобрительно. Мари махнула рукой в направлении лестницы на второй этаж, где находился кабинет мсье Жюля, владельца "Старого пианино".
  Мари продолжила играть. Она и сама не заметила, как стала подстраиваться под чужую музыку. Слепая музыкантша без инструмента, недавно пришедшая в ресторан, водила руками, перебирала пальцами, будто натягивала меха аккордеона и нажимала на клавиши.
  - Здорово получается, - сказала Мари.
  Аккордеонистка уронила руки на колени, опустила голову.
  - Лучше принеси мне яблочной водки.
  Хорошо бы она попросила об этом официанта... На кухню идти совсем не хотелось, это было королевство поварихи, шикавшей на всех и каждого, кто смел приходить, прикасаться к кастрюлям, переставлять посуду. На Мари повариха шикала через раз, потому что замечала через раз. Вообще-то её обычно замечали через два или через три раза, и Мари отдавала дань внимательности поварихи. Рискуя получить пару отравленных слов, она всё же вошла на кухню. Водка - та ещё гадость, но некоторым она нужна, чтобы залить ещё большую гадость, плескающуюся внутри. Так вот и подумаешь, что душа находится не в сердце, а в желудке...
  Сегодня был тот раз, когда повариха Мари не заметила. Она смотрелась в отполированное дно кастрюли и прикладывала к голове руку с тремя оттопыренными вверх пальцами, будто сама себе наставляла рожки. Мари не могла понять, почему рожек три, пока не догадалась, что пальцами повариха изображала зубцы короны. Мари удивилась: ну какая корона, повариха - она была поварихой от кончиков спутанных тусклых волос, присыпанных мукой, до мысков старых кожаных мокасин со стоптанными задниками. Мари прихватила со стола куриные кости, вынесла через заднюю дверь на улицу. Там уже бродили голодные коты, ожидавшие от неё ежевечернего угощения. Она положила куриные косточки на газету и вернулась на кухню. Поставила на поднос бутылку яблочной водки, две рюмки (аккордеонистка всегда просила две), и, непроизвольно ссутулившись, пошла обратно в зал.
  - Лоран не спускался?
  Мари вздрогнула. Звякнули друг о друга хрустальные рюмки, колыхнулась водка. Маленький волк сипло затявкал, царапая изнутри карман платья.
  - Нет, мадам, - тихо ответила Мари и ускользнула.
  В зале она поставила поднос на стол, уселась на банкетку, положила пальцы на клавиатуру, но не нажала на клавиши. Указательный как-то независимо и трепетно подрагивал на белой. С потолка на него упала ярко-красная капля. Мари положила палец в рот и ощутила вкус яблок, такой яркий, будто целый килограмм выжали в одну эту каплю. Подняла глаза к потолку - белый, никаких следов.
  Там, над "Старым пианино", была квартира Лорана. Вокруг "Старого пианино" росло больше яблонь, чем в яблочном саду, потому что каждое утро Лоран возвращался в свою квартиру.
  Теперь наступил вечер, и он спустился в зал. Разговоры притихли, посетители втянули головы в плечи. Все хотели посмотреть на него, но никто не смотрел. К нему обращались, приподнимались со стульев, чтобы поклониться, отводя глаза в сторону. А Мари смотрела. Она поправила розовую ленточку на шее. Розовой у него ещё не было.
  Лоран не выкурил сигарету, сразу подошёл к пианино, облокотился на него.
  Даже когда Мари повзрослела, она не заглядывалась ни на одного мужчину. Пока Лоран не начал спускаться в зал ресторана, чтобы послушать её. И теперь Мари любовалась его лицом с резко очерченными скулами и выступающими надбровными дугами, прекрасным и суровым, как скалы, любовалась его грациозным телом, упрямыми русыми волосами, спадавшими на лоб. Было жаль, что уже так поздно, что он скоро уйдёт. Но прежде Лоран успел сказать:
  - Знаешь, твоя музыка меня исцелила.
  
    Лорану не нравились ясные ночи, когда звёзды исподтишка кололи подушечки лап и норовили забить нос и пасть серебряной пыльцой. Мерзкие звёзды, так бы и затоптать, да что им будет, алмазным. Другое дело - бежать по мягким тёмно-серым облакам, с ними и сладить проще. А вот Королева ясные ночи любила. Вдруг кто-нибудь да выглянет через щёлку штор наперекор страху или, целуя девушку, украдкой поднимет глаза к небу, чтобы загадать желание, тут ему и конец. Вот тогда-то и разгорались истинные звёзды, те, что Лоран любил всем своим существом, - глаза его Королевы.
  - Правда украла?
  - Украла.
  И всё. В другой бы раз она принялась, как и обычно, рассказывать, что подкараулила ночь у полуразвалившегося колодца, а когда та стала любоваться своим отражением в воде, схватила две самые большие яркие звезды и спрятала в карман. Но сегодня всё было не как обычно. Даже уздечка пела как-то напряженно и выжидающе, будто вот-вот начнёт путать слова:
  
  С чёрным вороном и волком
  От Лорана больше толка,
  Сварен ты, чтобы служить,
  Королеве верным быть,
  Ночь пришла - ты всех забыл,
  Королеву полюбил,
  Королева звёздный свет,
  Никого прекрасней нет.

  
  Не спутала. А Королева всё равно была сама не своя, даже забывала вонзать шпоры в бока Лорана. Ни капли его крови не упало на землю, ни одной яблони не вырастет к утру. Шутка ли, искать летящую в воде рыбу, что поднимается с глубины озера раз в три столетия. Вдруг день неверно высчитаешь, вдруг озеро не то... Вдруг поймать не удастся, хотя это уж вряд ли, тут Лоран расстарается, изловит. Ведь тогда Королева расколдует себя, и он будет рядом с ней не только ночами. Хотел бы он сам встретить её днём и узнать, сняв, тем самым, проклятие. Но раз уж не встретил и не узнал, то поможет иначе.
  Озеро, где водилась птица-рыба, не отражало ни звёздного неба, ни бегущего по нему пернатого волка, будто отражать хоть что-нибудь было ниже его достоинства. Может оно и правда, ведь поговаривали, будто озеро это настолько велико, что не имеет дна, а даже небо и то не бездонное. Лорану, впрочем, было всё равно, ему туда не нырять. Он начал снижаться, сбегая к берегу по спирали, и зло зарычал, когда увидел, что кто-то уже сидел у самой кромки воды. Не иначе ещё один охотник до редкого зверя. Лоран оскалился, взрезал лапой воздух так, что от него остались лишь рваные лоскуты. Никому, никому не достанется добыча Королевы!
  Только вот на берегу на раскладном табурете сидел с удочкой и газетой самый обычный рыбак: усатый, в серых портках и тельняшке. Рядом с ним дремал каштановый спаниель и сонно подёргивал кончиком хвоста. Даже и нападать на таких стыдно. Но Королева не терпела в своих планах ни единого изъяна, она плеснула рукой, точно стряхивала с пальцев дождевые капли, и рыбак обернулся полосатым котом. Кот, унюхав рыбу, тут же полез в ведро с уловом, загремел, разбудил спаниеля. Верный пёс кинулся защищать хозяйское добро. Шипение, рык, грохот железа о камни. Кот, раздув хвост, метнулся к осинам, а спаниель умчался следом. Лоран засмеялся бы, да уздечка помешала.
  Королева величественно сошла с его спины на берег и оправила подол прекрасного длинного платья, черноте которого завидовала сама ненависть. И уздечка вторила её красоте:
  
  Королева звёздный свет
  Никого прекрасней нет.

  
  Лоран следил за Королевой, боясь упустить малейший взмах ресниц, и потому был в ярости, когда прямо на морду шлёпнулась развёрнутая газета. Он сбил её лапой на землю и невольно прочёл лид статьи:
  "Вчера из кондитерской фабрики на 8-м авеню похитили сорок килограммов шоколада. Наверное, кому-то было очень грустно и одиноко".
  Какая глупость, будто шоколад может спасти от одиночества. Будто кому-то вообще может быть одиноко настолько. Лоран презрительно шаркнул лапой по газетному развороту. А номер-то старый, наверное ещё с прошлого месяца. Да, тогда ему, и правда, было немного одиноко. Но про сорок килограммов они, конечно, привирают. И вообще, кажется, это был не шоколад, а арманьяк...
  Пока Лоран размышлял, уставившись в чёрные буковки на сероватой бумаге, Королева уже смотала в клубок лунный свет и теперь мастерила из него тонкую золотистую сеть. Какие же у неё изящные чуткие пальцы, такими бы плести не ловчую сеть, а воздушное кружево для платьев фей. Но Королеве нужна была сеть, и она бросила золотое плетение на поверхность озера, укрыв его от берега до берега.
  От ночи осталась лишь треть, пора было торопиться. Королева запустила руку в мешок и набрала полный кулак хлебных крошек. Бросила их на сеть и тревожно замерла. Лоран тоже застыл, глядя на поверхность озера, хранившую гордую неподвижность. Даже не верилось, что под ней есть что-то живое, будто они с Королевой ждали, как из толщи асфальта выпорхнет бабочка. Но она выпорхнула.
  Рябь не дёрнула тёмную воду, та просто расступилась, выпуская своё любимое дитя. Громадную птицу, закованную в сияющую перламутровую чешую, с крыльями нежными и полупрозрачными, точно цветки вьюнка, - такие разорвёт в клочья первый же встречный ветер. Птица устремилась ввысь с тем счастьем, с каким может жаждать полёта лишь существо, грезившее о нём три столетия. Но сеть из лунного света натянулась и охватила скользкое вёрткое тело. Лорану почему то, на одну крошечную секунду, стало жаль птицу-рыбу. Глупая, рванулась бы с силой, пробила золотую вязь, освободилась... Но нет, она потрясла хохлатой головой и принялась выщипывать хлебные крошки длинным острым клювом, сильнее запутываясь в сети.
  И тогда Лоран прыгнул.
  Пролетел до средины озера и когтями, зубами нацелился в шею птицы-рыбы. Глухо скрежетнула чешуя. Лоран заскользил вниз по перламутровой спине. Лунный свет боялся его чёрных лап, и сеть под ним начала расползаться. Птица забила крыльями, выпутываясь из ловушки. Ткнула Лорана клювом. Раз, другой. Чёрные перья посыпались в воду. Лоран и сам едва туда не рухнул - вцепился в птичьи лапы. Птица тряхнула ими, поднялась выше, сбрасывая ошмётки сети с крыльев. Лоран удержался. Она брыкалась и билась, пока волк, намертво вгрызшись, тянул вниз. Ему бы отцепиться, самому прыгнуть в небо, а потом напасть, да клюв проткнул бедро задней лапы, и та болталась, точно чужая. Из прорванного бока сочилась кровь, с каждой каплей забирая силы. Лоран изловчился, подтянулся и прорвал нежное брюхо птицы. Та страшно вскрикнула. Озеро вдруг отразило их обоих, будто разомкнуло веки, чтобы огромным блестящим глазом увидеть, как гибнет его дитя.
  Лоран упёрся тремя лапами в воздух, перехватил обмякшую птицу-рыбу за шею и потащил добычу Королеве. Чтобы бросить к её ногам, чтобы насладиться её похвалой или хотя бы тенью одобрения. Он ведь заслужил, заслужил, хоть и казалось, что тащит к берегу неподъёмный мешок вины.
  - Дурень. Ещё бы немного, и рассвет, - Королева ткнула Лорана в бок мыском туфли-лодочки и принялась спешно потрошить рыбу-птицу.
  Она не забрала ни сверкающую перламутровую чешую, ни отрез тончайших крыльев, лишь вонючие скользкие внутренности. А потом велела Лорану нестись домой. Не хромать, не ползти - нестись. Шпоры и рвущая уголки губ уздечка подкрепили её приказ.
  
    Лоран ввалился в открытое окно своей комнатки вместе с рассветными лучами. Вороньи перья осыпались с него все разом, будто он был чёрным деревом и внезапно наступила осень. Обернувшись маленькими волками, перья разбежались по углам, попрятались под кровать, под шкаф, забились между половицами. А сам Лоран, шатаясь от ран, нанесённых птицей, и от тысячи кровящих ссадин, оставшихся от слетевших перьев, рухнул на кровать. Теперь, с человеческим ртом и без уздечки, он мог бы от души посмеяться над полосатым котом-рыбаком и его кудрявой псиной, но проделка Королевы больше не казалась такой уж смешной. Лучше бы осталась волчья пасть, мог бы хоть завыть.
  На первом этаже, прямо под его комнатой, начал оживать зал ресторана "Старое пианино". Лоран мог поклясться, что слышал звон ложечек о фарфоровые кофейные чашки, даже хруст корочки свежевыпеченного рогалика. Будто кто-то с аппетитом вгрызается в его собственные кости, и золотистые крошки летят на блюдечко и скатерть. Скатерть... Откуда здесь скатерть? Только простыни. Мокрые холодные простыни. Лоран застонал.
  Внизу гремели подносы, кто-то разбил тарелку, ах простите, ах как неловко. Гомон, гомон. Каблуки по паркету вперёд-назад. Маленький дверной колокольчик настоящим взрослым колоколом бьёт в голове. Перевернуться, надо перевернуться. Кровь присохла к простыне, а теперь отрывалась с корочкой, или прямо с мясом. "Молодой человек, вы заняли мой столик".
  А потом скрипнула и хлопнула крышка пианино. Лоран благодарно прикрыл глаза. Сейчас, сейчас, он знал, сейчас будет легче. Сейчас. Чьи-то пальцы извлекли из пианино первые ноты. Осторожные, как прикосновение к шкуре дикого зверя. А за ними лёгкие и свободные, будто инструмент, наконец, узнал музыканта.
  Музыка звучала всё тем же звоном посуды и гомоном посетителей, а ещё немного стуком трамвайных колёс о рельсы. Уютная и настоящая. Такую не сочиняют, не записывают нотами. Её рассказывают случайному попутчику в поезде, перескакивая с одного на другое. Лоран расслабился. Даже боль будто бы перестала ныть над ухом, присмирела. Он лежал, пытаясь представить человека, игравшего на пианино. Наверное, самый обычный, по такому и не скажешь. Или наоборот? Лоран задумался, почему он всё ещё не познакомился с этим пианистом. А потом задремал.
  К вечеру Лоран смог подняться и даже принять душ. Ссадины от слетевших перьев полностью зажили, остались только раны, нанесённые клювом птицы-рыбы, да и то не такие глубокие. Он оделся и, немного припадая на левую ногу, спустился в зал ресторана.
  - Передайте моё почтение Королеве, - шепнул ему старик в клетчатом пиджаке.
  - Пусть Королева сжалится над моей дочерью, - взмолился толстяк с тростью.
  - Не могла бы Королева...
  Лоран слегка кивнул старику, на остальных просителей не глянул. Королева ненавидела людишек. Чуть меньше - тех, что её превозносили. А у Лорана вовсе не было повода их любить. Вообще ими интересоваться. Разве что пианистом...
  Лоран сел за столик поближе к инструменту, сунул в зубы "Житан" и закурил. Курить здесь было нельзя, но никто не смел ему об этом сказать. Вытянув вперёд ноги и выпустив дым изо рта, Лоран обратил взгляд на пианистку. Пианистку, надо же. Совсем девочка, даже платье в мелкий цветочек будто бы мамино - велико в груди. Может, собери она волосы, и смотрелась бы старше, а взъерошенная, с веснушками, сплошь усыпавшими щёки, - дворовая девчонка. И кто только её за инструмент пустил... Лоран усмехнулся, когда пианистка под его неотрывным взглядом заёрзала на стуле.
  Платье, конечно, малость велико, но и в таком видно, что фигурка у девочки ладная. А волосы - густые, тёмные, точно старинная древесина - прятать в причёску жалко. Когда пианистка доиграла, Лоран затушил сигарету и подошёл к ней. Надо же, какие глаза: синие-синие.
  - Знаешь, твоя музыка меня исцелила.
  - Знаю.
  Он облокотился на пианино и, склонив голову набок, продолжил изучать девочку. Хорошо, что она ответила вот так просто. Без страха, без заискиваний. Лоран как-то даже отвык от такого.
  - Может ещё поиграешь? Нога болит.
  - Всё ещё? - удивилась она. - Ты уже должен назвать своё имя и узнать, что меня зовут Мари. Ну ладно, ничего. Меня зовут Мари, Лоран. Конечно, поиграю ещё.
  - Спасибо, Мари.
  Лоран улыбнулся; странная она немного, эта девочка. Бывает такое, что человек странный, и хочется держаться от него подальше, а к её странности хотелось быть поближе.
  Пока Мари играла - играла для него, - Лоран смотрел не на её руки, а на шею, будто не пальцы создавали музыку, а она выходила откуда-то изнутри самой Мари. Лилась по грудной клетке, просачивалась через шею, охваченную синей ленточкой. Наверняка все спрашивают, зачем она. Лоран не спросил.
  - Ты каждый день тут?
  - Да. Ты же помнишь, что каждый день звучит музыка. Только вот меня не помнишь. Я раньше даже думала, что шутишь так. Но ты не шутишь, Лоран.
  - Глупости, я бы не забыл, - Лоран хотел добавить, что уж её бы не забыл точно, но понял, что ему пора. - Знаешь, я, пожалуй, возьму кое-что на память, чтобы уж точно не забыть.
  Мари кивнула, и он наклонился к ней. Близко. Наверное, даже слишком. Мари подняла подбородок и, чуть приоткрыв губы, смотрела в потолок. Лоран мог бы её поцеловать. Разве не поцелуи обычно берут на память в таких случаях? Но их так легко потерять ночью, поэтому Лоран потянул за хвостик синей ленты. Бантик плавно распустился, и ленточка, огладив шею Мари, соскользнула в его ладонь.
  - Вот теперь я тебя точно не забуду.
  
    Бывали вечера, вот как этот например, когда пианино не хотело рассказывать про себя, а хотело рассказывать про Мари. Никто в точности не понимал деталей, кроме него и слепой аккордеонистки, но всё же было как-то не по себе. Мари казалось, что и рассказывать нечего, ведь ничего такого не изменилось, не произошло с ней. Только вот белое перо опустилось когда-то в детскую кроватку и обернулось крошечным волком, но это событие считали особенным все остальные, а не сама Мари.
  Хотя, если задуматься (её пальцы подрожали высокими нотками, пока она задумывалась), в детстве время шло дольше, один год как целая жизнь, а теперь только достанешь летнее платье, как уже приходится переживать из-за того, что на пальто моль проела новые дырочки.
  Когда Мари была маленькой, аккордеонистка ничего не видела, как и сейчас, но играла не на воздухе, а на настоящем инструменте. Она пела на набережной рядом с рестораном, и её голос нёсся вниз по течению реки. Вечером она ставила аккордеон на асфальт, он разбухал, превращался в её мужа, полного, раздувавшего щёки и пыхтевшего раздумчиво: "Пу-пу-пу-у-уф", - будто он был не аккордеоном, а тромбоном. Они приходили в "Старое пианино", ещё не такие старые, как сейчас, и само пианино тоже было не таким старым. Аккордеонистка с мужем не пили, а пели, посетители размахивали руками в такт и хлопали в ладоши, Мари нажимала на клавиши, пытаясь услышать всех разом. Тогда она ещё не научилась играть, и Лоран не спускался в зал. Всем было весело, Мари никто не замечал.
  Вообще-то ей всегда это нравилось. Незаметность - хорошее подспорье, когда сам любишь смотреть, слушать. Какой-нибудь толстячок расслаблял живот, втянутый при других взрослых, слегка презиравших толстячков с животом. Безупречная дама снимала с колен раскрытый томик стихов, и выяснялось, что на подоле её безупречного платья пятно от кофе. Наедине с собой люди прекращали быть чопорными, с облегчением расставались с напускной серьёзностью, и Мари была рада, что может их увидеть такими.
  - А я вот тому рада, что слепа, и никого не вижу. - Мари оборвала игру, обернулась. Аккордеонистка продолжила водить руками по воздуху, начиная собственную мелодию в поддержание разговора. - По крайней мере, я не буду той, кто узнает днём королеву, и не сниму проклятие с этой...
  Волк оглушительно затявкал последнее слово. Аккордеонистка слепо ткнула в сторону кармана на платье Мари и удовлетворённо кивнула:
  - Точно. Вот этой вот.
  - А кто её проклял?
  - Откуда ж мне знать. Все говорят, что прокляли, все говорят, узнаешь днём в соседке королеву - расколдуешь. Только вот кто сказал об этом первый - неизвестно. Может, сама проклятая королева и сказала.
  Они помолчали. Слепая прекратила раздувать меха невидимых воспоминаний о муже, висевших в воздухе, поболтала пустой графин из-под водки. Мари спросила:
  - Может, мне нужно его поцеловать? Я уже всё ему рассказывала, и не раз - не помогает.
  - Оно и к лучшему. Принеси ещё яблочной водки.
  Мари послушалась, хотя по её счёту наступил тот "через раз", когда повариха её замечала. Кухня была окутана паром, и он сгущал запах тухлятины. В глубинах белёсого липкого марева гремели крышки кастрюль, стучал о разделочную доску нож и напевала повариха. Похоже, настроение у неё было восхитительное, и Мари надеялась, что не испортит его.
  На буфете, под полкой с яблочной водкой, обнаружился источник противного запаха - на пекарской бумаге лежали потроха. Мари поколебалась немного, думая, не отравятся ли ими коты, решила, что не отравятся, и вынесла бумагу с потрохами на улицу.
  На яблоне, росшей у выхода, сидел упитанный полосатый кот и таращился вниз, на блестященького спаниеля, таращившегося на него вверх. На других яблонях тоже сидели кошки, но не таращились, а лениво созерцали, делая вид, что совсем не пытаются унизить своим безразличием спаниеля. Мари осуждающе покачала головой и пёс, застеснявшись, потрусил прочь. Она положила пекарскую бумагу с потрохами на землю, все коты, кроме полосатого, спустились с яблонь. Мари обречённо вздохнула, выудила из потрохов что-то, что показалось ей наименее противным, протянула полосатому.
  - На вот. Можешь спокойно бояться на дереве столько, сколько захочешь.
  Кот проглотил угощение и фыркнул.
  - Уж прости, лучше ничего не было.
  Кот фыркнул ещё раз, и Мари заметила, что у него над лопатками заколыхалось что-то полупрозрачное. Сзади зафыркали другие коты, она обернулась и увидела, что у них всех над спинами дрожат неуверенные стрекозьи крылья, по четыре штуки на кота. Крылья разворачивались, твердели, трепетали. Взмах, взмах, и коты один за другим поднялись в воздух. Мари даже немного огорчилась из-за того, что потроха попали на ужин к ним, а не к гостям "Старого пианино". Хотя те, может, и не оценили бы.
  Противный запах из кухни выветрился. За дверью Мари заметила меловую доску с меню, которую сегодня забыли поставить перед рестораном. Названий блюд не было, только фраза: "Пломбир белый и холодный, как снег. Но пломбир сладкий. Когда мы едим пломбир, то думаем, что зимой будет гораздо лучше, чем на самом деле будет зимой. Мы рекомендуем на десерт рогалики с яблочным джемом". Кивнув доске, Мари положила на поднос пару рогаликов, а графин с водкой не взяла. Она уже вышла в зал, когда ей в спину воткнулся вопль поварихи:
  - Куда ты их дела?!
  Вот тут-то все до единого заметили Мари. Она прижалась спиной к стене, отведя руку с подносом в сторону, а повариха, раскрасневшаяся от жара плиты и злости, надвигалась на неё, как неминуемая беда. И беда бы непременно случалась, не глянь вдруг повариха куда-то вглубь зала. Когда она повернулась обратно к Мари, то уже ласково улыбалась.
  - Ах ты, шалунья, - и она потрепала Мари по щеке, больно ущипнув.
  Притихший зал ресторана рассказал, что спустился Лоран. Он разочаровано глянул на пустующую банкетку у пианино, а потом женщина с томиком стихов указала ему на Мари. Повариха принялась оттирать щёки от муки и поправлять передник, будто за те несколько секунд, которые потребовались Лорану, чтобы приблизиться, она могла вытряхнуть из себя годы, проведённые на кухне. И всё равно старалась зря, Лоран её даже не заметил. Будто взглядом взял да и вычеркнул из мира.
  - Знаешь, твоя музыка меня исцелила.
  Мари хотела ответить обычное: "Знаю", - но поперхнулась словом.
  Повариха, искоса поглядывая на Лорана, вытащила из кармана красное яблоко и запихнула в карман Мари, чуть не придавив маленького волка.
  - Вот, скушай на ночь, чтобы видеть хорошие сны.
  Она спешно прошла на кухню, пошаркивая по полу разношенными мокасинами, и Мари ощутила, как спазм в горле прошёл. Она поставила рогалики на стол аккордеонистки, присела на банкетку и как ни в чём не бывало сказала:
  - Знаю.
  
    Сегодняшней ночью Лоран бежал по небу один, так велела Королева. Она нацепила на него уздечку и затянула ремешок так туго, будто решила наказать за все свалившиеся на её голову неудачи. Лоран терпел, заглядывал ей глаза, но вместо двух сияющих звёзд видел лишь злые сморщенные угольки. Может, когда он выполнит приказ, звёзды снова хоть ненадолго разгорятся?
  
  Сварен ты, чтобы служить,
  Королеве верным быть

  
  Внизу показалось трамвайное депо, и Лоран спустился ниже. Какой-то припозднившийся трамвай передним колесом соскребал намалёванное белой краской объявление: "Трамваи не кормить". А потом от эклеров разболится живот, и пассажиры опоздают на работу, не к месту подумал Лоран. Впрочем, ему-то какое дело. Тем более, он как раз заметил каменный двухэтажный домик с покатой крышей. Тот самый, который описывала Королева: снизу ярко-розовый, с кучей магазинчиков, а сверху - облупившийся жёлтый. Окно мансарды оказалось приоткрытым, и тюлевые занавески трепетали снаружи, прихваченные сбежавшим из комнаты ветерком. Лоран прыгнул на подоконник, стараясь быть тише опустившегося на воду пёрышка. И всё бы у него получилось, не скрипни старая рама. Ночь уволокла противный скрип и разбросала, кажется, по всей улице. Всюду в окнах зажёгся свет. Единственной, кто продолжил мирно спать в этом переполохе, была девушка, в чьё окно прыгнул Лоран. Лежала себе на кровати прямо под самым подоконником, выпростав ноги из-под одеяла, и даже не заворочалась. Лоран склонил к ней морду. Девушка та самая: темноволосая, конопатая. От неё пахло спелыми сладкими яблоками и музыкой. Оказалось, что у музыки очень приятный запах. Такой, что его будто бы слышно... А ведь правда слышно. Мелодию юной пластинки, влюблённой в немолодой солидный патефон. Лоран повёл ухом и огляделся: никаких патефонов в комнате, конечно же, не притаилось. Да и откуда? Здесь едва ли мог оказаться даже старенький радиоприёмник. Всю роскошь составляли разноцветные лоскутные половички на полу. А так: кровать, узкий стол да старый скривившийся шкаф с открытыми дверками, сиротливо показывающий единственное платье в цветочек.
  Бывает, мерещится какой-то шорох, но стоит всё оглядеть и понять, что шуршать некому, как сразу становится тихо, но с музыкой это не сработало. Мелодия так и скакала по половицам, перепрыгивая лужицы лунного света, точно пятнашки перемешивала веснушки на щеках спящей, щекотала её ладони... И тут Лоран заметил, что пальцы девушки двигаются в такт музыке, приподнимаются и опускаются, будто под ними клавиатура пианино. Но под ними был лишь застиранный пододеяльник. Зато клавиши, пусть и нарисованные, нашлись на столешнице: смешные, немного неровные, будто их выводил ребёнок, но всё же клавиши. Пальцы девушки никак не могли бы до них дотянуться с кровати, зато дотягивалась их тень, вычерченная лунным светом. Ночами катая Королеву на своей спине, Лоран повстречал немало чудес, но впервые видел чтобы тень пальцев, играя на нарисованном пианино, рождала настоящую музыку. Как же эта девушка играет, когда не спит? Когда под её руками поёт настоящий инструмент? Теперь уж Лорану не узнать. Теперь вообще никому не узнать.
  Перемахнув через кровать, Лоран прихватил спящую за рукав ночнушки, и её кисть дёрнулась фальшивой нотой. Девушка не просыпалась. Не проснулась она и тогда, когда Лоран забросил её себе на спину и выскочил в окно. Только в кармане ночнушки что-то завозилось и зарычало, но это что-то было слишком маленьким, чтобы помешать большому волку.
  
  С чёрным вороном и волком
  От Лорана больше толка,
  Сварен ты, чтобы служить,
  Королеве верным быть,
  Ночь пришла - ты всех забыл,
  Королеву полюбил,
  Королева звёздный свет,
  Никого прекрасней нет.

  
  Лоран поднялся к звёздам, и те осуждающе зашушукались, нарочно подставляя под его лапы колючие бока. Будто им есть какое-то дело до девчонки... Всем известно, что звёзды любят только себя. По крайней мере, так ему говорила Королева. Скоро, скоро, любимая.
  Стоило бы отвезти спящую в тёмный лес, где должны свершаться все тёмные дела, но Лоран приземлился на берегу реки. Девушка сама соскользнула с его спины на облизанный водой песок и, подложив под щёку ладонь, перевернулась на бок. Наверное, ей снилось что-то очень-очень хорошее, раз она не хотела просыпаться. Вот бы и Лорану хоть один такой сон. Интересно, не получится ли его украсть после того, как...
  "Может, ещё поиграешь?" - почему-то подумалось, но едва слова пронеслись в голове, как уздечка впилась в морду.
  
  Королева звёздный свет,
  Никого прекрасней нет.

  
  Королева будет так рада. Лоран перевернул девушку лицом вверх, её веки оставались закрытыми, но под ними должны быть синие глаза. Почему именно синие? Всё равно уже неважно, она их никогда больше не откроет. Лоран оскалился, зарычал.
  На небо набежали тучи, скрыв звёзды, ну и хорошо, нечего им смотреть. И он вырвал из груди девушки сердце.
  Стало так тихо, будто всё время до этого продолжала звучать музыка. Неслышимая, робкая, но непрестанная. А теперь смолкла, и вместо неё зазвучала тишина. Только протяжно завыл маленький волк.
  
  Этим вечером Лоран спускался в ресторан раньше обычного, потому что Королева не загоняла его ночью, но и не совсем уж рано, потому что не играла привычная исцеляющая музыка. Куда же делся пианист, может, заболел? Почему-то Лорана это очень встревожило, хоть он и не помнил, чтобы лично знал музыканта. Надо будет как-нибудь познакомиться...
  У самого входа в зал пожилая женщина шумно ругалась с румяным официантом. Когда тот в очередной, видимо, раз недоуменно пожал плечами, она потребовала дать ей жалобную книгу. Но стоило ему притащить толстую тетрадь, заполненную едва ли на четверть, женщина снова заголосила:
  - Не видишь, я слепая! Пиши...
  И он принялся записывать. Лоран из любопытства заглянул через плечо официанта: "Сегодня повариха не положила крутоны в куриный бульон, зато Королева положила осколки винных бутылок в глаза посетителей, и теперь они не видят правду". Официант будто бы и сам удивился тому, что написал.
  - Что, в самом деле? Вы это сами видели?
  - Конечно, не видела. Я же слепая, идиот! - и женщина вернулась за свой столик к недоеденному супу.
  Лоран тоже направился к столику, который занимал каждый вечер - к тому, что стоял совсем рядом с пианино. Правда теперь, без музыки, он казался самым неудобным столиком во всём ресторане: и стул жесткий, и ноги толком не вытянешь. Но главным неудобством было отсутствие музыки... Или музыканта? Тревога, щекотнувшая ещё на лестнице по пути сюда, теперь трепала лёгкие вместе с сигаретным дымом и таращилась на Лорана из глаз посетителей.
  - Куда делся пианист? - не выдержал он, и весь зал встрепенулся. - Почему его нет сегодня?
  Какой пианист? Какой пианист? Никогда здесь и не было никакого пианиста. Нет, точно никогда не было, я сюда с самого открытия хожу! А пианино? Так оно для виду - старое, дедушкино ещё. Да вы сами гляньте! Старое какое, ещё и расстроено поди. Нет и не было тут никакого пианиста, точно вам говорю. Не было. Никогда.
  Слова кружили над Лораном точно чёрные вороны над одной - белой. Клевали, клевали, пока он и сам не начал думать, что не было. Ни музыки не было, ни музыканта.
  - Был! - Слепая женщина даже не поднялась из-за стола, да и голоса не повышала, просто Лоран услышал. - Была, если уж точнее.
  Была?.. Глаза синие-синие. А ещё на шее что-то... Тоже синее. Или розовое? Но иногда фиолетовое или зелёное. Хотя синее ей большее к лицу.
  Лоран вскочил и кинулся к лестнице. К комнате. Нет-нет, пожалуйста, только пусть там не будет! Пожалуйста. Дёрнул дверку шкафа, там ящик. Рука дважды промахнулась, не смогла ухватить маленькую круглую ручку. Пожалуйста, пусть не...Он рухнул на колени.
  Из ящика, точно серпантин из хлопушки, полетели ленточки. Розовые, зелёные, красные, фиолетовые, жёлтые, оранжевые и синие, синие, синие.
  Лоран хватал их горстями. Как же много... Сжимал в кулаках и чувствовал, как шёлк и его пальцы становятся влажными. Как происходит что-то непоправимое, похожее на оборвавшийся стук сердца.
  Из щелей в полу, из-за шкафа и из-под кровати выглянули чёрные волки. Медленно, будто их пугали яркие цвета ленточек, поползли к Лорану. Он качнулся назад, выставил перед собой руки, вооружённые ленточками. Если Мари нельзя вернуть, можно хоть ещё немного попомнить? Совсем немного...

  С чёрным вороном и волком
  От Лорана больше толка,
  Сварен ты, чтобы служить,
  Королеве верным быть,
  Ночь пришла - ты всех забыл...

  
    - А знаешь, как я украла у ночи звёзды? - Настроение у Королевы было лучше некуда. - Безмозглая ночь, так любит собой любоваться...
  И она принялась в тысячный раз пересказывать Лорану историю о старом колодце и похищенных звёздах. Жаль нельзя забывать её каждый раз, так надоело слушать одно и то же. Но память любит повредничать: когда хочешь что-то забыть - оно упрямо сидит в голове, а другое, очень важное, никак удержать не можешь. Вот и Лоран не мог, а что именно - забыл. Странно это - помнить, что о чём-то не помнишь...
  - ... и спрятала звёзды в карман! - закончила рассказ Королева.
  Она любила похваляться, наверное потому и не оставила звёзды в кармане, а вложила себе в глазницы. Подобно она поступила и с сердцем девушки-пианистки - обвила его золотой спиралью и повесила себе на шею. "Тук-тук, тук-тук" - тревожно билось сердце, будто хотело что-то рассказать Лорану, но он не понимал языка сердец. Может, оно боялось, что скоро увидит свою убитую владелицу? Королева страсть как хотела на неё взглянуть, и велела Лорану лететь к берегу реки.
  Вода ночью всегда кажется чёрной, а сегодня казалась красной. Или не казалась, а правда стала такой, смешавшись с кровью пианистки? Лорану даже почудилось, что река вобрала в себя не только цвет, но и звук. Понесла по течению тихую печальную мелодию. Будто бы знакомую...
  - Ну и где она? - Королева не позволила прислушаться и узнать мотив.
  На берегу лишь ветер перебирал песчинки, кидая в воду самые красивые и блестящие. Девушки не было. Лоран не мог спутать место. Хоть частенько память его и подводила, но та ночь как раз была из тех, что упрямо сидит в голове, как ни старайся забыть. Прямо тут пианистка и лежала, Лоран проскрёб лапой по песку, ещё хранившему запах яблок и музыки. Королева отмахнулась от него, от бесполезного, и, подобрав подол платья, ступила в реку.
  - Где она? - спросила, зачерпнув ладонью воды и сжав руку так, будто держала кого-то за горло. - Ах ты её домой понесла... Вот дрянь!
  Королева выплеснула воду обратно и забралась на спину Лорана. Ну, пошёл! Он прыгнул в ночное небо и полетел над рекой в сторону города.
  Лоран вспомнил нищенскую квартирку пианистки. Река наверняка была очень глупой, раз решила отнести тело в такой дом. Ему самому уж точно не хотелось бы туда вернуться. Разве только музыку послушать... Да, ту самую, что плыла сейчас по реке, подскакивая на камешках и заныривая на глубину. Но в этот раз в музыке не слышалось ничего, кроме грусти. Будто она и хотела бы спеть что-то другое, только никак не могла.
  Лоран мчался за мелодией, на лету так и хотелось клацнуть челюстями, чтобы ухватить её за хвост. Но разве разберёшь, где хвост у красной ленты длинною в целую реку, целый город? Он нашёл только, откуда красная лента вытекала.
  Девушка лежала на гранитной лестнице набережной, спускавшейся от "Старого пианино", к самой реке. Её ноги были по колено в воде, а из разодранной груди, кричавшей в небо, точно распахнутый рот с зубами-рёбрами, текло и текло красное. Вокруг пианистки расселись коты со стрекозьими крыльями, а людей не было. Наверное, и не заметил никто, что внизу лестницы лежит мёртвая девушка и истекает запахом музыки. Лоран кинулся вниз - что-то дёрнуло сильней уздечки. Но Королева осадила его. Больно-больно впились в бока шпоры, а песня уздечки впилась в мысли и терзала, пока не оставила в них ничего, кроме собственных слов. Лоран покорно замер в небе, ведь так желала Королева, которая была прекрасней всех на свете...
  Под левой лопаткой, где когда-то находилась душа, завыли её жалкие остатки, а внизу, рядом с пианисткой, голосом Лорана, звучным, басовитым, завыл крошечный белый волк. Коты не бросились от него врассыпную, наоборот даже подошли поближе, принюхались. Один из них, откормленный и полосатый, взял волка за холку, поднял вверх и, взмахнув стрекозьими крыльями, поднялся сам. Следом зазвенели крыльями остальные коты и полетели к Лорану и Королеве, кружившим над "Старым пианино". Королева рассмеялась при их виде презрительным смехом злодея, и Лоран подумал, что она этот смех долго репетировала одна перед зеркалом.
  - Брысь отсюда, мерзкие твари!
  Королева сопроводила слова взмахом руки, и с кончиков её пальцев посыпался огонь. Коты - ловкие животные, они могут увернуться от брошенного хозяином тапка, от зубов спаниеля, но только на земле, где им привычно маневрировать, используя лапы и хвост. А вот стрекозьи крылья им бы ещё осваивать и осваивать, если б те остались. Огонь сжёг их до основания, в воздухе взорвался едкий запах палёной шерсти. Хорошо, что крылья потеряли коты - те, кто всегда приземляется на лапы. Оказавшись на крыше ресторана, они разбежались кто куда, затаились по углам, прижав уши, и Королева восторжествовала, точно победила целую армию до зубов вооружённых рыцарей. Но прежде, чем упасть, полосатый кот успел долететь до Лорана и разжать зубы, позволяя белому волку затеряться среди чёрных перьев.
  Сначала было больно, так жжётся правда. Но потом, когда белое перо перестало грызть кожу и легло к остальным, Лоран вскинул морду. Уздечка беззубо завизжала песню, вновь и вновь кусая его до крови заклятыми словами. Но их сила иссякла, и Лоран взвился на дыбы.
  Королева хотела вцепиться в загривок, запустить пятерню в чёрные перья, но те плотно легли к шкуре, и пальцы скользнули как по стеклу. Она упала. Чёрная и тяжёлая, полетела к камням набережной. Тук-тук, тук-тук, испугалось сердце. Сердце Мари! Лоран метнулся следом вниз, зубами сорвал кулон с шеи Королевы. И та намертво схватилась за уздечку. Сцепленные, точно звенья цепи, они, кружась, помчались вниз. Лоран ударил лапами воздух, замедляя падение. Разобьётся он - разобьётся сердце. У самой земли он рванулся, и уздечка лопнула. Осталась в руках Королевы. Лоран приземлился на лапы, Королева - на спину. Лоран бросился к Мари, Королева осталась лежать.
  - Сыграй... Сыграй мне ещё? - и он вложил сердце в раскрытые, точно тянущиеся в просьбе руки, рёбра Мари.
  Сердце замерло на мгновение, удивившись, что снова оказалось там, где должно быть, а потом сказало осторожно: "Тук"... Края распахнутой груди сомкнулись, срослись, Мари открыла глаза.
  - Сыграю. Только попозже. Не забудешь прийти послушать?
  - Теперь не забуду.
  - Это мы ещё посмотрим! - раздался у них за спинами ядовитый голос Королевы.
  Она спускалась по ступеням, шатаясь, величественная и пугающая в своём чёрном платье с длинным шлейфом и антрацитовой короне. Королева проделывала руками сложные пасы, и её глаза-звёзды разгорались всё ярче, превращая ночь в пылающий белый день.
  - Ты же повариха, - неуверенно сказала Мари. - Наша повариха из "Старого пианино".
  - Как ты сме...
  Королева вскрикнула. Её талию обвили завязки передника, заляпанного оливковым маслом и мукой, лодочки из чёрной крокодиловой кожи превратились в стоптанные мокасины. Королева плотно закрыла ладонями глаза, но не смогла удержать украденные звёзды. Они взлетели в небо и заняли свои места. Их свет упал на каждый камень, каждую травинку, забрался в окна, заплясал на коже жителей города.
  - Лес в той стороне.
  Лоран вздрогнул, оглянулся на Мари. Она указывала рукой в сторону городской окраины чёрному ворону и волку. Лоран проводил их взглядом без сожаления. Хватит с него волшебства, пора жить человеческой жизнью. Жизнью, полной музыки и Мари.
  - Ненавижу вас, - прорыдала повариха, вытирая слёзы, лившиеся из самых обычных карих глаз.
  - Не надо так говорить, иначе мьсе Жюль уволит вас, мадам, - совершенно серьёзно посоветовала Мари.
  Повариха бы может ещё что ответила вредное, но её слова заглушил нарастающий со всех сторон шум. Шум накатывал волнами, накрывая весь город. Захлопали ставни, распахнулись двери подъездов, раздались удивлённые и ликующие возгласы. Сонные люди в пижамах и тапочках высовывались из раскрытых окон, выходили на мостовую и обращали лица к небу, любуясь звёздами.
  - Это Кассиопея! - восклицал кто-то.
  - Полно вам, Гончие псы! - возражали ему.
  - Тут и позабыть немудрено, - шутливый ответ и смех, бесстрашный и свободный.
  Мимо Лорана и Мари проплыли звуки аккордеона, радостный лай спаниеля, слова рыбака, начавшего рассказ о своих невероятных превращениях. Они не пошли со всеми. Мари взяла Лорана за руку, и они направились к опустевшему ресторану, к старому пианино, ждавшему пианистку и её слушателя.
  - Теперь долго и счастливо? - спросила Мари. - Долго и счастливо.

0c2aacfb7e252d299b0ca85d8a9635e3.jpeg

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ
Ну, и наконец, 1 октября -  Международный день улыбки
Рэй Брэдбери
Улыбка

На главной площади очередь установилась еще в пять часов, когда за выбеленными инеем полями пели далекие петухи и нигде не было огней. Тогда вокруг, среди разбитых зданий, клочьями висел туман, но теперь, в семь утра, рассвело, и он начал таять. Вдоль дороги по-двое, по-трое подстраивались к очереди еще люди, которых приманил в город праздник и базарный день.
Мальчишка стоял сразу за двумя мужчинами, которые громко разговаривали между собой, и в чистом холодном воздухе звук голосов казался вдвое громче.
Мальчишка притопывал на месте и дул на свои красные, в цыпках, руки, поглядывая то на грязную, из грубой мешковины, одежду соседей, то на длинный ряд мужчин и женщин впереди.
- Слышь, парень, ты-то что здесь делаешь в такую рань? - сказал человек за его спиной.
- Это мое место, я тут очередь занял, - ответил мальчик
- Бежал бы ты, мальчик, отсюда, уступил бы свое место тому, кто знает в этом толк!
- Оставь в покое парня, - вмешался, резко обернувшись, один из мужчин, стоящих впереди.
- Я же пошутил. - Задний положил руку на голову мальчишки. Мальчик угрюмо стряхнул ее. -  Просто подумал, чудно это - ребенок, такая рань а он не спит.
- Этот парень знает толк в искусстве, ясно? - сказал заступник, его фамилия была Григсби.-  Тебя как звать-то, малец?
- Том.
- Наш Том, уж он плюнет что надо, в самую точку-верно. Том?
- Точно!
Смех покатился по шеренге людей.
Впереди кто-то продавал горячий кофе в треснувших чашках. Поглядев туда. Том увидел маленький жаркий костер и бурлящее варево в ржавой кастрюле. Это был не настоящий кофе. Его заварили из каких-то ягод, собранных на лугах за городом, и продавали по пенни чашка, согреть желудок, но мало кто покупал, мало кому это было по карману.
Том устремил взгляд туда, где очередь пропадала за разваленной взрывом каменной стеной.
- Говорят, она улыбается, - сказал мальчик.
- Ага, улыбается, - ответил Григсби.
- Говорят, она сделана из краски и холста.
- Точно. Потому-то и сдается мне, что она не подлинная. Та, настоящая, - я слышал - была на доске нарисована, в незапамятные времена.
- Говорят, ей четыреста лет.
- Если не больше. Коли. уж на то пошло, никому не известно, какой сейчас год.
- Две тысячи шестьдесят первый!
- Верно, так говорят, парень, говорят. Брешут. А может, трехтысячный! Или пятитысячный! Почем мы можем знать? Сколько времени одна сплошная катавасия была... И достались нам только рожки да ножки.
Они шаркали ногами, медленно продвигаясь вперед по холодным камням мостовой.
- Скоро мы ее увидим? - уныло протянул Том.
- Еще несколько минут, не больше. Они огородили ее, повесили на четырех латунных столбиках бархатную веревку, все честь по чести, чтобы люди не подходили слишком близко. И учти, Том, никаких камней, они запретили бросать в нее камни.
- Ладно, сэр,
Солнце поднималось все выше по небосводу, неся тепло, и мужчины сбросили с себя измазанные дерюги и грязные шляпы.
- А зачем мы все тут собрались? - спросил, подумав, Том. - Почему мы должны плевать?
Григсби и не взглянул на него, он смотрел на солнце, соображая, который час.

- Э, Том, причин уйма. - Он рассеянно протянул руку к карману, которого уже давно не было, за несуществующей сигаретой. Том видел это движение миллион раз. - Тут все дело в ненависти, ненависти ко всему, что связано с Прошлым. Ответь-ка ты мне, как мы дошли до такого состояния? Города - труды развалин, дороги от бомбежек - словно пила, вверх-вниз, поля по ночам светятся, радиоактивные... Вот и скажи, Том, что это, если не последняя подлость?
- Да, сэр, конечно.
- То-то и оно... Человек ненавидит то, что его сгубило, что ему жизнь поломало. Так уж он устроен. Неразумно, может быть но такова человеческая природа.
- А если хоть кто-нибудь или что-нибудь, чего бы мы не ненавидели? - сказал Том.
- Во-во! А все эта орава идиотов, которая заправляла миром в Прошлом! Вот и стоим здесь с самого утра, кишки подвело, стучим от холода зубами - ядовитые троглодиты, ни покурить, ни выпить, никакой тебе утехи, кроме этих наших праздников. Том. Наших праздников...
Том мысленно перебрал праздники, в которых участвовал за последние годы. Вспомнил, как рвали и жгли книги на площади, и все смеялись, точно пьяные. А праздник науки месяц тому назад, когда притащили в город последний автомобиль, потом бросили жребий, и счастливчики могли по одному разу долбануть машину кувалдой!..
- Помню ли я, Том? Помню ли? Да ведь я же разбил переднее стекло - стекло, слышишь? господи, звук-то какой был, прелесть! Тррахх!
Том и впрямь словно услышал, как стекло рассыпается сверкающими осколками.
- А Биллу Гендерсону досталось мотор раздолбать. Эх, и лихо же он это сработал, прямо мастерски. Бамм! Но лучше всего, - продолжал вспоминать Григсби, - было в тот раз, когда громили завод, который еще пытался выпускать самолеты. И отвели же мы душеньку! А потом нашли типографию и склад боеприпасов-и взорвали их вместе! Представляешь себе. Том? 
Том подумал.
- Ага
Полдень. Запахи разрушенного города отравляли жаркий воздух, что-то копошилось среди обломков зданий. .
- Сэр, это больше никогда не вернется?
- Что - цивилизация? А кому она нужна? Во всяком случае не мне!
- А я так готов ее терпеть, - сказал один из очереди. - Не все, конечно, но были и в ней свои хорошие стороны...
- Чего зря болтать-то! - крикнул Григсби. - Всё равно впустую.
- Э, - упорствовал один из очереди, - не торопитесь. - Вот увидите: еще появится башковитый человек, который ее подлатает. Попомните мои слова. Человек с душой.
- Не будет того, сказал - Григсби.
- А я говорю, появится. Человек, у которого душа лежит к красивому. Он вернет нам - нет, не старую, а, так сказать, ограниченную цивилизацию, такую, чтобы мы могли жить мирно.
- Не успеешь и глазом моргнуть, как опять война!
- Почему же? Может, на этот раз все будет иначе. Наконец и они вступили на главную площадь. Одновременно в город въехал верховой; держа в руке листок бумаги, Огороженное пространство было в самом центре площади. Том, Григсби и все остальные, копя слюну, подвигались вперед - шли, изготовившись, предвкушая, с расширившимися зрачками. Сердце Тома билось часто-часто, и земля жгла его босые пятки.
- Ну, Том, сейчас наша очередь, не зевай! - По углам огороженной площадки стояло четверо полицейских - четверо мужчин с желтым шнурком на запястьях, знаком их власти над остальными. Они должны были следить за тем, чтобы не бросали камней.
- Это для того, - уже напоследок объяснил Григсби, - чтобы каждому досталось плюнуть по разку, понял, Том? Ну, давай!
Том замер перед картиной, глядя на нее.
- Ну, плюй же!
У мальчишки пересохло во рту.
- Том, давай! Живее!
- Но, - медленно произнес Том, - она же красивая!
- Ладно, я плюну за тебя!
Плевок Григсби блеснул в лучах солнца. Женщина на картине улыбалась таинственно-печально, и Том, отвечая на ее взгляд, чувствовал, как колотится его сердце, а в ушах будто звучала музыка.
- Она красивая, - повторил он.
- Иди уж, пока полиция...
- Внимание!
Очередь притихла. Только что они бранили Тома - стал как пень! - а теперь все повернулись к верховому.
- Как ее звать, сэр? - тихо спросил Том.
- Картину-то? Кажется, "Мона Лиза"... Точно: "Мона Лиза".
- Слушайте объявлени- сказал верховой. - Власти постановили, что сегодня в полдень портрет на площади будет передан в руки здешних жителей, дабы они могли принять участие в уничтожении...
Том и ахнуть не успел, как толпа, крича, толкаясь, мечась, понесла его к картине. Резкий звук рвущегося холста... Полицейские бросились наутек. Толпа выла, и руки клевали портрет, словно голодные птицы. Том почувствовал, как его буквально швырнули сквозь разбитую раму. Слепо подражая остальным, он вытянул руку, схватил клочок лоснящегося холста, дернул и упал, а толчки и пинки вышибли его из толпы на волю. Весь в ссадинах, одежда разорвана, он смотрел, как старухи жевали куски холста, как мужчины разламывали раму, поддавали ногой жесткие лоскуты, рвали их в мелкие-мелкие клочья.
Один Том стоял притихший в стороне от этой свистопляски. Он глянул на свою руку. Она судорожно притиснула к груди кусок холста, пряча его.
- Эй, Том, ты что же! - крикнул Григсби. Не говоря ни слова, всхлипывая. Том побежал прочь. За город, на испещренную воронками дорогу, через поле, через мелкую речушку, он бежал и бежал, не оглядываясь, и сжатая в кулак рука была спрятана под куртку.
На закате он достиг маленькой деревушки и пробежал через нее. В девять часов он был у разбитого здания фермы. За ней, в том, что осталось от силосной башни, под навесом, его встретили звуки, которые сказали ему, что семья спит - спит мать, отец, брат. Тихонько, молча, он скользнул в узкую дверь и лег, часто дыша.
- Том? - раздался во мраке голос матери.
- Да.
- Где ты болтался? - рявкнул отец. - Погоди, вот я тебе утром всыплю...
Кто-то пнул его ногой. Его собственный брат, которому пришлось сегодня в одиночку трудиться на их огороде.
- Ложись! - негромко прикрикнула на него мать.
Еще пинок.
Том дышал уже ровнее. Кругом царила тишина. Рука его была плотно-плотно прижата к груди. Полчаса лежал он так, зажмурив глаза.
Потом ощутил что-то: холодный белый свет. Высоко в небе плыла луна, и маленький квадратик света полз по телу Тома. Только теперь его рука ослабила хватку. Тихо, осторожно, прислушиваясь к движениям спящих, Том поднял ее. Он помедлил, глубоко-глубоко вздохнул, потом, весь ожидание, разжал пальцы и разгладил клочок закрашенного холста.
Мир спал, освещённый луной.
А на его ладони лежала Улыбка.
Он смотрел на нее в белом свете, который падал с полуночного неба. И тихо повторял про себя, снова и снова: "Улыбка, чудесная улыбка..."
Час спустя он все еще видел ее, даже после того как осторожно сложил ее и спрятал. Он закрыл глаза, и снова во мраке перед ним - Улыбка. Ласковая, добрая, она была Там и тогда, когда он уснул, а мир был объят безмолвием, и луна плыла в холодном небе сперва вверх, потом вниз, навстречу утру.

Mona_Lisa.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРОШЕДШЕМУ ПРАЗДНИКУ
5 октября -  Всемирный день учителя
 Юрий Яковлев 
Учитель
 
Говорят, наступает время, когда Учитель становится не нужен. Он научил, чему мог научить, и — поезд отправился дальше, а Учитель остался один на пустой платформе. И если высунуться из окна, то долго еще будешь видеть маленькую, одинокую фигурку человека, провожающего поезд. Потом поезд превратится в точку, замрет железный стук колес, а он все будет стоять. И ему мучительно захочется остановить поезд, вернуть его, ведь с этим поездом навсегда уходит частица его самого, самая дорогая частица. А потом, когда вопреки его желанию поезд скроется и как бы растворится в тумане, сольется с полями и рощами, Учитель оглянется и с удивлением увидит, что платформа полна ребят. Они нетерпеливо переступают с ноги на ногу, дышат в затылок друг другу, толкают соседей — ждут своей очереди. И в их глазах написано: «Поторопись, Учитель, мы ждем тебя! Ты наш, и мы тебя ни с кем не желаем делить. Идем же, Учитель!»
 И тогда Учитель сразу забудет об ушедшем поезде и о пустой платформе. Да никакой платформы и не было. Черная доска, как инеем, покрыта пыльцой мела. На окнах цветы примулы. На стене портрет академика Павлова…
У нашего Учителя были розовые уши, словно он только что пришел с мороза. Даже летом он тер их попеременно ладонью. Глаза у него подвижные, живые — два синих кружочка. На уроке они превращались в два маленьких экрана. В глазах Учителя извергались вулканы, сползали ледники и обрушивались дожди… из лягушек.
Я хорошо помню, как Учитель вошел в класс, энергично потер ладонью розовое ухо и с порога объявил:
— Вчера в Новой Каледонии выпал дождь из лягушек.
Класс подпрыгнул и громко рассмеялся.
— Лягушкам было не до смеха, — совершенно серьезно сказал Учитель. Сильный ураган оторвал их от родного болота и со страшной скоростью понес над океаном. Беспомощно расставив перепончатые лапки, лягушки летели, как птицы. И, вероятно, жалобно квакали. Не думаю, чтобы им нравилось лететь. Потом ветер неожиданно ослаб, и лягушки вместе с потоками дождя стали падать на землю.
Мы посмотрели в глаза Учителю, и увидели себя с раскрытыми зонтиками, и почувствовали, как лягушки упруго плюхались на купола зонтиков. Девочки даже взвизгнули.
Однажды Учитель подошел ко мне, положил на плечо руку и сказал:
— У каждого из нас есть вечный двигатель. У тебя, например.
Ребята удивленно переглянулись, а я уставился в два синих экрана, ища в них ответа. Глаза Учителя загадочно светились.
— У меня нет… вечного двигателя, — сказал я.
— Есть.
Я задумался. Я перебирал в памяти все, что было у меня «движущего», самокат, велосипед, ролики, самолетик с резинкой вместо моторчика. Ничего не двигалось само по себе и тем более вечно.
— Он всегда при тебе. Он и сейчас с тобой! — Учитель как бы играл со мной в «жарко-холодно».
Я пошарил в карманах, заглянул в портфель, но ничего похожего на вечный двигатель не обнаружил.
— Твой вечный двигатель у тебя в груди, — не сводя с меня глаз, сказал Учитель. — Это — твое сердце. Оно бьется день и ночь, зимой и летом. Без отдыха, без перерыва… вечно.
Я невольно приложил руку к груди и почувствовал слабые, мерные толчки своего сердца. В классе стало тихо, все ребята слушали, как работает их вечный двигатель.
Так Учитель постепенно открывал нам неведомый мир, и после его открытий жизнь становилась удивительной, почти сказочной. Обычные вещи он умел повернуть такой неожиданной гранью, что они сразу менялись и обретали новое значение. Но главная его наука ждала меня впереди.
 Однажды в кино у меня произошла странная встреча. Я слонялся по людному фойе в ожидании начала сеанса и вдруг увидел нашу вожатую Аллу высокую, светловолосую, в каплевидных очках. Рядом с ней сидел рослый десятиклассник. Они ели мороженое в вафельных стаканчиках и о чем-то оживленно разговаривали. Сперва я подумал, что обознался, но, когда не поленился и еще раз прошел мимо, сомнения мои развеялись — это были они. Я даже покраснел от возбуждения. Когда все толпой входили в зал, я потерял их из виду. Но потом обнаружил, что они сидят неподалеку от меня. Вместо экрана я смотрел на них. Я увидел, как десятиклассник положил руку на спинку стула, на котором сидела Алла. Но тут свет погас, и мне пришлось прервать мои наблюдения.
 На другой день, пораньше прибежав в класс, я с нескрываемым удовольствием принялся рассказывать ребятам о своем открытии. Я рассказал про мороженое в вафельных стаканчиках и про спинку стула. И мы все очень веселились. Как вдруг я услышал покашливание и оглянулся — в дверях стоял Учитель. Он молча поманил меня пальцем, и мы вместе вышли в коридор.
 — Сейчас ты вернешься в класс, — сказал Учитель, глядя куда-то мимо меня, — и скажешь, что никого не встречал в кино и что все это с мороженым и спинкой стула ты придумал.
— Но ведь я видел их!
— Да, ты видел их, но никому не должен был говорить об этом. Стыдно.
— Разве стыдно говорить правду? — спросил я и с вызовом посмотрел на Учителя.
— Эта правда не принадлежит тебе. Если люди выплеснут всю «правду», какую они знают о других, они захлебнутся. Не всякую правду человек должен знать о другом.
И тут я решил подловить Учителя. Я сказал:
— Значит, лучше соврать!
— Лучше смолчать, — сказал Учитель. — Ты знаешь, что такое чужая тайна? Это тоже правда. Но она принадлежит не всем. В данном случае она не принадлежит тебе. Ты разгласил чужую тайну — все равно что взял чужое. Подло!
Теперь я растерянно смотрел на Учителя и не знал, как ему возразить. А он сказал:
— Иди. И скажи, что ты все это придумал!
— Соврать? — резко спросил я.
— Ты сам пришел к этому. Значит, соврать… во имя правды.
Я уныло поплелся в класс и упавшим голосом объявил, что все это вранье, что никакую Аллу я не встречал, а десятиклассника вообще взял с потолка.
— Трепло! — сказал кто-то. Я проглотил насмешку.
Однажды меня ударил один верзила из старшего класса. Но это было полбеды. Он ударил меня на глазах девочки, которой мне очень хотелось понравиться. Я жестоко страдал. И тогда Учитель подошел ко мне, положил руку на плечо и сказал:
— Ты должен побить его.
— Как побить? — Я вспыхнул от неожиданности.
— Очень просто. Как бьют.
— Но он сильнее меня, — пробормотал я.
— Сильнее тот, кто прав. Кто прав, всегда побеждает, даже если ему при этом достанется… Учти, женщины не любят битых.
После разговора с Учителем я долго не мог решиться. Но однажды превозмог себя и, борясь со страхом, поднялся на этаж, где учился мой обидчик. Я подстерег его у двери и, когда он вразвалочку вышел из класса, очертя голову бросился на него. Я даже сбил его с ног. И пока он, ошеломленный внезапным нападением, еще не успел прийти в себя, я гордо удалился за стены крепости — в свой класс.
Я ничего не сказал девочке, которой хотел понравиться, но она все поняла по моему победоносному взгляду и еще по тому, как у меня от волнения дрожали коленки.
На другой день меня вызвала завуч, которую мы звали Катаклизма.
— Что это за новости? — воскликнула она, едва я переступил порог кабинета. — Кто научил тебя драться?
— Учитель! — с готовностью ответил я.
— Учитель? — От неожиданности завуч даже поднялась со стула. — Ты понимаешь, что говоришь?
— Понимаю, — сказал я и в ту же секунду понял, что не должен был этого говорить.
— То есть не Учитель… а я… сам. Я решил… — Я бормотал что-то несвязное, но было уже поздно.
— А врать тебя тоже научил Учитель? — Катаклизма атаковала меня. Своими жесткими вопросами она загнала меня в угол.
— Да!.. То есть нет…
Я окончательно запутался. И чтобы спасти положение, шагнул вперед и чуть ли не закричал:
— Я сам побил его, потому что он первый побил меня. И я побил его потому, что женщины не любят битых.
— Что-о-о? — Лицо у Катаклизмы вытянулось и пошло пятнами. — Какие женщины?!
Глаза у Катаклизмы стали выпуклыми, и она прошла мимо меня таким решительным солдатским шагом, что паркет заскрипел, как морозный снег.
Прости меня, Учитель! Я предал тебя, но не потому, что сердце у меня черное, просто ты не успел научить меня взвешивать каждое слово. А может быть, умышленно не сделал этого, чтобы сохранить во мне непосредственность — самое прекрасное, что есть в человеке.
 Но Катаклизме не удалось остановить вечный двигатель — сердце моего Учителя. Поезд мчится вперед. И когда бы я ни открыл вагонное окно и, жмурясь от встречного ветра, ни оглянулся назад, — я вижу пустую платформу и маленькую, одинокую фигурку человека, который вложил в меня частицу своего сердца. Он жив! Он задумчиво смотрит мне вслед, словно хочет убедиться, что я мчусь в верном направлении, и, может быть, он до сих пор видит во мне мальчика?.. Гремят колеса, ветер гудит в ушах. И я вижу, как по платформе бегут дети — наступая на пятки друг другу, они спешат к Учителю.
 Мокрый желтый листок березы припечатал свою ладошку к стеклу.
Первое сентября.

Иллюстрация любезно предоставлена Alex Wer Graf

Паровоз.jpeg

СКАЗКА К ПРОШЕДШЕМУ ПРАЗДНИКУ
5 октября -  Международный день врача 
Автор под ником Zod4iy
Самый дорогой подарок 
Взято здесь: https://pikabu.ru/story/samyiy_dorogoy_podarok_3754105

Одноклассник работает хирургом в больнице. Практикует в нескольких частных клиниках и сменами работает в небольшой государственной районной больнице. Как то разговорились с ним в кругу общих друзей, рассказывали случаи связанные с работой практикой и т.д. Плавно перешли к вещам, потом к подаркам, а потом тема зашла о самых дорогих подарках. Кто когда какие получал и т.д. В общем пьяные и веселые.
Очередь дошла до моего одноклассника и он рассказал такую историю:
Было ему тогда 28 лет. Привели к нему на осмотр в государственную больницу девочку лет 6 упала на руку, сильный ушиб. Посмотрел снимок, трещин нет, переломов нет, все ок. Но у девочки врожденный дефект кисти. На снимке видна патология. Осмотрел руку, пальцы немного двигаются, но кисть сама практически не двигается в чуть согнутом состояние. Родители сказали, что им предлагали операцию, но гарантий на результат не давали, денег у них тоже не очень много.
Он молодой хирург, случай для него интересный и смотря на снимок видел, что может он это исправить, говорит прям перед глазами уже в уме прокручивал операцию, что где дробить как собирать и т.п. Попросил родителей провести более подробный осмотр,чтобы привезли девочку к нему когда он будет в частной клинике.
Короче говоря, после нескольких осмотров и посоветовавшись с другими врачами он уже был уверен, что сможет помочь девочке. Договорился с директором клинике. Вызвал родителей с девочкой и сказал им, что операцию сделает бесплатно в клинике 3-5 дней пролежит бесплатно, но потом им нужно будет оплатить физиотерапию для девочки, потому что в их клинике этого не было, но посоветовал им другую клинику, которая сделает все что надо за чисто символическую плату. 
Родители сомневались, и все время спрашивали, а вдруг станет еще хуже и какие есть гарантии:
- Я вам честно скажу – сказал одноклассник – пианисткой и теннисисткой она никогда не станет, но рука станет прямой и даже сможет нормально держать ручку и писать.
Тут голос подала девочка:
- Доктор, а рисовать я смогу? Я очень хочу рисовать.
Мать расплакалась прижав к себе девочку, а отец только опустил глаза и кивнул доктору.
*
- Вот так – сказал мой одноклассник нам с друзьями – а через год я получил самый дорогой подарок, который когда либо мне дарили. Ко мне на работу пришла эта девочка с родителями и подарила рисунок, который она нарисовала специально для меня. 

И он показал нам на телефоне фотографию детского рисунка, огромный разноцветный цветок не открытый биологами, а внизу корявым детским почерком печатными буквами написано «Спасибо доктор!».

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ
10 октября - Всемирный день психического здоровья 
Екатерина Керсипова
Притча об истинной любви

Это было напряженное утро. Примерно в 8:30 утра, в больницу обратился пожилой джентльмен с просьбой снять швы с его большого пальца. Он заявил, что ему назначили встречу на 9:00 утра, но он очень спешил, поэтому пришел пораньше.
Медсестра сделала соответствующие записи и попросила его занять место, зная, что пройдет больше часа, прежде чем кто-то сможет его осмотреть. Она видела, как он смотрел на часы, и решила, так как была не занята другими пациентами, то могла принять его. Его рана хорошо зажила, поэтому она переговорила с одним из врачей, достала необходимые предметы для снятия швов и принялась за его рану. Затем завязался разговор.
Женщина спросила его, почему он пришел в больницу раньше, хотя ему было назначено на другое время. Джентльмен сказал, что ему нужно было пойти в дом престарелых, чтобы позавтракать с женой.
Затем медсестра спросила о ее здоровье. Он сказал ей, что она была там некоторое время и что она была жертвой болезни Альцгеймера. Когда они поговорили, и медсестра закончила обрабатывать его рану, она спросила, будет ли жена беспокоиться, если он немного опоздает. Он ответил, что она больше не знает, кто он, что она не узнает его уже пять лет.
Женщина была удивлена и спросила его. «И вы все еще завтракаете с ней каждое утро, хотя она не помнит, кто вы?»
Он улыбнулся, когда похлопал меня по руке и сказал: «Она меня не помнит, но я все еще помню, кто она».

i-2172.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ
14 октября — Покров
Снег
(из книги А.В. Митяева "Шесть Иванов - шесть капитанов")
  
Нынче зима снежная. Сугробов намело — заборы еле видно! Люди, как проснутся утром, берут лопаты и начи­нают чистить дорожки: к колодцам, к сараям, к большой дороге, что идёт вдоль деревни.
А эту дорогу чистит бульдозер. Он похож на огромный рубанок. Рубанком строгают доски, чтобы были ровные, а бульдозер делает ровной дорогу. У него мотор гудит, гусеницы тарахтят, дым вылетает из трубы. Трясётся буль­дозер от напряжения: тяжело толкать перед собой гору снега. Всё равно толкает. Обратно едет быстро, весело — будто радуется, как гладко дорогу выстрогал.
А снег всё идёт и идёт.
Когда ветра нет, снежинки опускаются на землю не­торопливо, без толкотни. Но чуть дунет ветер — закру­жатся, забегают, будто начинается у них игра в догонялки.
Ветер дует всё сильнее, гудит в проводах — и снежинки несутся над землёй, никак не могут опуститься. Из тучи снежинка выпала над дальним городом Переславлем, до Горок долетела, а всё нет остановки. Остановка будет у леса. Ударится ветер об лес и затихнет. И снежинка упа­дёт. Поэтому-то на опушке сугробы самые глубокие. Вы­ходила из леса лосиха, по самое брюхо провалилась.
С морозами кончил снег падать. На небе солнце жёл­тым кружком. На солнце смотреть больно, а на снег ещё больнее: слёзы застилают глаза — так искрится белое поле. И тишина кругом... Такая тишина, что слышно, как шуршит что-то в студёном воздухе. Что же это шуршит? Даже буд­то звенит...
Встал против солнца, присмотрелся и увидел: опу­скается на поле из поднебесья легчайшая сеть, её хрустальные колечки шуршат и звенят.
Над полем летели синицы. Попали в сеть. А сеть не опасная: пронеслись птицы сквозь неё, даже не испугались.
Потом я узнал, что показались мне сетью крошечные снежинки. Они не в туче родятся, а просто в морозном воздухе и сыплются оттуда.
Ещё узнал, что учёные разглядывали в микроскоп пять тысяч снежинок и не нашли одинаковых.
На лопате, когда человек дорожку чистит, и в горе перед бульдозером, и в том сугробе, по которому лосиха лезла, лежат миллиарды снежинок. А нет в этих миллиар­дах хотя бы двух одинаковых. Вот он какой, снег!

 

551408_262380107246518_677006596_n.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРОШЕДШЕМУ ПРАЗДНИКУ
16 октября -  Всемирный день продовольствия
Аркадий Аверченко
Мудрый судья
  
   - Человек! - сказал Вывихов. - Что у вас есть здесь такое, чтобы можно было съесть?
   - Пожалуйте. Вот карточка.
   - Ага! Это у вас такая карточка? Любопытно, любопытно. Для чего же она?
   - Да помилуйте-с! Кто какое блюдо хочет съесть - он тут найдет и закажет.
   - Прекрасно! Предусмотрительно! Колоссальное удобство! Это вот что такое? Гм!.. Крестьянский суп?
   - Да-с.
   - Неужели крестьянский суп?
   - А как же. У нас всякие такие блюда есть. Уж что гость выберет -- то мы и подадим.
   - Суп? Крестьянский суп? Настоящий?
   - Как же-с. Повар готовит. Они знают-с.
   Вывихов обратился к старику, сидевшему за другим столиком.
   - Вот-с... Мы, русские, совершенно не знаем России. Вы думаете, ее кто-нибудь изучает? Как же! Дожидайтесь. Наверно, кто-нибудь, если и увидит в карточке "крестьянский суп", сейчас же закрутит носом. "Фуй, - скажет, - я ем только деликатные блюда, а такой неделикатности и в рот не возьму". А что ест полтораста миллионов русского народа - то ему и неинтересно. Он, видите ли, разные котлеты-матлеты кушает. А вот же, (Слово удалено системой) возьми, я требую себе крестьянский суп! Посмотрим, что наша серая святая скотинка кушает. Человек! Одну миску крестьянского супа!
  
* * *

   - Это что т-такое?
   - Суп-с.
   - Суп? Какой?
   - Крестьянский.
   - Да? А это что такое?
   - Говядина-с.
   - А это?
   - Картофель, капуста, лавровый лист для запаху.
   - И это крестьянский суп?
   - Так точно-с.
   - Тот суп, что едят крестьяне?
   Лакей вытер салфеткой потный лоб и, с беспокойством озираясь, сказал:
   - Я вам лучше метрдотеля позову.
   - Позови мне черта печеного! Пусть он мне объяснит, кто из вас жулик.
   - Виноват... - сказал пришедший на шум метрдотель. - Муха?
   - Что такое -- муха?
   - Они теперь, знаете, по летнему времени... того...
   - Нет-с, не муха! Это что за кушанье?
   - Крестьянский суп. Обыкновенный-с.
   - Да? А что, если я сейчас трахну вас этой тарелкой по голове и стану уверять, что это обыкновенный крестьянский поцелуй.
   - Помилуйте... То - кушанье, а то - драка.
   - Ах вы мошенники!!
   - Попрошу вас, господин, не выражаться.
   - Не выражаться? К вам ежедневно ходит тысяча человек, и, если все они попробуют ваш крестьянский суп, - что они скажут? Что в России все обстоит благополучно, никаких недородов нет и крестьяне благоденствуют... Да? Попросите полицию. Протокол! Я вам покажу... Ты у меня в тюрьме насидишься!
  
* * *
  
   - Помилуйте, господин судья, пришли тихо, смирно, а потом раскричались. Суп, видишь ты, им слишком хорош показался!
   - То есть плох!
   - Нет-с, хорош! "Почему, - говорит, - мясо да капуста, крестьяне, - говорит, - так не едят".
   - В самом деле, почему вы подняли историю?
   - Обман публики, помилуйте! Крестьянский суп? Хорошо-с. А ну-ка дайте мне оный, хочу этнографию и крестьянский быт изучать. "Извольте-с!" Что т-такое? Да они еще туда для вкусу одеколона налили!
   - Помиритесь!
   - Чего-с? Не желаю!
   - А чего же вы желаете?
   - Я желаю, господин мировой судья, чтобы вся Россия знала, какой-такой крестьянский суп Россия ест!
   - Прошу встать! По указу и так далее - мещанин Вывихов за скандал в публичном месте и за оскорбление словами метрдотеля ресторана "Петербург" приговаривается к трехдневному аресту. А вы... послушайте... Вы больше этого блюда не указывайте в вашем меню.
   - Да почему, господин судья?
   - Потому что крестьяне такого супа не едят.
   - А какой же суп они едят?
   - Никакой.
   - А что же они едят в таком случае?
   - Что?.. Ничего!

shchi.jpg

СКАЗКА К ПРОШЕДШЕМУ ПРАЗДНИКУ
16 октября, также, День шефа 
А. П. Чехов
Смерть чиновника
  
   В один прекрасный вечер не менее прекрасный экзекутор, Иван Дмитрич Червяков, сидел во втором ряду кресел и глядел в бинокль на "Корневильские колокола". Он глядел и чувствовал себя на верху блаженства. Но вдруг... В рассказах часто встречается это "но вдруг". Авторы правы: жизнь так полна внезапностей! Но вдруг лицо его поморщилось, глаза подкатились, дыхание остановилось... он отвел от глаз бинокль, нагнулся и... апчхи!!! Чихнул, как видите. Чихать никому и нигде не возбраняется. Чихают и мужики, и полицеймейстеры, и иногда даже и тайные советники. Все чихают. Червяков нисколько не сконфузился, утерся платочком и, как вежливый человек, поглядел вокруг себя: не обеспокоил ли он кого-нибудь своим чиханьем? Но тут уж пришлось сконфузиться. Он увидел, что старичок, сидевший впереди него, в первом ряду кресел, старательно вытирал свою лысину и шею перчаткой и бормотал что-то. В старичке Червяков узнал статского генерала Бризжалова, служащего по ведомству путей сообщения.
   "Я его обрызгал! -- подумал Червяков. - Не мой начальник, чужой, но все-таки неловко. Извиниться надо".
   Червяков кашлянул, подался туловищем вперед и зашептал генералу на ухо:
   - Извините, ваше-ство, я вас обрызгал... я нечаянно...
   - Ничего, ничего...
   - Ради бога, извините. Я ведь... я не желал!
   - Ах, сидите, пожалуйста! Дайте слушать!
   Червяков сконфузился, глупо улыбнулся и начал глядеть на сцену. Глядел он, но уж блаженства больше не чувствовал. Его начало помучивать беспокойство. В антракте он подошел к Бризжалову, походил возле него и, поборовши робость, пробормотал:
   - Я вас обрызгал, ваше-ство... Простите... Я ведь... не то чтобы...
   - Ах, полноте... Я уж забыл, а вы всё о том же! - сказал генерал и нетерпеливо шевельнул нижней губой.
   "Забыл, а у самого ехидство в глазах, - подумал Червяков, подозрительно поглядывая на генерала. - И говорить не хочет. Надо бы ему объяснить, что я вовсе не желал... что это закон природы, а то подумает, что я плюнуть хотел. Теперь не подумает, так после подумает!.."
   Придя домой, Червяков рассказал жене о своем невежестве. Жена, как показалось ему, слишком легкомысленно отнеслась к происшедшему; она только испугалась, а потом, когда узнала, что Бризжалов "чужой", успокоилась.
   - А все-таки ты сходи, извинись, - сказала она. - Подумает, что ты себя в публике держать не умеешь!
   - То-то вот и есть! Я извинялся, да он как-то странно... Ни одного слова путного не сказал. Да и некогда было разговаривать.
   На другой день Червяков надел новый вицмундир, подстригся и пошел к Бризжалову объяснить... Войдя в приемную генерала, он увидел там много просителей, а между просителями и самого генерала, который уже начал прием прошений. Опросив несколько просителей, генерал поднял глаза и на Червякова.
   - Вчера в "Аркадии", ежели припомните, ваше-тво, - начал докладывать экзекутор, - я чихнул-с и... нечаянно обрызгал... Изв...
   - Какие пустяки... Бог знает что! Вам что угодно? - обратился генерал к следующему просителю.
   "Говорить не хочет! -- подумал Червяков, бледнея. - Сердится, значит... Нет, этого нельзя так оставить... Я ему объясню..."
   Когда генерал кончил беседу с последним просителем и направился во внутренние апартаменты, Червяков шагнул за ним и забормотал:
   - Ваше-ство! Ежели я осмеливаюсь беспокоить ваше-ство, то именно из чувства, могу сказать, раскаяния!.. Не нарочно, сами изволите знать-с!
   Генерал состроил плаксивое лицо и махнул рукой.
   - Да вы просто смеетесь, милостисдарь! - сказал он, скрываясь за дверью.
   "Какие же тут насмешки? - подумал Червяков. - Вовсе тут нет никаких насмешек! Генерал, а не может понять! Когда так, не стану же я больше извиняться перед этим фанфароном! Чёрт с ним! Напишу ему письмо, а ходить не стану! Ей-богу, не стану!"
   Так думал Червяков, идя домой. Письма генералу он не написал. Думал, думал, и никак не выдумал этого письма. Пришлось на другой день идти самому объяснять.
   - Я вчера приходил беспокоить ваше-ство, - забормотал он, когда генерал поднял на него вопрошающие глаза, - не для того, чтобы смеяться, как вы изволили сказать. Я извинялся за то, что, чихая, брызнул-с... а смеяться я и не думал. Смею ли я смеяться? Ежели мы будем смеяться, так никакого тогда, значит, и уважения к персонам... не будет...
   - Пошел вон!! - гаркнул вдруг посиневший и затрясшийся генерал.
   - Что-с? - спросил шёпотом Червяков, млея от ужаса.
   - Пошел вон!! - повторил генерал, затопав ногами.
   В животе у Червякова что-то оторвалось. Ничего не видя, ничего не слыша, он попятился к двери, вышел на улицу и поплелся... Придя машинально домой, не снимая вицмундира, он лег на диван и... помер.

ntfnh.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРОШЕДШЕМУ ПРАЗДНИКУ
17 октября - Ерофеев день
Н. А. Тэффи
Лешачиха

Это очень страшное слово -- "лешачиха".
   Я его потом, пожалуй, ни разу и не слышала.
   А тогда, в раннем моем детстве, познакомилась я с этим словом в связи с очень таинственной историей, каких больше на свете вовсе не бывает.
   Об этой истории и хочу рассказать.
   В те времена проводили мы всегда лето в Волынской губернии, в имении моей матери.
   Знакомых там у нас было мало, потому что окрестные помещики были все поляки, держались особняком, да и между собою они, кажется, не очень приятельски жили, а все больше друг перед другом "пыжились" -- кто, мол, богаче да кто знатнее.
   Но один из соседей -- старый граф И. изредка к нам заглядывал, так как встречался когда-то с моей матерью на заграничных водах.
   Графа И. помню хорошо.
   Был он огромного роста, худой, с совершенно белыми усами. Был ли он лыс -- не знаю, потому что макушки его, хотя бы он сидел, а я стояла, -- все равно увидеть не могла: мне было в ту пору не больше шести лет.
   Но одна деталь из его внешности врезалась в мою память, потому что уж очень поразила: на мизинце его левой руки -- большой, белой и костлявой -- красовался твердый желтоватый ноготь совершенно невероятной длины. Этот ноготь вызывал много разговоров у нас в детской.
   -- Сколько лет нужно, чтобы вырастить такой ноготь?
   Кто говорил два, кто двадцать, а кто-то даже решил, что не меньше семидесяти, хотя самому-то графу было не больше шестидесяти, так что выходило, что граф моложе своего ногтя на десять лет.
   Брат клятвенно уверял, что может, если захочет, вырастить себе такой ноготь в четыре дня.
   -- Ну так захоти! Ну так захоти! -- хором кричали младшие.
   Но он захотеть не хотел.
   Взрослые тоже говорил о ногте. Говорили, что это было модно в шестидесятых годах.
   Граф был вдовый и у себя никого не принимал, но, проезжая мимо его усадьбы, мы часто любовались красивым старинным домом и чудесным парком с маленьким причудливым прудом.
   Посреди пруда зеленел круглый насыпной островок, соединенный с берегом призрачным цепным мостиком. И вокруг островка волшебно-тихо плавал задумчивый лебедь.
   И никогда ни души не было видно ни в парке, ни около дома. А между тем граф жил не один. С ним была его младшая дочь, тогда еще подросток, лет пятнадцати. Я как-то видела ее в костеле, куда наша гувернантка-католичка иногда брала нас с собой.
   Молодая графиня была довольно красивая, но грубоватая и вся какая-то неладная. Чересчур белое и румяное лицо, чересчур густые брови, чересчур черные, почти синие волосы. Маска.
   Такою представлялась мне злая царица, которая в сказке спрашивала у зеркальца, есть ли на свете "кто милее, кто румяней и белее?".
   Одета она была просто и некрасиво.
   А потом как-то привез ее граф к нам в гости, принаряженную в белое кисейное платье с ярко-синими бантиками, в завитых локонах и белых перчатках. Сидела она все время очень чопорно, рядом с отцом, опустив глаза, и только изредка взглядывала на него с выражением злобным и насмешливым.
   Ну вот, мол, вырядилась и сижу. Ну, еще что выдумаешь?
   На вопросы отвечала "да" и "нет". За обедом ничего не ела.
   Вечером старый граф, переговорив о чем-то очень долго и таинственно с моей матерью, стал прощаться. Дочь его радостно вскочила с места, но он остановил ее:
   -- Ты будешь сегодня здесь ночевать, Ядя. Я хочу, чтобы ты поближе познакомилась со своими новыми подругами.
   Он любезно улыбнулся в сторону моих старших сестер.
   Ядя остановилась, пораженная. Лицо ее стало темно-малиновым, ноздри раздулись, глаза остановились. Она молча смотрела на отца.
   Тот на минутку замялся, видимо очень смутился, а может быть, даже испугался чего-то.
   -- Завтра утром я заеду за тобой, -- сказал он, стараясь не глядеть на нее. И прибавил по-польски: -- Веди себя прилично, чтобы мне не было за тебя стыдно.
   Все вышли на крыльцо провожать графа.
   Как только его коляска, запряженная четверкой цугом, отъехала от подъезда, Ядя, повернувшись спиной к старшим сестрам, быстро схватила за руки меня и пятилетнюю Лену и побежала в сад.
   Я, изрядно испуганная, еле поспевала. Лена спотыкалась, сопела и готовилась зареветь.
   Забежав далеко, в самую чащу сада, она выпустила наши руки и сказала по-французски:
   -- Стойте смирно!
   Схватилась за сук и полезла на дерево.
   Мы смотрели в ужасе, едва дыша.
   Забравшись довольно высоко, она обхватила ствол ногами и стала сползать на землю. Куски кисеи повисли на шершавой коре, посыпались голубые бантики...
   -- Гоп!
   И спрыгнула.
   Вся красная, радостная, злобная, трепала она лохмотья своего платья и говорила:
   -- Ага! Он хочет везти меня в этом платье еще к Мюнчинским -- ну так вот ему! вот ему!
   Потом взглянула на нас, расхохоталась, погрозила пальцем:
   -- Стойте смирно, глупые лягушки! Я голодна.
   Она подошла к вишневому дереву и стала отгрызать от ветки клей. Потом сорвала с липы четыре листка, поплевала на них и налепила нам на щеки.
   -- Теперь идите домой и не смейте снимать, так и спать ложитесь с листочками. Слышите? Лягушки!
   Мы схватились за руки и побежали что было духу, придерживая листочки, чтобы не свалились. Очень уж нас эта странная девочка напугала.
   Дома мы ревели, нянька нас мыла, сестры хохотали. Должно быть действительно вид у нас был дурацкий, испуганный и заплаканный.
   -- Зачем же листочки не бросили?
   -- Да она не ве-ле-е-ела!
   Вскоре пришла из сада и Ядя. Шла гордо, придерживая рукой лохмы своего платья. Ложась спать, раздеваться отказалась, сняла только башмаки и повернулась к стене.
   Мама говорила сестрам:
   -- Не обращайте внимания на ее фокусы. Это она, вероятно, из патриотизма не хочет ни есть, ни разговаривать в русской семье. Совсем дикая девочка, ни одна гувернантка не в силах с ней справиться. Старик надеялся, что она с вами подружится...
   В шесть часов утра прискакал от графа нарочный с письмом, в котором граф умолял простить его за причиненные неприятности и не волноваться, потому что дочь его уже благополучно вернулась домой.
   Кинулись в угловую, где Ядя ночевала: постель пуста, окно настежь. Оказывается, ночью сбежала домой. А ведь до их усадьбы было не меньше десяти верст!
   После завтрака приехал старый И. Очень извинялся и, по-видимому, был страшно расстроен.
   У нас все, конечно, делали вид, что выходка его дочки очень мила и забавна, и просили расцеловать "cette charmante petite sauvage". {"эту маленькую дикарку" (франц.).} Но потом долго возмущались.
   А графа и его буйную девицу не видали мы после этого года четыре и встретились как раз, когда началась дикая история, о которой я, собственно, и хочу рассказать.
   Возвращались мы с какой-то поездки. Ехали через графский лес.
   Лес был густой, совсем дремучий, шумели в нем среди лип, дубов и берез и высокие ели, что в этих краях довольно редко.
   -- Гу-гу-гу! -- закричало из чащи.
   -- У-у-у! -- ответило эхо.
   -- Это что же -- сова? -- спросили мы у кучера. Он, не отвечая, мотнул головой и стегнул лошадей.
   -- Гу-гу-гу!
   -- У-у-у!
   -- Это, верно, разбойники... -- шепнула сестра. -- Или волки...
   Всегда у русских детей какой-то страх в лесу. Такое "гу-гу-гу" где-нибудь на лужайке или на поле не произвело бы никакого впечатления, а в лесу -- страшно. Лес "темный" не только по цвету своему, но и по тайным силам.
   В лесу для детей живет волк. Не тот волк, за которым гоняются охотники, похожий на поджарую собаку с распухшей шеей, а могущественное существо, лесной хозяин, говорящий человеческим голосом, проглатывающий живую бабушку. Узнают о его существовании по сказкам раньше, чем видят на картинках, и поэтому представляется он детскому воображению таким неистовым чудовищем, какого потом за всю жизнь не увидишь на нашей скучной земле.
   Одна крошечная девочка спрашивала у меня:
   -- А как железная дорога ночью ходит? Как же она не боится?
   -- Чего?
   -- А вдруг встретит волка?
   Так вот, это "гу-гу-гу" в темной глубине леса испугало нас. Конечно, мы понимали, что волки тут ни при чем, да и разбойникам, пожалуй, кричать незачем. Но было что-то зловеще-незвериное в этом крике.
   А кучер молчал, и уж только когда мы выехали на луговину, повернулся и сказал:
   -- Лешачиха кричит.
   Мы удивленно переглянулись
   -- Это, верно, здесь так называют какую-нибудь породу сов.
   Но кучер повернулся снова и сказал строго:
   -- Не совиной она породы, а графской. И опять прибавил:
   -- Лешачиха.
   Мы молчали, ничего не понимая, и он заговорил снова:
   -- Графская панночка, грабянка, дочка. Когда старый граф на охоту идет, она ему со всего лесу дичину гонит. Тогда она по-другому кричит. А сегодня, значит, одна гуляет. Нехорошо у них!
   Что нехорошо и почему она кричит -- ничего мы не разобрали, а стало как-то жутко.
   -- Это что же -- та самая дикая Ядя, которая у нас ночевала?
   -- Очевидно, она. Чего же она кричит?
   Рассказали дома необычайное это событие. Старая ключница засмеялась.
   -- Ага! Лешачиху слышали! Наша Гапка работала у них на огороде, пошла на пруд с ведром. Стала воду черпать, а за кустом кто-то, слышно, плещет. Взглянула -- а это панночка купается, и вся она до пояса в шерсти, как собака. Гапка как крикнет и ведро упустила. А Лешачиха прыг в воду да и сгинула. Видно, на самое дно ушла.
   Разыскали Гапку. Она как будто была испугана, что мы все знаем. Отвечала сбивчиво. Верно, все наврала, а теперь не знала, как и быть.
   Ввиду всего этого стали много говорить о дикой графине. Местные люди рассказывали, что она болезненно любила своего отца, а он ее не очень. Должно быть, стыдился, что она такая неладная...
   А вскоре объявился у нас и сам граф.
   Приехал в своей коляске на четверке цугом и привез целых двух дочек: Ядю и другую, старшую, Элеонору, о которой мы и не знали. Воспитывалась она, оказывается, в Швейцарии, потому что с детства была туберкулезная и дома держать ее было нельзя.
   Эта другая дочка была совсем другого ладу. Очень тоненькая, бледная, сутулая, в пепельных локонах, лицом похожая на графа, манерами тонная, одетая по-заграничному.
   Наша Ядя явилась в каком-то диком платье из скверного желтого шелка, очевидно, работы местечковой портнихи. За эти четыре года разрослась она в дюжую девку, брови у нее соединились в прямую черту и на верхней губе зачернелись усики.
   Граф, видимо, гордился своей старшей. Звал ее ласково "Нюня", смотрел на нее любовно, даже как-то кокетливо. Рассказывал, как он ожил с ее приездом, что целые дни они вместе читают, гуляют и что больше он ее от себя уже не отпустит.
   Ядя сидела мрачная и очень беспокойная. Краснела пятнами, молчала и только перебивала, когда сестра ее хотела что-нибудь сказать.
   Мне эта "Нюня" не особенно понравилась. Было в ней что-то фальшивое, и уж очень ясно показывала она свое презрение к младшей сестре. Мне было как-то жалко бедную Лешачиху.
   Я сидела тихо, пряталась за спинку кресла и глаз с нее не сводила. Все думала, как она так гукает в черном лесу, как зверей загоняет. Страшная она была для меня до того, что прямо сердце колотилось, а вот вместе с тем и жалко ее. Точно какой-то страшенный зверь, подстреленный, корчится.
   На нее в гостиной мало обращали внимания. Может быть, даже считали, что тактичнее не замечать ее угловатых манер и вульгарного платья. Да и вступить с ней в беседу было трудновато. Ну как заговоришь в светском тоне с усатой девицей, которая, как леший, по лесу шатается и людей пугает.
   И все занялись Нюней, ахали, какая Нюня очаровательная и, главное, как она похожа на отца.
   И вдруг Лешачиха вскочила и закричала:
   -- Неправда! Она совсем не похожа. Она горбатая, а мы с папой прямые и здоровые.
   Она быстро ухватила рукой локоны сестры, приподняла их, открыла ее сутулые, кривые плечи. И захохотала, захлебываясь.
   Нюня слегка покраснела и освободила свои волосы из рук Лешачихи. Но ничего не сказала, только поджала губы.
   Зато старый граф расстроился ужасно. Он так растерялся, что на него жалко было смотреть. Мне казалось, что он сейчас расплачется.
   Конечно, все сразу заговорили громко и оживленно, как всегда бывает, когда хотят загладить неприятный момент.
   Граф, как светский человек, сам быстро справился со своим волнением и стал рассказывать, как хочет развлекать свою заграничную гостью, завести знакомства, устроить теннис, организовать пикники и охоту. Нежной Нюне нужен спорт, конечно, умеренный, и, главное, развлечение.
   Лешачиха после своей дикой вспышки вдруг увяла и как будто даже не слушала, о чем говорят.
   Только когда они уезжали, разыгралась маленькая сцена: Ядя быстро, прежде отца, прыгнула в коляску и заняла парадное место. За ней влезла Нюня и, поджав губы, демонстративно села на переднюю скамеечку. Тогда отец взял Нюню ласково за плечи и пересадил рядом с Ядей, а сам сел напротив. Ядя вскочила и села рядом с отцом, И лицо у нее было несчастное и совсем безумное.
  
* * *

  
   Старшие мои сестры были приглашены к графу на первый прием, на завтрак в следующее воскресенье, то есть через неделю после описанного визита.
   Мы весело фантазировали насчет этого завтрака.
   -- Воображаю, что там натворит Лешачиха!
   -- Страшная Лешачиха! Наверное, Нюня заставит ее усы сбрить.
   -- А она такая злющая, что назло к воскресенью бороду отпустит.
   Нас, маленьких, на завтрак не брали, и мы особенно изощрялись:
   -- Поезжайте, поезжайте! Накормит вас Лешачиха еловыми шишками.
   -- На щеки вам поплюет и листики приклеит!
   И вдруг за два дня до назначенного празднества приходит страшная весть: неожиданно скончалась Нюня, графиня Элеонора, старшая дочь графа.
   Умерла она странной смертью -- убита в лесу деревом.
   Прислуга уже знала об этом событии и толковала между собой, и все слышали мы слово: "Лешачиха, Лешачиха".
   При чем тут Лешачиха?
   Узнали подробности: Нюня, никогда из парка не уходившая и вообще мало гулявшая, вдруг как-то утром сказала отцу, что читать ему вслух сейчас не может, потому что непременно должна пойти в лес. И как-то при этом, как рассказывал потом граф, ужасно нервничала и торопилась.
   Ушла и пропала, и к обеду не вернулась. К вечеру нашел ее конюх. Лежала, придавленная огромным деревом. Закрыло ее всю стволом-махиной, одни ножки увидел конюх. Потом дерево канатом подымали.
   -- Лешачиха, Лешачиха! -- шепталась графская челядь.
   А при чем тут Лешачиха -- никто и объяснить не мог.
   Она, говорят, как раз в этот день хворала и даже из дому не выходила. Да и глупо же все это! Если бы даже она и была в лесу, так не могла же она свалить дерево, которое потом десять мужиков еле канатами оттащили.
   Такая, видно, судьба была у бедной Нюни.
   На похоронах видели Лешачиху. Она была тихая и все время держала графа за руку.
   История эта, пожалуй, и забылась бы, если бы года через два не случилась другая, от которой эта первая сделалась еще страшнее, и гибель несчастной Нюни оказалась гораздо загадочнее и таинственнее, чем трезвые и благоразумные люди могли ее считать.
   И не будь второй истории, пожалуй, и рассказывать обо всем этом не стоило бы.
   Так вот что случилось через два года.
   За эти два года мы как-то о Лешачихе позабыли.
   Граф не показывался, и ничего нового слышно не было.
   И вот, появилось в наших краях существо, о котором заговорили сразу все.
   Один из окрестных помещиков пригласил к себе нового управляющего, а у управляющего этого оказалась молоденькая дочка нечеловеческой красоты.
   Каждый, конечно, описывал ее по-своему. Наша ключница, видевшая ее в костеле, изливала свой восторг в следующих выражениях:
   -- Ой, смотрю на нее и думаю -- ой, сейчас я лопну. Глазки у нее как тютельки и так и мильгочут. Черты лица чистоплотные, стоит и улыбается, как птичечка.
   Жена нашего управляющего, особа тонная, воспитанная в Проскурове, сказала:
   -- Она, конечно, недурна, но еще слишком молода. Вот посмотрите лет через тридцать, что из нее выйдет -- тогда и судите.
   Вечный студент, репетитор брата, бегавший тайно каждое воскресенье в костел (не в силу религиозных потребностей), на опрос ответил, густо покраснев:
   -- Как сказать... Она, по-видимому, вполне сознательная личность.
   И вот в эту сознательную личность влюбился старый граф.
   Мы еще не знали, что он влюблен, когда он, после двухлетнего перерыва, вдруг неожиданно приехал к нам вечером один и был такой странный, какой-то восторженный, с потемневшими счастливыми глазами. Разговаривал только с молодежью, попросил сестру спеть.
   Сестра спела романс на слова Алексея Толстого "Не умею высказать, как тебя люблю".
   Он пришел в какой-то болезненный восторг, заставил несколько раз повторить последнюю фразу, потом сам сел за рояль и сыграл, чуть-чуть напевая, старинный романс: "Si vous croyez" {"Если вы верите..." (франц.).}...
   Он так очаровательно, грустно и нежно улыбаясь, полупел, полудекламировал, что привел в восторг не только молодежь, но и взрослых.
   -- Какой оказался интересный человек! Кто бы подумал!
   -- А мы-то столько лет считали его старым сухарем с длинным ногтем. Вот вам и ноготь!
   -- Какой обаятельный!
   -- Какой очаровательный!
   И долго потом завывали на разные голоса пропетый им романс:
  
   "Que je l'adore, et qu'elle est blonde
   Comme les blés"1.
   1 "Как я ее обожаю, и как ее белокурые волосы напоминают пшеницу" (франц.).
  
   Особенно сильное впечатление произвел граф именно своим романсом на мою кузину, только что окончившую институт. Она была блондинка и поэтому "blonde comme les blés" отнесла на свой счет. Дней пять после знаменательного вечера пребывала она в сладкой и трепетной меланхолии, ела только яблоки и ходила, распустив волосы, гулять при луне.
   Все благополучно разрешилось насморком.
   Мы с младшей сестрой, несмотря на свой одиннадцати-девятилетний возрасты, тоже оказались не чужды влиянию романтических (Слово удалено системой). И, чтобы как-нибудь излить свои чувства, побежали в сад, нарвали роз и запихали их графу в зонтик.
   -- Пойдет дождь, откроет граф зонтик, и вдруг -- целый каскад роз посыпется ему на голову!
   Пожалуй, одна наша нянюшка осталась к нему холодна:
   -- Длинный со всего лесу. На таких коров вешать.
   Определение было загадочное, но явно не восторженное.
   Ключница, подслушивавшая из буфетной, и прачка -- у дверей из коридора -- разделяли общий восторг.
   Конечно, на другой день только и было разговоров что про графа. И тут-то и узналось, что он влюблен.
   Первые узнали, конечно, мы, младшие -- в детской.
   Мы всегда первые узнавали именно то, что от нас полагалось скрывать: что горничная хочет выйти за кучера, что от управляющего два раза сбегала жена и на кого пялит глаза дочь садовника. Обыкновенно вечером, когда мы укладывались спать, забегала к няньке ключница и начинала свистящим шепотом рассказывать новости дня.
   Нянька, надо отдать справедливость, всегда строго и педагогично говорила нам:
   -- Ну, вы... нечего вам тут слушать! Это детям совсем не годится.
   Тогда мы затихали и придвигались поближе.
   Вот таким образом узнали мы о том, что старый граф влюблен в молоденькую красавицу Янину. Что все видят, как он в костеле на нее смотрит, и все знают, что каждое утро графский верховой отвозит Янине огромный букет.
   -- Откуда они узнают такие вещи! -- охали взрослые, когда мы, волнуясь и перебивая друг друга, рассказывали потрясающую новость.
   Они, впрочем, притворялись, что сами давно все знают, и нам запретили повторять этот вздор.
   Мы-то его больше не повторяли, но зато они сами уже от этой темы не отходили.
   -- Граф влюблен!
   -- Женится?
   -- Обольстит и бросит?
   -- Нет, этого не может быть! Слишком уж открыто ведет он свое дело...
   И вот новое событие: граф ездил в карете четверкой цугом с визитом к управляющему. Наш садовник все видел собственными глазами.
   -- Вот как я вас, нянечка, вижу, -- свистел шепот ключницы. -- Так, говорит, близко проехал, что аж грязью на штанину брызгнуло. Он и грязь мне показывал. Все верно. Граф женится.
   И еще новость -- ездил граф к ксендзу.
   А потом кто-то видел, как мужики чистили графский пруд. И это относили к непременным признакам свадьбы.
   Потом кто-то графу намекнул, и граф не отрицал, а даже, говорят, улыбался.
   И -- странное дело -- все абсолютно забыли про Лешачиху. Она, положим, никуда все это время не показывалась, но все-таки никто даже никаких предположений не высказывал, как, мол, она может отнестись к такому событию. У Лешачихи и вдруг -- мачеха, да еще такая нежная, что "улыбается, как птичечка".
   И вдруг -- странная весть. Сначала даже не поверили. Но все подтвердилось. Пошел утром граф на охоту, взял с собой камердинера. Он часто так ходил, не столько для того, чтобы стрелять, сколько для поэзии. Идет впереди, заложив руки за спину, любуется, напевает что-нибудь -- особенно в последнее время часто напевать стал. А за ним на почтительном расстоянии, шагах в десяти, камердинер с ружьем. Если захочется графу выстрелить -- подзовет камердинера и возьмет ружье. Птица, конечно, ждать этого не станет, а услышав графское пение, сразу отправляется куда-нибудь, где поспокойнее, -- ну да это значения не имело.
   И вот поднял граф голову и залюбовался на дикого голубя, как тот кружится в золотом солнечном столбе.
   -- Словно Святой Дух. Иезусь Мария!
   И не успел он договорить этих слов, как получил ужасающий толчок в спину, так что отлетел на несколько шагов, и в то же мгновение рухнуло за ним огромное дерево. Это камердинер спас его, а то быть бы ему раздавленным, как бедная его кривобокая панночка, старшая грабянка. А камердинер потом рассказывал, что, если бы граф не произнес имени Божьего, все равно бы его убило, и оттолкнуть бы его не успеть.
   Опять зашептали:
   -- Лешачиха! Лешачиха!
   Что за проклятый такой лес, что деревья людей убивают?
   Графу ногу зашибло несильно, но испугался он ужасно. Белый стал, как бумага, весь дрожал и сам идти не мог. Тащил его камердинер на плечах, а там уже люди увидели, помогли.
   Лешачиха, говорят, у окна стояла и видела, как его внесли, но навстречу не выбежала и только уже поздно ночью спустилась вниз и, тихо отворив дверь, вошла в комнату отца.
   Что там было -- никто не знает. Только так до утра они и пробыли вместе.
   А утром послал граф с нарочным большое, тяжелое письмо молодой панночке Янине и при письме одну розу. И еще послал коляску в местечко за нотариусом, и долго они с нотариусом что-то писали; потом говорили, как будто он добрую часть имения отписал на управляющеву дочку. А Лешачиха все время в комнате была и от графа не отходила.
   А на другое утро подали дорожную карету и бричку для вещей, и вышел старый граф с дочкой, с Лешачихой. И все заметили, что граф был белый как мел и голова у него тряслась. Лешачиха его под руку вела. А у самой у нее за одну ночь лицо ссохлось -- только брови да усы.
   Сели они оба в карету и уехали.
   Кучер потом врал, будто граф все дорогу молчал, а Лешачиха плакала. Ну да этому, конечно, никто не поверил. Разве может Лешачиха плакать? Даже смешно!
   Поздней осенью по дороге на вокзал проезжали мы мимо графской усадьбы.
   Парк стал прозрачным и холодным. Через голые сучья просвечивал дом с забеленными ослепшими окнами.
   На веревке, протянутой между строгих колонн подъезда, висели какие-то шубы.
   Островок посреди пруда, облезлый и мокрый, казалось, наполовину затонул.
   Я искала глазами лебедя...
  

149468.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

Юрий Яковлев
У человека должна быть собака 

В большом магазине, где продаются ружья, порох и ягдташи — сумки для добычи, — среди охотников и следопытов топтался мальчик. Он привставал на носки, вытягивал худую шею и всё хотел протиснуться к прилавку. Нет, его не интересовало, как ловко продавцы разбирают и собирают ружья, как на весы с треском сыплется тёмная дробь и как медные свистки подражают голосам птиц. И когда ему наконец удалось пробраться к прилавку и перед его глазами сверкнули лезвия ножей, которые продаются только по охотничьим билетам, он остался равнодушным к ножам.
 Среди охотничьего снаряжения глаза мальчика что-то напряжённо искали и не могли найти. Он стоял у прилавка, пока продавец не заметил его:
 — Что тебе?
— Мне… поводок… для собаки, — сбивчиво ответил мальчик, стиснутый со всех сторон покупателями ружей и пороха.
— Какая у тебя собака?
— У меня?.. Никакой…
— Зачем же тебе поводок?
Мальчик опустил глаза и тихо сказал:
— У меня будет собака.
Стоящий рядом охотник одобрительно закивал головой и пробасил:
— Правильно! У человека должна быть собака.
Продавец небрежно бросил на прилавок связку узких ремней. Мальчик со знанием дела осмотрел их и выбрал жёлтый кожаный, с блестящим карабином, который пристёгивается к ошейнику.
Потом он шёл по улице, а новый поводок держал двумя руками, как полагается, когда ведёшь собаку. Он тихо скомандовал: «Ря-дом!» — и несуществующая собака зашагала около левой ноги. На перекрёстке ему пришлось остановиться; тогда он скомандовал: «Си-деть!» — и собака села на асфальт. Никто, кроме него, не видел собаки. Все видели только поводок с блестящим карабином.
Нет ничего труднее уговорить родителей купить собаку: при одном упоминании о собаке лица у них вытягиваются и они мрачными голосами говорят:
— Только через мой труп!
При чём здесь труп, если речь идёт о верном друге, о дорогом существе, которое сделает жизнь интересней и радостней. Но взрослые говорят:
— Через мой труп!
Или:
— Даже не мечтай!
 Особенно нетерпима к собаке была Жекина мама. В папе где-то далеко-далеко ещё жил мальчишка, который сам когда-то просил собаку. Этот мальчишка робко напоминал о себе, и папе становилось неловко возражать против собаки. Он молчал. А маму ничто не удерживало. И она заявляла в полный голос:
— Только через мой труп! Даже не мечтай!
Но кто может запретить человеку мечтать?
И Жека мечтал. Он мечтал, что у него будет собака. Может быть, такса, длинная и чёрная, как головешка, на коротких ножках. Может быть, борзая, изогнутая, как вопросительный знак. Может быть, пудель с завитками, как на воротнике. В конце концов, многие собаки могут найти след преступника или спасти человека. Но лучше, конечно, когда собака — овчарка.
 Мальчик так часто думал о собаке, что ему стало казаться, будто у него уже есть собака. И он дал ей имя — Динго. И купил для неё жёлтый кожаный поводок с блестящим карабином.
 На таком поводке ежедневно выводили на прогулку Вету — большую чепрачную овчарку, которая недавно появилась в доме. Спина у Веты чёрная, грудь, лапы и живот светлые. И этим она похожа на ласточку. Большие настороженные уши стоят топориком. Глаза внимательные, умные, а над ними два чёрных пятнышка — брови.
 Каждое утро, когда Жека шёл в школу, он встречал во дворе Вету. Её хозяин — высокий, чуть сутулый мужчина в короткой куртке — энергично шагал по кругу и читал газету, а Вета шла рядом. Наверное, это очень скучно ходить по кругу и принюхиваться к грязному асфальту. Иногда Вета кралась за голубем, который тоже расхаживал по асфальту, но когда она готова была прыгнуть, хозяин натягивал поводок и говорил:
— Фу!
На собачьем языке это означает — нельзя.
Жека стоял у стенки и внимательно следил за собакой. Ему очень хотелось, чтобы Вета подошла к нему, потёрлась о ногу или лизнула большим розовым языком. Но Вета даже не поворачивала к нему головы. А хозяин мерил двор большими шагами и читал газету.
Однажды Жека набрался смелости и спросил:
— Можно её погладить?
— Лучше не надо, — сдержанно ответил хозяин и взял поводок покороче.
А Жеку с каждым днём всё сильнее и сильнее тянуло к Вете. В глубине души он решил, что его собака будет именно такой, как Вета, и он тоже будет ходить с ней по двору и, если кто-нибудь попросит: «Можно её погладить?», ответит: «Лучше не надо».
В этот день Жека раньше обычного собрался в школу.
— Ты куда так рано? — спросила мама, когда он уже выбежал за дверь.
— Мне надо… в школу!.. — крикнул мальчик, сбегая с лестницы.
 Нет, он торопился не в школу. Сперва он стоял в подъезде, наблюдая, как Вета мягкими, уверенными шагами шла по серебристому асфальту. Потом он пошёл следом за ней. Ему мучительно захотелось дотронуться до собаки, провести рукой по её блестящей чёрной шерсти. Он подкрался сзади и, забыв все предосторожности, коснулся рукой чёрной спины. Собака вздрогнула и резко повернулась. Перед мальчиком сверкнули два холодных глаза и влажные белые зубы. Потом глаза и зубы пропали, и в то же мгновение Жека почувствовал резкую боль в ноге.
 — А-а! — вскрикнул он.
Хозяин скомкал газету и рванул на себя поводок. Но было уже поздно. Нога горела. Жека отскочил и, давясь от слёз, посмотрел на укушенную ногу. Он увидел рваную штанину и тонкую струйку крови, которая текла по ноге. Сквозь слёзы овчарка показалась мальчику злой и некрасивой. Он хотел её погладить, а она ответила ему клыками. Разве это не подло!
— Что же ты? — виноватым голосом сказал хозяин овчарки. — Я предупреждал тебя…
Но Жека не слышал его слов. Превозмогая боль, он думал, что делать с рваной штаниной и горящей ногой. Он всхлипывал и держал портфель перед собой, как держат щит. Мужчина достал из кармана платок и вытер кровь с Жекиной ноги. А овчарка стояла рядом и уже не скалила зубы и не порывалась укусить.
— Я пойду, — сказал Жека, растирая на лице слёзы.
— Куда? — спросил мужчина.
— В школу, — нетвёрдо ответил Жека.
И в это время из окна высунулась мама. Окно было высоко, на восьмом этаже, и мама не увидела ни разорванной штанины, ни струйки крови. Она крикнула:
— Что же ты не идёшь в школу? Опоздаешь.
— Не опоздаю, — отозвался мальчик, продолжая стоять на месте.
Тогда мужчина задрал голову и крикнул Жекиной маме:
— Его укусила собака… Моя!..
Мама высунулась из окна дальше и увидела овчарку. Сверху собака выглядела небольшой, но мамин страх увеличил её до размеров тигра. Она крикнула:
— Уберите! Уберите её!.. Она укусила тебя, детка?.. Развели собак! Они всех перекусают!
Мужчина молчал. У Жеки очень болела нога, и он тоже молчал. Мама скрылась в комнате. Мальчик сказал хозяину собаки:
— Убегайте скорей, сюда мама идёт!
Мужчина не побежал. Он стоял на месте, а собака нюхала асфальт.
— Я сам виноват, недоглядел, — сказал он и сунул в карман скомканную газету.
И тут появилась мама. Она увидела рваную штанину и кровоточащую ранку.
— Что вы наделали! — закричала она на мужчину, словно это не собака, а он сам укусил Жеку.
Потом мама принялась кричать на Жеку.
— Вот, вот, собачник несчастный! Я очень рада. Может быть, теперь ты выкинешь из головы этих собак. А вы, — мама снова переключилась на хозяина овчарки, — вы мне за это ответите.
Мужчина стоял как провинившийся и молчал. Мама схватила за руку Жеку и потащила его домой. А мужчина и собака смотрели им вслед.
Врач осмотрел раненую ногу и сказал: «Пустяки!»
Мама не согласилась с врачом:
— Ничего себе пустяки! Ребёнка укусили, а вы говорите — пустяки.
Но врач не слушал маму. Он взял в руки пузырёк с йодом, помочил ватку и положил её на ранку.
— Ой! — Жеке показалось, что врач положил не ватку, а раскалённый уголёк, и он вскрикнул от боли. Но тут же сжал кулаки и изо всех сил зажмурил глаза, чтобы не заплакать.
А когда боль немного утихла, он сквозь зубы процедил:
— Пустяки!
Он сказал «пустяки», хотя был очень сердит на собаку. Врач не стал забинтовывать ранку — так быстрее заживёт, — но велел делать уколы от бешенства.
— Она не бешеная… — сказал Жека.
Но мама оборвала его:
— Бешеная, раз укусила!
Врач усмехнулся и сдвинул белую шапочку на затылок.
Вечером, когда папа пришёл с работы, его ждали неприятные новости: сына укусила собака.
— Ты должен пойти в милицию, — настаивала мама. — Пусть он (мама имела в виду хозяина овчарки) купит новые брюки.
Папа сказал:
— Ничего не надо делать. С каждым может случиться.
— Как так — с каждым! — вспыхнула мама. — Со мной этого не может случиться, потому что у меня нет собаки.
— А у него собака, — спокойно ответил папа.
Жека почувствовал, что в папе проснулся мальчишка, который давным-давно сам просил собаку.
Каждый день он отправлялся на укол. Он приходил на пастеровский пункт, куда со всего города стекались люди, укушенные собаками. Здесь царила непримиримая ненависть к собакам. В тёмном, неприглядном коридорчике, ожидая своей очереди, укушенные мрачными голосами рассказывали страшные истории о злых собаках и показывали пальцами размеры клыков, которые впивались в их руки, ноги и другие места. Усатый старик, шамкая губами, повторял как заведённый:
— Надо уничтожать собак. Я бы их всех перестрелял.
Эти люди забыли, как в годы войны собаки выносили с поля боя раненых, искали мины и, не жалея своей жизни, бросались под фашистские танки со взрывчаткой на спине. Они как бы ничего не знали о собаках, которые охраняют нашу границу, возят по тундре людей, облегчают жизнь слепым.
Жеке хотелось встать и рассказать людям о собаках. Но тут его приглашали в кабинет. Он садился на белую табуретку и, ёрзая, наблюдал, как сестра разбивала ампулу и брала в руки шприц. Шприц с длинной иглой казался ему огромным стеклянным комаром с острым страшным жалом. Вот этот комар приближается… Жека зажмуривается… и острое обжигающее жало впивается в тело…
Врачи считали, что эти уколы предохраняют Жеку от бешенства. Мама была уверена, что они излечат его от любви к собакам. Она не знала, что, отправляясь на пастеровский пункт, Жека берёт с собой кожаный поводок с блестящим карабином и рядом с его левой ногой шагает никому не видимая собака, которую зовут Динго…
Однажды во дворе Жека встретил хозяина Веты. Мужчина шёл без собаки и на ходу читал газету. На нём, как всегда, была короткая куртка, и от этого ноги выглядели особенно длинными. Жека поздоровался. Хозяин овчарки оторвал глаза от газеты и спросил:
— Как твоя нога?
— Пустяки! — повторил Жека слова врача. — А где Вета?
— Дома. Я теперь гуляю с ней рано утром и поздно вечером, когда во дворе никого нет. Она собака не злая, но с каждой может случиться… Ты уж извини.
— Я не сержусь на неё, — примирительно ответил Жека. — Я завтра приду пораньше.
Глаза мужчины посветлели. Он сунул газету в карман и сказал:
— На прошлой неделе у Веты родились щенки.
— Щенки! Можно их посмотреть?
— Можно.
В маленькой комнате на светлом половике копошились серые пушистые существа. Они были похожи на большие клубки шерсти. Клубки размотались, и за каждым тянулась толстая шерстяная нитка — хвостик. Из каждого клубочка смотрели серые глаза, у каждого болтались мягкие маленькие уши. Щенки всё время двигались, залезали друг на дружку, попискивали.
Жека присел перед ними на корточки, а хозяин Веты стоял за его спиной и наблюдал.
— Можно их погладить? — спрашивал Жека.
И хозяин отвечал:
— Погладь.
— Можно взять на руки?
— Возьми.
Жека изловчился, и один из клубочков очутился у него в руках. Он прижал его к животу и, поглаживая, приговаривал:
— Хороший, хороший, маленький…
Хозяин стоял за его спиной и улыбался.
— А можно мне… одного щенка? — неожиданно спросил мальчик.
— Тебе мама не разрешит, — сказал хозяин, и Жека сразу осёкся.
Но есть такие минуты, когда надо быть мужчиной и надо самому принимать смелые решения. Это была именно такая минута, и Жека сказал:
— Разрешит!.. У человека должна быть собака.
Он сказал «разрешит» и тут же испугался своих слов. Но отступать было уже поздно. Он услышал за спиной голос хозяина Веты:
— Что ж, выбирай любого.
— Любого?
Жекины глаза сузились, нос сморщился. Он стал выбирать. Он почувствовал, что среди этих комочков находится его собака — Динго. Но как определить, который клубочек она? Щенки были одинаковые, как близнецы, и, как близнецы, похожи друг на друга.
И тогда Жека тихо позвал:
— Динго!
Серые глазки всех клубочков посмотрели на мальчика. И вдруг один клубочек отделился от своих братьев и сестёр и покатился к Жеке. Слабые ножки подкашивались, но щенок шёл на зов. И Жека понял, что это идёт его щенок.
— Вот… он! — воскликнул мальчик.
Он взял щенка на руки и прижал к себе.
— Он немного подрастёт, — сказал хозяин, — и ты сможешь забрать его. Если, конечно, мама разрешит.
— А когда он подрастёт?
— Недели через три.
Три недели — это двадцать один день. Двадцать один раз лечь спать и двадцать один раз проснуться. Если бы можно было бы сразу оторвать двадцать один листок календаря и не ждать так долго.
В один из этих дней мама спросила Жеку:
— Скоро твой день рождения, что тебе подарить?
Жека жалостливо посмотрел на маму и опустил глаза.
— Ну? Придумал?
— Придумал, — тихо сказал Жека.
— Что же тебе подарить?
Жека набрал побольше воздуха, словно собирался нырнуть, и тихо, одними губами произнёс:
— Собаку.
Глаза у мамы округлились.
— Как — собаку?!
Мама закусила губу. Она была уверена, что раненая нога, безжалостные уколы навсегда вытравили из сердца сына любовь к собакам.
Наступил двадцать первый день. Для всех людей это был самый обычный день. Для всех, но не для Жеки. В этот день он переступил порог своего дома, прижимая к животу собственного щенка. Теперь щенок не напоминал клубок шерсти с висящей ниткой. Он подрос. Лапы окрепли. В глазах появилось весёлое озорство. И только уши болтались, как две пришитые тряпочки.
Жека вошёл в дом. Молча прошёл в комнату. Сел на краешек дивана и сказал:
— Вот!
Он сказал «вот» тихо, но достаточно твёрдо.
— Что это? — спросила мама, хотя прекрасно видела, что это щенок.
— Щенок, — ответил Жека.
— Чей?
— Мой.
— Сейчас же унеси его прочь!
— Куда же я его унесу?
— Куда хочешь! Мало тебя укусила собака?
— У меня уже всё зажило. Посмотри, — быстро сказал Жека и засучил штанину.
— Только через мой труп, — сказала мама.
— Он породистый, — защищал щенка Жека, — у него родословная, как у графа.
— Никаких графов! — отрезала мама.
— Человек должен иметь собаку, — отчаянно произнёс Жека и замолчал.
Мама сказала:
— Ну, вот. Отнеси его туда, откуда принёс.
Она взяла Жеку за плечи и вытолкала за двери вместе со щенком.
Жека потоптался немного перед закрытой дверью и, не зная, что ему теперь делать, сел на ступеньку. Он крепко прижал к себе маленькое тёплое существо, которого звали Динго и которое уже имело свой собственный поводок из жёлтой кожи с блестящим карабином.
Жека решил, что не уйдёт отсюда. Будет сидеть день, два. Пока мама не пустит его домой вместе со щенком. Щенок не знал о тяжёлых событиях, которые из-за него происходили в жизни Жеки. Он задремал.
Потом пришёл с работы папа. Он увидел сына, сидящего на ступеньке, и спросил:
— Никого нет дома?
 Жека покачал головой и показал папе щенка. Папа сел рядом с сыном на холодную ступеньку и стал разглядывать щенка. А Жека наблюдал за папой. Он заметил, что папа довольно сморщил нос и заёрзал на ступеньке. Потом папа стал гладить щенка и причмокивать губами. И Жека почувствовал, что в папе постепенно пробуждается мальчишка. Тот самый мальчишка, который когда-то сам просил собаку, потому что у человека должна быть собака. Жека взглядом звал его себе в союзники. И этот мальчишка, как подобает мальчишке, пришёл на помощь другу.
 Папа взял на руки щенка, решительно встал и открыл дверь.
— А что если нам в самом деле взять щенка? — спросил он маму. — Щенок-то славный.
Мама сразу заметила, что в папе пробудился мальчишка. Она сказала:
— Это мальчишество.
— Почему же? — не сдавался папа.
— Ты знаешь, что такое собака? — спросила мама.
Папа кивнул головой:
— Знаю!
Но мама не поверила ему.
— Нет, — сказала она, — ты не знаешь, что такое собака. Это шерсть, грязь, вонь. Это разгрызенные ботинки и визитные карточки на паркете.
— Какие визитные карточки? — спросил Жека.
— Лужи, — пояснил папа.
— Кто будет убирать? — спросила мама.
Папин мальчишка подмигнул Жеке:
— Мы!
Их было двое, и они победили.
Они победили. И в квартире на восьмом этаже поселился новый жилец. Он действительно грызёт ботинки и оставляет на паркете визитные карточки. И убирают за ним не папа и не Жека, а мама. Но если вы постучите в дверь и попросите: «Отдайте мне щенка», то мама первая скажет вам: «Только через мой труп. И не мечтайте».
Потому что это маленькое, ласковое, преданное существо сумело доказать маме, что у человека должна быть собака.

 

IMG_1400---kopiya.JPG

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ
31 октября - Хеллоуин 
Мария Черская
В объятиях зимы

Было у охотника Бэргэна три сокровища: разившее без промаха копье, звенящий музыкой варган и красавица-дочка Саяра. Хорошо жилось Бэргэну, любили его духи - никогда не возвращался он из леса без добычи, никогда не вытаскивал из реки пустые сети, никогда не ложился спать на голодный желудок. А если наваливалась грусть - брал варган и отгонял тоску жужжащими песнями о коротком, цветущем лете и лютой, снежной зиме.
Одно лишь омрачало радость Бэргэна – слишком быстро росла Саяра. Скоротечны весны на севере, не удержишь на месте, и вот начали свататься к дочери охотника молодые женихи. Хмурился Бэргэн, гневался Бэргэн, топал ногами Бэргэн, и прогонял всех прочь – никто не казался ему достойным зятем, ни один не был равен ему ни в охотничьем деле, ни в рыбацком.
Качали головой молодые парни и быстро остывали к недоступной красавице. Все, кроме Сэргэха. Очень уж запали ему в сердце черные, как таёжная ночь, глаза Саяры. Во снах видел её лицо - круглое, как луна и белое, как первый снег. Часто улыбалась ему дочка охотника, поэтому без устали приходил он к Бэргэну и приносил дары - мягкие соболиные шкурки, оленье мясо и рыбу. Но Бэргэн лишь презрительно смеялся, малейшие недостатки выискивал:
- Разве это калым? Шкурки исколочены, мясо жесткое, а рыба мелкая! Как будет жить Саяра с таким неумехой-мужем? Нет, не отдам за тебя дочь!
Грустил и злился Сэргэх, но не знал, как примириться со старым охотником, заслужить его уважение. Так и мучился до самой зимы.
А зима выдалась злющая, морозная – тяжко пришлось тем, кто заготовил мало припасов. Лишь Бэргэн не тужил - всё полёживал в своём теплом, деревянном балагане, играл на варгане и поедал жирное мясо, сваренное Саярой, пока остальные охотники бегали по ледяной чащобе в поисках пищи.
Но вот однажды, не все вернулись из леса. Принесли холодные ветра недобрую весть – не наелся за лето Хозяин тайги, не заснул в мягкой берлоге, в шатуна обратился, черной погибелью для всех живых стал. Не ровен час, приведут его абасы, злые духи, прямиком к людям в стойбище.
Испугался Бэргэн, что загрызет медведь его любимую дочь, решил первым найти и убить беспокойного зверя. Однако, даже самому лучшему охотнику не справиться в одиночку с голодным хищником, поэтому попросил Бэргэн помощи у товарищей. Но разве кто захочет идти на верную смерть? Отводили взгляд мужчины, отнекивались. Все, кроме Сэргэха. Сам он пришел к Бэргэну, сам вызвался на охоту, но с одним условием – станет Саяра ему женой.
Подумал Бэргэн, почесал бороду. И кивнул:
- Убьешь медведя - твоя Саяра!
На том и порешили. А утром, едва рассвело, отправились вдвоем на охоту. Несет Бэргэн верное копье - смело ступает по заснеженным тропам, чувствуя себя в тайге, как дома. А Сэргэх, чем дальше в лес, тем сильнее осторожничает, оглядывается. Шутка ли – за голодным медведем идут! Мерещится юноше, что за каждым кустом зверь таится, в любой момент напасть может. Уже и не разобрать, кто из них на самом деле охотник, а кто добыча.
Вышли на опушку с раскидистыми елями, остановился Бэргэн, показал на огромные следы, прищурился: - Путает нас медведь, задом наперед ходит. Но и мы не промах. Ты здесь побудь, а я поляну кругом обойду.
Нырнул куда-то в подлесок и исчез. Растерялся Сэргэх – по сторонам посматривает, крепко лук сжимает, к шорохам-звукам прислушивается. А откуда-то из-за елок, еле слышно, доносится нежный перезвон, будто хрустальные колокольчики переливаются. Интересно стало Сэргэху, что там, вскинул он лук и неспешно побрел на звук через сугробы. Вдруг, за пушистыми ветками, под самым склоном опушки, увидел охотник огромное лежбище из обломанных кустов, ягеля и багульника. Оцепенел от страха Сэргэх – понял, что вышел прямиком к медвежьему логову. И сам Хозяин стоит перед ним, топчется - бурый, крупный, но сильно исхудавший. Шкура коркой ледяной покрылась, сосульки с меха свисают, с каждым звериным шагом позванивают.
Засвистела тетива, выпустил Сэргэх в медведя стрелу. Попала она прямо в ледяной панцирь, отскочила с жалобным стуком. Заворчал Хозяин, заревел, будто посмеиваясь, и бросился на охотника. Закричал Сэргэх о помощи, выставил перед собой лук, но одним ударом перебил медведь рукоять, подмял под себя юношу, острыми когтями одежду распарывая. Согнулся Сэргэн под медвежьими лапами, от порезов грудь защищая. Чудом извернулся, но всё же сумел достать нож из-за пояса и ударить зверя в шею. Первый удар коротким вышел, зарычал медведь, вгрызаясь охотнику в плечо. Пырнул его Сэргэх ножом ещё раз, вошло лезвие по самую рукоятку. Ослабли челюсти медведя, хлынула кровь из раны на белый снег, и завалился Хозяин, издыхая.
Хоть и отощавший зверь, но весит много. С трудом выбрался Сэргэх из-под мертвой туши, жутко израненный. С удивлением увидел Бэргэна, стоявшего поодаль, с поднятым копьем.
- Что же ты не пришел мне на выручку? – спросил юноша, тяжело дыша.
- Разве это не ты должен был убить медведя? – усмехнулся Бэргэн.
Покачнулся Сэргэх, сплюнул кровь. – Что ж, сделал я, как договаривались. Моя теперь Саяра!
Закивал Бэргэн, заулыбался.
- Конечно, - ответил, - твоя теперь Саяра! - а потом размахнулся и вонзил со всей силы копье в грудь будущего зятя. Замертво упал Сэргэх, даже вскрикнуть не успел.
Оскалился Бэргэн, начал духов благодарить, да вот незадача – обломалось верное копье у самого основания, никак не вытащить наконечник из груди мертвеца. Огорчился охотник, но что поделаешь? Забросал снегом тело и вернулся домой.
Счастливо встретила его Саяра, но услышав, что погиб Сэргэх от медвежьих лап, загрустила, заплакала. Два дня тосковала, а на третий решил повеселить её Бэргэн, достал любимый варган. Прижал инструмент к зубам, дернул язычок. Вздохнул варган скрепуче-горестно, и простонал вдруг песню странную, чёрную:
«Тепло Бэргэну, хорошо Бэргэну, а Сэргэх в холодной могиле лежит, шерсть отращивает!»
Ахнула Саяра: - Какая нехорошая песня, отец!
Пожал плечами Бэргэн: - Голоден я, поэтому такая песня вышла! Давай ужинать!
Накрыла Саяра на стол, поел Бэргэн. А затем лёг на постель, снова достал варган, чтобы вернулась радость в глазах Саяры. Но опять невесёлой вышла песня:
«Сытен Бэргэн, доволен Бэргэн, а Сэргэх по лесу идет, когти и зубы о лед точит».
Спрятала Саяра лицо в ладонях: - Зачем такие страшные песни поешь? Неужели нарочно издеваешься?
Насупился Бэргэн, буркнул: - Съел слишком много, оттого такая песня и вышла. Давай спать ложиться!
Но не смогла сомкнуть глаз Саяра, всё думала об отцовских песнях. Встала она тихонько, вытащила варган, и дернула инструмент за язычок. Горько простонал он:
«Не спи, Саяра, гаси очаг, Саяра! Встречай жениха своего, в лесу Бэргэном убитого!»
Вскрикнула девушка, проснулся Бэргэн – выхватил варган и бросил его в очаг. Заскрипел тот в последний раз, пламенем охваченный.
«Держи слово, Бэргэн, открывай двери, Бэргэн! Пришел Сэргэх за обещанным!»
Содрогнулся балаган, задрожали окна, застучала дверь, будто дикий зверь снаружи ломится. И напал на домик холод лютый, словно сама зима в гости пожаловала. Стал Бэргэн сильнее огонь разжигать, но мороз сбавлять и не думает. Уж сжег охотник все дрова, принялся мебель ломать, чтобы до утра продержаться, в надежде, что пропадет ужасное чудовище с первыми лучами солнца.
А холод никак не унимается, все углы балагана изморозью покрылись. С потолка снежинки падают, трещит дверь от ударов тяжелых, скрипят окна заледеневшие, задувает нечистая сила вьюгу окаянную в жилище.
Всё, что можно, отправил в пламя Бэргэн, остались они вдвоем с Саярой. Плачет дочка охотника, дрожит от стылости. Сжал кулаки Бэргэн, мотает головой.
- Не бойся, Саяра! Не достанешься ты мертвецу проклятому! Уж лучше сам тебя убью, но не отдам своё последнее сокровище!
Схватил было дочку за косу, но оказалась Саяра проворнее. Вырвалась из отцовских рук, подбежала к двери и открыла её нараспашку.
Ворвалась в жилище злая стужа, дернулось пламя очага в последний раз и потухло. Вошел Сэргэх в балаган, черной шерстью покрытый, зубы, как лезвия острые, когти до земли длинные, и в груди ярко-синей звездой наконечник копья горит.
На следующее утро нашли соседи насквозь заледеневший балаган, а в нем останки Бэргэна. Похоронили его как полагается, голову отсекли, да трижды на могилу плюнули, чтобы не восстал старый охотник оборотнем-деретником. Но всё же лишились люди спокойствия, и как только настало лето, покинули стойбище, лучшее место для жизни искать.
А Саяру в том лесу ещё часто встречали заблудившиеся охотники. Хороших и чистых душой она на дорогу выводила, путь домой показывала. А тех, кто зло творил и слово не держал – в старый промерзший балаган заманивала, неживому мужу на пропитание.

j653191_1360618424.png

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ

1 ноября - Международный день вегетарианца

lesya_voronaya

Сказка о пустоголовой девочке и тыквенной каше

(Оригинал здесь: https://lesya-voronaya.livejournal.com/5172.html )

 

Итак, давным-давно, в некотором царстве… ой, не, это как-то старомодно. Погодите, ща настроюсь…

Жила себе на Манхэттене некая пустоголовая девочка, и звали ее Адель. То есть, звали-то ее Проня, но она просила всех называть ее Аделью, хотя Адели, по-моему, это было бы весьма неприятно. Хорошо, что она Прониной жизнью не интересовалась вообще, а потому избавлена от опасности быть оскорбленной.

Но Проня-Адель, считала себя практически столь же одаренной и роскошной, как и ее тезка-звезда. Проня отличалась, а точнее не отличалась фигурой, внешностью и умом (так как была пустоголовой), но зато наверстала свое в плане гонора и самомнения. Она регулярно фотографировалась с утиными губками в зеркале и тщательно выкладывала это отсутствие внешнего вида, вкуса и образования в инстаграм. К слову сказать, окружающим было начхать на ее недостатки, беда, что достоинствами Проня тоже не блистала.

Проня умела ужасно петь, кривобоко танцевать, размыто фотографировать, и умудрялась применять неправильные фильтры даже к котикам. Зато (!) Проня умела готовить. Правда, готовить она умела только тыквенную кашу по семейному рецепту своей драгоценной бабуленьки. Собственно, любовью к бабуленьке и тыквенной каше и ограничивались настоящие Пронины дарования.

Тем не менее, Проня старательно раздувала свое самомнение и была уверена, что ею все кому не лень восхищаются. Она участвовала во всех танцевальных и вокальных конкурсах, приводя жюри и публику в состояние нервной дрожи, сотнями публиковала свои фотографии, напрашивалась на лайки и прочие любезности. Знакомые уже потихоньку начинали от нее шарахаться, тщательно избегали приглашений на чай и вообще любых разговоров, в которых Проня могла иметь потенциальную возможность пожаловаться на непонимание своей тонкой творческой натуры. В конце-концов, Проня осталась совсем-совсем одна, распугала всех, даже самых глупых, добрых или неприхотливых своих друзей.

Эта сказка могла бы закончиться плачевно, если б игру не вступила тыквенная каша.

Как известно, тыква из любой Золушки делает принцессу, особенно, если она не вместо головы.

Как-то рано утром, после очередной чашки фраппуччино, предварительно сфотографированного в инстаграм, Проня задумалась о жизни и приуныла.

"Как-то печально все", - подумала Проня, - "и жрать охота".

Она заглянула в холодильник, но там осталось только воспоминание о повесившейся некогда мышке. Порыскав по полкам на кухне, она обнаружила старую манку, а на балконе у нее еще с Хеллоуина (на который ее, естественно, никто не пригласил) оставалась тыква. Тут на Проню накатили сладкие воспоминания о детстве в деревне, когда бабуленька готовила ей тыквенную кашу и советовала читать книги и смотреть познавательные передачи.

"Надо было слушать бабуленьку!" – мелькнула первая здравая мысль в голове Прони.

Быстренько очистив тыкву, Проня натерла ее на мелкую терку и поставила кашу вариться в горшочке. Когда красивая оранжевая ароматная каша была готова, Проня, истекая слюнями, аккуратно сняла горшочек с плиты и поставила ее на подоконник на балконе, чтоб она остыла. Затем, Проня по старой привычке принялась фотографировать горшочек в инстаграм, и так увлеклась наложением фильтров, что случайно задела локтем горшочек, который грохнулся вниз, расплескивая горячую жижу красивого кораллового оттенка. Откуда-то с улицы донесся испуганно-раздраженный мужской вопль. Затем раздался возглас удивления, что было совершенной неожиданностью. Проня перегнулась через подоконник, чуть не выронив телефон, и увидела высокого парня, который, то ли отряхивал, то ли поедал размазавшуюся по его голове и плечам кашу.

"О Боже, какой мужчина!" – подумала Проня. Затем крикнула:

- Простите, пожалуйста, я случайно уронила кашу. Надеюсь, вас не ушибло горшком?

Честно говоря, это было самое разумное и самое вежливое изречение Прони за всю ее жизнь. Конечно, всем ясно, что она немедленно влюбилась.

- Как-то горячо, - неуверенно заметил мужчина с иностранным акцентом, а потом неожиданно добавил: – Но вкусно!

- Поднимитесь, пожалуйста, ко мне в квартиру, я помогу вам почистить одежду.

Незнакомец, к радости Прони, возражать не стал, и скоро его шаги загрохотали по лестнице. Когда Проня увидела его поближе, ей захотелось спеть или станцевать, чтоб поразить его – так он ей понравился - но, к счастью, ее временно парализовало. А может, запах тыквенной каши действовал на нее так вразумляюще. Иностранец был высок и весьма хорош собой – типичный потомок викингов – рыжий, сильный, но с добрыми голубыми глазами. Пока Проня мысленно подбирала фильтр к их будущим свадебным фотографиям, он сказал:

- Я конечно очень недоволен, что вы меня обляпали кашей, но вынужден заметить, что каша больно уж хороша, а я как раз владелец небольшой забегаловки, которой очень пригодилась бы такая изюминка. Вы хотели бы у меня работать?

Собственно, Проня готова была у него работать даже мойщицей потрохов на рыболовном судне, поэтому ей хватило сил только кивнуть и слабо улыбнуться. Загадочный викинг, которого звали Вольтар, быстренько написал ей на бумажечке адрес кафе и телефон, велел приходить завтра к восьми и умчался домой отмываться от каши. Проня еще долго смотрела пустым взглядом ему вослед…

Конечно, наша страдалица не могла уснуть всю ночь, все думала как себя вести, что делать, чтоб не оттолкнуть нового возлюбленного подобно всем предыдущим знакомым. Доворочалась она до утра, и в первый рабочий день была настолько уставшей и издерганной, что, к своей большой удаче, была совсем не в силах кокетничать и как-либо вообще общаться с Вольтаром. Так она работала день за днем, нервничая и одергивая себя, но неизменно готовила отменную кашу. Даже о фильтрах своих забыла.

В итоге она научилась себя вести, поднабралась умишка, занялась своим образованием и в конце-концов вышла замуж за поваренка, не такого роскошного и успешного, как Вольтар, но честного и доброго парня. Почему не Вольтар, вы хотите спросить? Ну деточки, в сказке про Золушку девушка была трудолюбивой, доброй и красивой, чего о нашей Проне не скажешь. Впрочем, она поумнела, смогла здраво себя оценить и расставить приоритеты, поняла, что столь прекрасный принц ей не по зубам и не по силам, успокоилась, а затем влюбилась в поваренка.

Так любовь и тыквенная каша снова спасли мир.

1107462.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ 
12 ноября - Зиновий-синичник, синичкин день 
Леонид Семаго
Лазоревка

Пасмурный, неморозный и тихий декабрьский день. Ни солнца, ни теней, ни снежного блеска. Тяжелеет шапка зимы, хотя еще и лед слабоват, и нет хороших сугробов. Однако лихой ветер-северянин в одну ночь так продул речную долину, что смел в береговые ивняки почти половину снега, который лег было на открытый луг, и так завалил им несгибаемую щетку сухих тростников, что не пройти сквозь нее пешему. Мороз высушил бамбуковой крепости стебли и жесткие ленты листьев, и шуршат они при малейшем дуновении. И одинокий рыболов то смотрит на поплавок в темной лунке, то с беспокойством поглядывает туда, где в тростниковой чаще раздается громкий шорох. Даже не шорох, а почти треск, будто там напролом пробивается к открытому месту заблудившийся кабан
Шум постепенно приближается к берегу, и вскоре становится различимо мелькание крошечных птичьих силуэтов: в обычном поиске зимнего корма снует в тростниках маленькая стайка лазоревок. Облик и повадки выдают принадлежность птиц к синичьему племени. У каждой светло-лазоревая «шапочка» величиной с копейку, того же оттенка сложенные крылья и хвост. Приятная голубизна летнего неба на птичьем пере отозвалась в имени маленькой европейской синички
Назвать лазоревку лесной птицей можно лишь с оговоркой, и не только потому, что она избегает темнохвойных лесов. Она не очень частый обитатель и светлых боров и в островных дубравах предпочитает держаться поближе к опушкам. Да и там ее голос слышится реже, нежели в старых садах, парках и даже полезащитных лесополосах. Любит она поймы спокойных, равнинных рек с ольховыми, тополевыми, ивовыми левадами. Здесь можно встретить ее в любой сезон, здесь всегда для нее корм, который она собирает с веток, листьев, коры стволов, с высоких болотных и прибрежных трав. Достается ей какая-то доля урожая ольхи, которую болотное дерево рассевает по снегу с середины зимы.
Чем западнее, тем сильнее у лазоревки склонность к оседлости. А на Русской равнине в иные годы она ведет себя почти как перелетный вид, и не каждую зиму удается встретить в самых любимых ее местах хотя бы десяток птиц-одиночек. И осенние кочевки начинает она очень рано, покидая гнездовые места до настоящего отлета деревенских ласточек, золотистых щурок и пеночек.
В другие же годы кочевые стайки до весны не покидают листопадные леса.
Зимой лазоревки как-то не ищут компании других птиц из своей синичьей родни, редко сопровождают дятлов, словно бы проявляя особую независимость. Попав на общую кормушку, маленькая лазоревка сразу же становится на ней полновластной хозяйкой и даже деспотом, отгоняя от корма тех, кто больше ее ростом, а стало быть, и сильнее. И пусть на кормушке будет целый ворох семечек, она без колебаний бросится на поползня или большую синицу, если кто-то из них хотя бы попытается взять семечко раньше ее. И вовсе не голод заставляет лазоревку быть такой агрессивной. Она и в иных случаях жизни отстаивает свои права, нападая первой. Весной не каждая пара скворцов решится на захват дупла, занятого семьей лазоревок.
Постройка гнезда для первого выводка у лазоревок начинается по-синичьи рано. Выводков бывает два в сезон, и забот с ними немало. При строительстве самец не помогает самке в доставке материала, но и не остается безучастным. Он как бы присматривает за жильем, не отлучаясь от него, чтобы хозяином не стал кто-то из бездомных соседей. Как только самка прилетает с перышком или пучком шерстинок, он залетает в гнездовье следом за ней и остается там несколько секунд уже после того, как она улетит за новой ношей. Возможно, что укладка материала в нужном порядке — это в какой-то мере и его забота.
Гнездо лазоревки должно быть не просто теплым, а очень теплым. Ведь наседка согревает своим маленьким телом десяток, а то и полтора яиц, общий вес которых больше ее собственного. Гнездо устраивается по общему синичьему стандарту и выстилается толстым слоем шерсти и перьев. Наседка лежит в нем, словно на пышно взбитой перине. Основание и стенки выкладываются из материала погрубее — мочала, травинок, мха. Чем просторнее дупло, тем больше приходится самке носить в него всякой ветоши, чтобы заполнить лишнее пространство, тем больше уходит на это времени.
В период строительства первого, весеннего, гнезда с нужным для выстилки лотка материалом везде плоховато. Перо можно найти лишь на том месте, где ощипывал добычу ястреб. Из зверей в апреле только зайцы линять начинают. Но зато встреча с улегшимся на дневку русаком оборачивается для лазоревки необыкновенной удачей. Она нащипывает с клокастой, облезающей заячьей спины столько отличной, тонкой шерсти, что заполняет ею дупло, чуть ли не оставляя без места себя саму. Если, наблюдая за работающей лазоревкой, неподвижно посидеть или постоять несколько минут неподалеку от ее дупла, то можно почувствовать на собственной шевелюре ее силенку и усердие. К человеку возле гнезда эта птица относится довольно спокойно и доверчиво. Самку на гнезде можно даже погладить, и она не замрет от ужаса, а постарается ущипнуть за палец.
Во время двухнедельного насиживания забота о кормлении наседки целиком лежит на самце, Однако в гнезде он ее только подкармливает. Может быть, и не столь обременительно летать к дуплу с каждым насекомым, но у лазоревок сложилась своеобразная тактика: самец по-настоящему кормит самку во время ее непродолжительных отлучек с яиц. Она и сама высматривает, чем можно поживиться, но вроде не знает, как это делается. А самец то и дело подлетает к ней и кладет, как птенцу, в раскрытый клюв все, что находит съестного. Получается и быстро, и в стороне от «дома», и самка не тратит на поиск корма энергию, которая нужна для обогрева яиц. Да и птенцов в первые дни их жизни приходится греть столь же усердно, особенно во время ненастья.
Лазоревки — певцы далеко не первого десятка. Еще до прихода весны слышится их короткая и негромкая трелька, которая потом повторяется тысячи раз в одном и том же ритме и которую мы считаем их территориальной песней. Для нашего слуха совершенно одинаково поют и самцы и самки. К тому же в паре обе птицы на глаз неразличимы. Возможно, что «песня» самца нам или неизвестна, или ее нет у него совсем. Ведь песня, скажем, иволги-самца очень тиха и невнятна, а красивый свист одинаков у всех взрослых птиц. У самок флейтовые переливы звучат даже с большим чувством и богаче оттенками, а молодняк начинает настраивать свои «флейты» еще до отлета.
Миловидный облик лазоревки создает обманчивое впечатление кротости нрава. Коротенький, даже для ее роста, клювик вроде бы не оружие для защиты, а тем более нападения. Но оказывается, лазоревка может им ущипнуть больнее, чем ударить. Он у нее как маленькие и крепкие щипчики, кончики которых могут сходиться под разными углами. Таким инструментом очень удобно снимать с веточек, с почек крошечные яички тлей, с коры — крепко приклеенных щитовок, выбирать из сережек березовые орешки. Вот долбить этим клювиком твердые семена подсолнечника, как большие синицы, невозможно, и лазоревка как бы отгрызает кусочек скорлупы и через маленькое отверстие вытаскивает крошки ядрышка. По таким скорлупкам и можно определить, что прилетела к птичьей столовой и лазоревка, которая вообще-то бывает нечастой гостьей на даровом угощении, даже и в трудную пору.
 

1291557434_allday.ru_25.jpg

1360864299_allday341.jpg

1264167401_an5.jpg

1395327131_13020.jpg

1395672101_13198.jpg

1396508978_allday0206.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ
13 ноября -  Международный день слепых
Ихара Сайкаку
Чудесные шаги
(из сборника «Рассказы из всех провинций»)

Китаец Хун Янь-жан различал по щебету каждую птицу, Абэ Мороясу, наш соотечественник, умел по голосу предсказать судьбу человека...
В столице, в квартале Фусими, в уединенном местечке близ моста Бунгобаси, в бедной хижине, окруженной оградой из низкорослого бамбука, жил некий слепец, владевший тем же искусством. Сердце и помыслы свои уподобив водам текущим, отрешенный от мирской суеты, сохранял он в обличье неизменное благородство, так что сразу видно было, что это человек не простого звания. Постоянно играл он на флейте, чутко внимая каждому звуку, и предсказывал судьбу почти всегда без ошибки.
Как-то раз в чайном доме Хоккокуя, в зале на втором этаже, собралась молодежь, дабы полюбоваться осенней ясной луной. В ожидании восхода луны с самых сумерек звучали здесь песенки, что были тогда у всех на устах, и баллады «дзёрури».
Впрочем, по какому бы поводу ни устраивалось собрание - по случаю полнолуния или для встречи солнца, - во всех краях и провинциях веселятся при этом на один и тот же манер.
Один из гостей, монах-пилигрим, не раз уже здесь бывавший, прочитал молитву благословения, после чего устроитель вечера, в отличном расположении духа высказал готовность исполнить любое пожелание гостей, и те сказали, что хорошо бы послушать слепого флейтиста...
— Слепец этот - мой давний знакомый! — ответил хозяин и тотчас послал за музыкантом. Для начала попросили его исполнить мелодию «Горы Хаконэ» Играя, слепой услышал, что по лестнице поднимается мальчик-слуга, и сказал:
— Он прольет масло!
Мальчик же нес сосуд с великой осторожностью, но вдруг на него свалилась выскочившая из пазов деревянная скользящая дверь, и он нежданно-негаданно изрядно ушибся.
— Поразительно! — воскликнули гости, захлопав в ладоши. — А теперь скажи нам, что за человек идет сейчас по улице мимо дома?
Слепец прислушался к звуку шагов и промолвил:
— Этот человек чем-то весьма озабочен; за руку ведет он старуху, судя по торопливой походке — повивальную бабку.
Послали слугу проверить. На его расспросы прохожий отвечал невпопад:
— Как только начнутся схватки, мы и сами сумеем приподнять роженицу. Ах, вот бы мальчик родился!..
Все громко рассмеялись и стали спрашивать о другом прохожем. Слепой сказал:
— Их двое, но шагает только один!
И в самом деле, оказалось, то шла служанка и несла девочку.
Расспросили о следующем, и ответ гласил:
— Это, без сомнения, птица, но из тех, что весьма берегут себя!
Опять пошли проверить и видят — по улице тихонько бредет странствующий монах, обутый в высокие гэта в форме птичьих лап.
— Прекрасно, великолепно! Как же точно он все угадывает! — воскликнули гости. — Для вящего нашего удовольствия попробуй-ка отгадать еще разок! -И с этими словами они приоткрыли окно, забранное мелкой деревянной решеткой, и стали ждать.
Уже стемнело, на улице почти ничего не было видно, но все же, когда ударил колокол, возвестивший наступление ночи, они разглядели при свете горевшего в зале фонаря двух путников, спешивших к реке Ёдо, чтобы не опоздать на лодку, отплывающую в Осака.
Один был при двух мечах, в черном хаори и широкополой плетеной шляпе, другой следовал сзади, неся дорожную шкатулку и бочонок с сакэ.
— А это что за люди? - вопросили слепого, и тот ответил:
— Их двое, женщина и мужчина.
— До сих пор ты угадывал верно, — сказали гости,— но на сей раз все же ошибся! Мы видели своими глазами: оба прохожих — мужчины. У одного даже два меча, он, несомненно, самурай!
— Странно! — сказал слепой. — И все же это, безусловно, женщина. Уж не обманывает ли вас зрение?
Снова послали человека узнать, и тот услышал, как господин, понизив голос, говорил слуге, несущему бочонок:
— Ночью, на лодке, не спускай глаз с бочонка. Вместо сакэ в нем полно серебряных монет. Ночью дорога неспокойна, оттого-то я и переоделась мужчиной, чтобы съездить в Осака за товаром!
Послали расспросить путников поподробнее, и оказалось: то была переодетая хозяйка рисовой лавки с Пятого проспекта столицы.

1309425908_017421.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ
14 ноября - День Косьмы и Дамиана. "Курячьи именины" 
Л. Семаго
Птичья дружба

На самом крае Воронежской и Липецкой областей стоит под густыми ракитами старый дом крестьянина. Перед домом, как везде по селу, подворье — куры: вместе с рослыми голосистыми юрловскими независимо расхаживают миниатюрные, пестрые бентамки. А за плетнем, по всему огороду, меж сухими кустиками огуречной травы да несрубленными кочанами ходят вовсе не наши птицы, расписные, длиннохвостые фазаны.
Привез Василин Занин с Кавказа в свою Перекоповку трех диких фазанов. Привез не для того, чтобы любоваться этой жар-птицей в вольере, а чтобы жили тут, как живут их родичи — серые куропатки. Весной обе фазанки так усердно взялись за дело, что каждая снесла втрое больше яиц, чем на воле. Но они наотрез отказались насиживать их. Да все равно диковатые птицы не сидели бы спокойно и все яйца до одного пропали бы. Тут и объявилась как раз очень заботливая и аккуратная наседка, одна из бентамок, — маленькая, с голубя, курочка.
В том, что фазанята вылупились в один день, что наседка нисколько не была смущена их видом и поведением, что на четвертый день они уже могли летать, ну, не летать, а перепархивать, что им был понятен голос мачехи и ее сигналы, не было ничего необычного. Ходит себе маленькая курочка с маленькими пестрыми цыплятами между грядками, в стороне от своих подруг и маленького красного петушка.
Так было до тех пор, пока фазанята ростом не догнали заботливую мачеху, и тогда она круто изменила отношение к ним. Стала обижать, стала прогонять от корма, к которому раньше звала. Так бы и распалась семья, если бы не красный петушок. Он был и вовсе никто этой длинноногой, шустрой восьмерке, но словно понял, что фазанят надо еще кое-чему подучить, защитить, собрать вместе. Он не придавал никакого значения тому, что его подопечные быстро переросли и его. Они были еще в том возрасте, который не знает деспотизма, они были птенцами.
Только ночевали они порознь: петушок — в сарае, фазанята — в густых зарослях, как самые настоящие дикие птицы. Утром в любую погоду петушок взлетит на крышу, прокричит им сразу и подъем и сбор, и они со всех ног, легко перескакивая через перепутанную ботву, обрадованно бегут к нему на открытое место. Посмотрит он на них сверху одним глазом, будто пересчитает, и с тихой командой уведет к ульям.
Так и ходили весь день вместе, а следом курочка-мачеха, как покинутая. Спохватилась, да поздно: ни почитания, ни послушания не вернуть. Петушок что увидит — зовет фазанят. Нашел зерно — зовет, нашел гусеницу под капустным листом — зовет, ничего не нашел — все равно зовет, разгребая землю ногами: пусть сами поищут. Он все время начеку, готовый защитить каждого. Яростно бросается на других кур и подросших цыплят. А ведь юрловские куры чуть поменьше индейки, но отбегают: мало ли что.
Вылетел из-за ракиты грач — петушок, еще не разглядев, кто это, мгновенно просигналил тревогу. Фазанят как ветром сдуло, будто не было их тут. А он, как страж, с места даже не сдвинулся и, убедившись, что черная птица не вернется, подал отбой. И грач не ястреб, и фазанята уже не малыши, но осторожность не повредит никогда.
Но вот примерно часа за три до захода солнца, по куриному расписанию, петушок как-то сникал, исчезала его бодрость. Молча, но не тайком уходил от фазанят, отыскивал двух других курочек, которые сами по себе ходили весь день, и вел их в курятник. Постоит в нерешительности на пороге, а потом подает команду: «Всем на насест!» А с фазанятами мачеха осталась, но они ее будто не замечают. Только через полчаса спохватились сразу ввосьмером, что нет рядом попечителя. Забеспокоились. Звать стали. Голоса у фазанят, как собачье повизгивание, как плач. И петушок тоже заволновался, с насеста спрыгнул, к двери подошел и, перегнувшись, выглядывает. Но к вечеру, видно, свое, куриное, пересиливать стало: снова взлетел под потолок. 
Фазанята остались совсем одни. И большие куры ушли. Тогда они по собственному сигналу взлетели на кусты терновника, на ракиты и там замерли. На следующее утро все повторилось без изменений.
Остыла эта дружба поздней осенью, когда фазанята окончательно перелиняли, став по наряду совсем взрослыми птицами. В их отношении к маленькому петушку и курочкам не появилось никакой враждебности, они стали как-то равнодушны друг к другу, стали искать общества настоящих родителей. Те так и остались дикими фазанами, а их дети, воспитанные совсем другими птицами, через полгода вернулись к своим. Научившись понимать все сигналы другого вида, они унаследовали только свой фазаний «язык», не переняв ни звука из чужого. И за то время, пока их водил красный петушок, ни один из восьмерки не проявил никакого внимания, интереса, любопытства к жившим тут же трем фазанам.

Nederlandse_sabelpootkriel_haan_citroenporselein.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ
27 ноября - День Чёрной кошки 
А. В. Вайц
Чёрные кошки

В начале всех начал жили по соседству на земле богач и бедняк. У бедняка рос сын, а у богача - дочь. И жила на краю земли злая ведьма по прозвищу Чёрмеза, что одевалась только в чёрные одежды.
В один из погожих ясных дней за домом бедняка появилась тень. Чуть помедлив, тень выпрямилась, приняла образ старухи, вошла в дом и стала просить кусок хлеба.
- Мне что - последний кусок хлеба тебе отдать? Убирайся вон и больше на глаза не показывайся. У меня самого мало еды.
Вышла она и направила свой взгляд на сына, который играл сам с собой возле дома. Старуха постояла и злобно произнесла заклинание:
- Тись – мись – вись, в чёрного кота превратись. Сколько будет земля стоять, столько будешь котом гулять! И никто на этом свете не сможет расколдовать тебя и твой род!
Мальчик трижды обернулся и превратился в чёрного-пречёрного кота. Ведьма растворилась, как дым, а котик встал на четыре лапки и побежал по двору. Потом забрался на крышу дома, отсиделся там до утра и вернулся к родителям, но уже не сыном, а котом. Взгляд его был таким выразительным, что родителям казалось, будто он понимает всё, о чём они говорят. Погладили они его и оставили у себя жить.
Превратив в кота сына бедняка, злая Чёрмеза пошла просить хлеба у богача. Богатый ей тоже ничего не дал.
- Сначала ты что-нибудь мне дай, а потом и я, может, что-нибудь тебе дам. Убирайся вон из моего дома и на глаза больше не показывайся!
Вышла колдунья и направила свой взгляд на его дочь, которая возле дома играла сама с собой. Колдунья постояла и произнесла своё заклинание:
- Тись – мись – вись, в чёрную кошку правратись! Сколько будет земля стоять, столько будешь кошкой гулять. И никто на этом свете не сможет расколдовать тебя и твой род!
Девочка трижды обернулась и превратилась в чёрную-пречёрную кошечку. Мяукнув, встала на четыре лапки и побежала по двору. Потом забралась на крышу дома, отсиделась там до утра и вернулась к своим родителям. Но уже не дочкой, а кошечкой. Взгляд кошечки был таким выразительным, что матери и отцу казалось, будто она понимает всё, о чём они говорят. Погладили они кошечку и оставили у себя жить.
И стал бедняк звать своего сына, а богач - свою дочь, но их нигде не было. Только и зметили: в домах появились чёрный кот и чёрная кошка, что громко мяукали и носились по комнате туда-сюда.
У богатого был амбар, полный с пшеницей, и мыши бегали повсюду, а у бедного не было ни амбара, ни мышей. Бедный назвал кота Муром, а богатый кошечку – Муркой. У бедного кот Мур с каждым днём всё тощал да тощал, а богатый кормил кошку объедками со стола, и его кошка целыми днями лежала в углу, выслушивая упрёки богача за безделье. Как-то раз он ей сказал:
- Мыши всю ночь бегают, пищат, спать не дают. Ты бы, Мурка. хотя бы ночью мышей ловила, принесла бы дому большую пользу.
Мурка ещё не разучилась понимать человеческий язык - к утру она и вправду наловила тринадцать мышей. Когда богач увидел на овечьей шкурке тринадцать мышей, он подумал: «Столько мышей ловить одной кошке тяжело. Пожалуй, куплю у соседа кота Мура, пусть ночью ловят мышей вдвоём».
Так Мур оказался в доме богача. Увидел кот чёрную кошечку и влюбился: «Какая красавица! Такая же, как и я, чёрная!» Кот и кошка стали вместе гулять, лазать по деревьям, крышам, ловить мышей во дворе и дома. Отвыкнув от человеческого языка, Мур и Мурка перестали понимать язык людей. Их словами стали: "Мяу-мяу".
Со временем у них появились котята, а потом и внуки-правнуки. С тех пор кошки живут в домах людей и дружат с ними, ластятся, разрешают гладить себя, протягивают пушистую лапку, трутся об их колени и щекочут хвостом. В знак благодарности им дают молоко и объедки со стола.

А что до Мура и Мурки, то они стали жить своей кошачьей жизнью – ходят ночью мышей ловить, прислушиваются, как они скребутся в норах, и стерегут их часами у выхода.

Тут и сказке конец, а кто читал и слушал - молодец!

05c0be20d60036ac6d4b7ebcb4707ced.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРОШЕДШЕМУ ПРАЗДНИКУ

19 декабря - Международный день помощи бедным
Уиттингтон и его кошка
Английская сказка

В царствование славного короля Эдуарда III жил мальчик по имени Дик Уиттингтон. Отец и мать его умерли, когда он был совсем маленьким.
Дик был так мал, что еще не мог работать. Туго приходилось бедняжке. Обедал он скудно, а завтракать часто и вовсе не завтракал. Люди в его деревне были бедные и ничего не могли ему дать, кроме картофельных очистков да изредка черствой корки хлеба.
И вот наслушался Дик всяких небылиц про большой город Лондон. А в те времена, надо вам сказать, в деревне думали, что в Лондоне живут одни лишь знатные господа, которые целыми днями только и делают, что поют да танцуют, а все лондонские улицы вымощены чистым золотом!
Как-то раз, когда Дик стоял у придорожного столба, через деревню проехала большая повозка, запряженная восьмеркой лошадей с бубенчиками на уздечках. Дик решил, что повозка едет в прекрасный город Лондон, и, набравшись храбрости, попросил возчика взять его с собой.
— Позволь мне идти рядом с повозкой! — попросил Дик. — У меня нет ни отца, ни матери. И хуже, чем теперь, мне все равно не будет.
Возчик посмотрел на обтрепанную одежонку Дика и ответил:
— Иди, коли хочешь!
И они тронулись в путь вместе.
Дик благополучно добрался до Лондона. Ему так не терпелось увидеть чудесные улицы, мощенные золотом, что он даже забыл поблагодарить доброго возчика и со всех ног бросился искать их. Он бегал с улицы на улицу и все ждал,-вот сейчас покажется мостовая из золота. В деревне он три раза видел золотую гинею и отлично помнил, сколько мелкой монеты давали в обмен на нее. Вот он и думал: стоит только откалывать по кусочку от мостовой, и денег у него будет сколько душе угодно,
Бедняга Дик бегал, пока совсем из сил не выбился. Своего друга возчика он больше и не вспоминал. Наконец, уже к вечеру, Дик убедился, что куда бы он ни пошел, всюду только грязь вместо золота. Забился он в темный уголок и плакал, пока не уснул.
Всю ночь маленький Дик провел на улице, а утром, очень проголодавшись, встал и пошел бродить по городу. Каждого встречного он просил: “Подайте хоть полпенни, чтобы мне с голоду не умереть!” но почти никто не останавливался и не отвечал — только двое-трое прохожих подали ему по монетке. Бедняга совсем ослабел от голода и едва держался на ногах.
В отчаянье он попросил милостыню еще у нескольких прохожих, и один из них крикнул ему сердито:
— Пошел бы лучше работать на какого-нибудь бездельника!
— Я готов! — ответил Дик. — Возьмите меня, и я с удовольствием пойду работать к вам.
Но прохожий только обругал его и пошел дальше. Наконец какой-то добродушный на вид господин заметил голодного мальчика.
— Тебе бы на работу наняться, дорогой, — сказал он Дику.
— Я бы нанялся, да не знаю куда, — отозвался Дик.
— Идем со мной, если хочешь,- проговорил господин и отвел Дика на сенокос.
Там Дик научился проворно работать и жил припеваючи, пока сенокос не кончился.
А потом он опять не мог найти работы и, полумертвый от голода, свалился у дверей мистера Фитцуоррена, богатого купца. Там его вскоре заметила кухарка, презлая женщина.
— Что тебе здесь надо, ленивый бродяга? — закричала она на бедного Дика.- Отбою нет от этих нищих! Если ты не уберешься отсюда, я тебя помоями окачу! У меня и горяченькие найдутся. Живо вскочишь!
Но тут вернулся домой к обеду сам мистер Фитцуоррен.
Увидел он у своих дверей грязного, оборванного мальчика и спросил его:
— Чего ты здесь лежишь, мальчик? Ты ведь уже большой, мог бы работать. Лентяй, верно?
— Что вы, сэр! — ответил Дик. — Вовсе я не лентяй. Я бы всей душой хотел работать, да никого здесь не знаю. Должно быть, я заболел от голода.
— Эх, бедняга! Ну, вставай! Посмотрим, что с тобой такое.
Дик хотел было подняться, но опять повалился на землю — так он ослабел. Ведь у него три дня ни крошки во рту не было, и он уже не мог бегать по улицам и просить милостыню у прохожих. Купец приказал отнести Дика в дом, накормить его сытным обедом и дать ему посильную работу на кухне.
Хорошо жилось бы Дику в этой радушной семье, если бы не злая кухарка. Она то и дело говорила ему:
— А ну, поворачивайся живей! Вычисти вертел да подвинти его рукоятку, вытри противень, разведи огонь, вымой всю посуду да попроворней, а не то!.. — и она замахивалась на Дика черпаком.
Кроме того, она так привыкла одно сбивать, другое отбивать, что, когда ей нечего было делать, она била несчастного Дика по голове и плечам и половой щеткой и всем, что только попадалось под руку. Спустя некоторое время дочери мистера Фитцуоррена Алисе рассказали, как кухарка измывается над Диком. И Алиса пригрозила прогнать кухарку, если та не перестанет угнетать мальчика
После этого кухарка стала обращаться с Диком получше, но тут на него свалилась новая беда. Кровать его стояла на чердаке, а там и в полу и в стенах было столько дыр, что мыши и крысы просто изводили его по ночам.
Как-то раз вычистил Дик одному господину башмаки, а тот дал ему за это целый пенни, и Дик решил купить на эти деньги кошку. На другой день он увидел девочку с кошкой и сказал ей:
— Продай мне свою кошку! Я тебе за нее целый пенни дам.
— Что ж, берите, господин! — ответила девочка. — Хотя моя кошка дороже стоит-ведь она отлично ловит мышей!
Дик спрятал кошку на чердаке и никогда не забывал принести ей остатки своего обеда. Не прошло и нескольких дней, как мыши и крысы перестали его тревожить, так что теперь он крепко спал по ночам.
Вскоре после этого один из торговых кораблей мистера Фитцуоррена стал готовиться в дальнее плаванье. По обычаю, слуги могли попытать счастья в торговых делах вместе с хозяином и послать за границу какие-нибудь вещи на продажу или деньги на покупку товаров. Однажды хозяин созвал их всех в гостиную и спросил, что они желают послать.
У всех нашлось чем рискнуть. Лишь у бедняги Дика не было ни денег, ни вещей на продажу — нечего было ему послать, потому он и не пришел в гостиную. Мисс Алиса догадалась, почему нет Дика, и велела позвать его.
— За него дам деньги я,- сказала она. Но отец возразил ей:
— Так не годится! Каждый может послать только что-нибудь свое, собственное.
— Нет у меня ничего, — сказал бедный Дик. — Вот разве кошка… Я ее недавно купил за пенни у одной девочки.
— Так неси сюда кошку! — приказал мистер Фитцуоррен. — Можешь послать ее.
Дик сходил наверх, принес свою бедную кошку и со слезами на глазах отдал ее капитану корабля.
— Теперь, — сказал он, — мыши и крысы не дадут мне покоя по ночам.
Все смеялись над диковинным “товаром” Дика, одна лишь мисс Алиса пожалела его и дала ему денег на новую кошку.
Это вызвало зависть у злобной кухарки, тем более что мисс Алиса вообще была очень добра к бедняге Дику. Кухарка стала издеваться над ним пуще прежнего и то и дело колола его тем, что он послал за море кошку.
— Как думаешь, — говорила она, — дадут за твою кошку столько денег, чтоб их хватило на палку — тебя колотить?
В конце концов бедный Дик не вытерпел и решил бежать. Забрал он свои пожитки и рано утром первого ноября, в день всех святых, тронулся в путь. Дошел до Холлоуэйя, присел на камень — этот камень и по сей день называется “Камнем Уиттингтона” — и стал раздумывать, по какой дороге ему идти.
И пока он раздумывал, колокола церкви Бау-Чёрч, — а их в то время было только шесть, — начали звонить и Дику показалось, будто они говорят ему:

О, вернись в Лон-дон,
Дин-дон! Дин-дон!
Лорд-мэр Уиттингтон,
Дин-дон! Дин-дон!

“Лорд-мэр?-удивился Дик.-Да я что угодно вытерплю, лишь бы стать лондонским лорд-мэром и кататься в роскошной карете, когда вырасту большим! Ну что ж, пожалуй, вернусь, и даже внимания не стану обращать на кухаркины колотушки и воркотню, раз мне в конце концов суждено стать лорд-мэром Лондона”.
Дик пошел обратно и, к счастью, успел вернуться домой и приняться за работу раньше, чем старая кухарка сошла в кухню.
А теперь последуем за мисс Кисой к берегам Африки. Корабль с кошкой на борту долго плыл по морю. Наконец ветер пригнал его к той части африканского берега, где жили мавры — народ англичанам незнакомый. Мавры толпами сбежались посмотреть на моряков, которые отличались от них цветом кожи, а когда ближе познакомились с ними, принялись раскупать все удивительные вещи, которые привез корабль.
Тогда капитан послал образцы лучших товаров царю этой страны, а тому они так понравились, что он пригласил моряков к себе во дворец. По обычаю, гостей усадили на дорогие ковры, затканные золотыми и серебряными цветами, а царь с царицей сели на возвышение в конце зала. Но не успели внести кушанья, как в зал ворвались полчища крыс и мышей и в миг сожрали все, что стояло на столе. Капитан был поражен и спросил, как можно это терпеть?
— Ох, это прямо бедствие! — ответили ему. — Наш царь отдал бы половину своих сокровищ, лишь бы избавиться от этих тварей. Ведь они не только пожирают всю еду, как вы сами видели, но и нападают на него в опочивальне и даже забираются к нему в постель. Так что спать ему приходится под охраной.
Капитан чуть не подпрыгнул от радости — он вспомнил про беднягу Уиттингтона и его кошку и сказал царю, что на борту у него есть животное, которое живо расправится с этой нечистью. Тут и царь подпрыгнул от радости да так высоко, что тюрбан свалился у него с головы.
— Принесите мне это животное! — вскричал он. — Грызуны — бич моего двора, и если оно справится с ними, я наполню ваш корабль золотом и драгоценностями!
Капитан хорошо знал свое дело и не преминул расписать все достоинства мисс Кисы. Он сказал его величеству:
— Не хотелось бы нам расставаться с этим животным. Ведь если его не будет, мыши и крысы, чего доброго, уничтожат все товары на корабле! Но, так и быть, я принесу его чтобы услужить вашему величеству!
— Бегите, бегите! — вскричала царица. — Ах, как мне хочется поскорей увидеть это милое животное!
И капитан отправился на корабль, а тем временем для гостей приготовили новый обед. Капитан сунул мисс Кису под мышку и прибыл во дворец как раз вовремя: весь стол опять был усеян крысами. Как только кошка увидела их, она не стала ждать приглашения — сама вырвалась из рук капитана, и спустя несколько минут почти все крысы и мыши лежали мертвыми у ее ног; остальные в страхе разбежались по своим норам.
Царь был в восторге, что так легко избавился от напасти, а царица захотела полюбоваться животным, которое оказало им такую большую услугу, и попросила принести его.
— Кис-кис-кис! — позвал капитан.
Кошка подошла к нему. Капитан протянул кошку царице, но та отпрянула назад — ей было страшно дотронуться до существа, которое так легко одолело крыс я мышей. Но вот капитан погладил кошку и опять позвал “кис-кис”, и тогда царица тоже дотронулась до нее и позвала:
“Кить-кить!” — ее ведь не учили правильному произношению.
Капитан положил кошку царице на колени. Кошка замурлыкала и принялась играть пальчиками ее величества, потом опять замурлыкала и уснула.
Царь, увидев подвиги мисс Кисы и узнав, что ее котята, если их расселить по его владениям, избавят страну от крыс, заключил с капитаном сделку на все товары, какие были на корабле. Причем, за кошку дал в десять раз больше, чем за все остальное.
Затем капитан покинул царский дворец, отплыл с попутным ветром в Англию и вскоре благополучно прибыл в Лондон.
И вот однажды утром, только мистер Фитцуоррен пришел к себе в контору и сел за письменный стол, чтобы проверить выручку и распределить дела на день, как вдруг кто-то постучал в дверь: тук-тук-тук.
— Кто там? — спросил мистер Фитцуоррен.
— Ваш друг, — услышал он в ответ. — Я принес вам добрые вести о вашем корабле “Единороге”.
Забыв о своей подагре, купец бросился открывать дверь. И кого же он за ней увидел? Капитана и своего агента со шкатулкой, полной драгоценностей, и с накладной! Мистер Фитцуоррен просмотрел накладную и, подняв глаза к небу, возблагодарил всевышнего за столь удачное плавание.
Затем прибывшие рассказали купцу про случай с кошкой и показали ему богатый подарок, который царь и царица прислали за кошку бедняге Дику. Выслушав их, купец позвал своих слуг и сказал:
Скорее Дику сообщим, пусть радуется он,
И будем звать его отныне “Мистер Уиттингтон”.
И тут мистер Фитцуоррен показал себя с самой хорошей стороны. Когда кое-кто из слуг намекнул, что Дику такое богатство ни к чему, он ответил:
— Боже меня сохрани, чтобы я взял у него хоть пенни! Что ему принадлежит, то он и получит,- все до последнего фартинга.
И он послал за Диком. А тот в это время чистил для кухарки горшки и весь перепачкался сажей. Дик отказался было идти в контору, говоря:
— Там полы подметены, а у меня башмаки грязные да еще толстыми гвоздями подбиты.
Но мистер Фитцуоррен настоял, чтобы Дик пришел, и даже велел подать ему стул, так что Дик начал думать, что над ним просто потешаются.
— Не смейтесь над бедным малым! — сказал он. — Лучше позвольте мне вернуться на кухню.
— Но право же, мистер Уиттингтон,- возразил купец, — мы говорим с вами серьезно, и я от всего сердца радуюсь тем вестям, что принесли вам эти джентльмены. Капитан продал вашу кошку мавританскому царю и привез вам за нее больше, чем стоят все мои владения вместе взятые. Желаю вам много лет пользоваться вашим богатством!
Затем мистер Фигцуоррен попросил капитана открыть шкатулку с драгоценностями и сказал:
— Теперь мистеру Уиттингтону остается только спрятать свои сокровища в надежное место.
Бедняга Дик не знал куда деваться от радости. Он просил хозяина взять часть его богатства, считая, что всем обязан его доброте.
— Нет, нет, что вы! — сказал мистер Фитцуоррен.- Все это ваше. И я не сомневаюсь, что вы прекрасно всем распорядитесь.
Тогда Дик попросил хозяйку, а затем мисс Алису принять часть его состояния, но они тоже отказались, уверяя, что от души радуются его удаче. Однако бедный малый просто не мог оставить себе все, что получил. Он — преподнес богатые подарки капитану, его помощнику, всем слугам и даже злой старухе кухарке.
Мистер Фитцуоррен посоветовал Дику послать за искусным портным и одеться как подобает джентльмену, потом предложил юноше расположиться в его доме, пока не найдется лучшей квартиры.
Уиттингтон умылся, завил волосы, надел шляпу и хороший костюм и стал не менее красивым и нарядным, чем любой из молодых людей, бывавших в гостях у мистера Фитцуоррена. И мисс Алиса, которая раньше только жалела его и старалась ему помочь, теперь нашла его подходящим женихом, тем более что сам Уиттингтон только о том и мечтал, как бы ей угодить, и беспрестанно делал ей чудеснейшие подарки.
Мистер Фитцуоррен вскоре заметил их взаимную любовь и предложил им обвенчаться, на что оба охотно согласились. Был назначен день свадьбы, и в церковь жениха и невесту сопровождали лорд-мэр, олдермены, шерифы и самые богатые купцы Лондона. После венчания всех пригласили на богатый пир.
История повествует нам, что мистер Уиттингтон и его супруга жили в богатстве и роскоши и были очень счастливы. У них было несколько человек детей. Уиттингтона один раз избрали шерифом Лондона, трижды избирали лорд-мэром, а при Генрихе V он удостоился рыцарского звания.
После победы над Францией он с такой пышностью принимал у себя короля с королевой, что его величество сказал:
— Ни один государь еще не имел такого подданного!
На что сэр Ричард Уиттингтон ответил:
— Ни один подданный еще не имел такого государя! До самого 1780 года можно было видеть изваяние сэра Ричарда Уиттингтона с кошкою в руках над аркой Ньюгетской тюрьмы, которую он сам выстроил для бродяг и преступников.

1320574161_allday.ru_56.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ
21 декабря — Новогодье
А. И. Куприн
Дедушка Мороз
(Из старых времен)

   Рождественские дни, стоят упорные сухие морозы. На всех пожарных каланчах Москвы выкинуты черные флаги, в знак того, что холод дошел до двадцати пяти градусов, а может быть, доползет и до тридцати. В такую стужу, как всей Москве известно, отменяются занятия во всех присутственных местах и во всех казенных заведениях и учреждениях, а чиновники и служащие могут у себя на квартирах отсиживаться от мороза, занимаясь семейными делами или преферансом по маленькой, для этого-то и вывешивают черные флаги. А для кадетов второго Московского кадетского корпуса жестокая обида. Ну что стоило бы Дедушке Морозу прийти в будний день! Тогда бы ни один учитель не пришел и выкроился бы сам собою развеселый прогульный денек, милый сюрприз доброй судьбы. А то угораздило Дедушку появиться на рождество, в самый разгар праздников, когда половина кадетов разъехалась на вакации в родные гнезда, а другая половина изнывает от скуки и безделья, оставшись на две недели в надоевших унылых казенных стенах.
   Александрову пуще других товарищей несладко, ибо остался он в корпусе наказанным без отпуска на все рождество за очередную дерзкую проказу.
   Наступает утро. Горнисты будят роту не в шесть, как всегда, но праздника ради, в семь. Обычная ручная и ножная гимнастика под команду сегодня отменена. "Вот это дело, - думает Александров, - на кой мне (Слово удалено системой) эти дурацкие выбрасывания рук, приседания, сгибания и другая кислая белиберда? Если мне уже восемнадцать лет! И я первый гимнаст во всей строевой роте. Ну-ка, кто из отделенных офицеров сможет притянуться одной рукою вверх, держась ладонью за штангу турника? Кто из них прыгнет с трамплином на высоту своего тела? Кто, играя в чехарду, перепрыгивает через правофлангового кадета, почти не прикасаясь к нему? Кто пройдется на руках, ногами вверх, на расстоянии целого класса? Нет! Куда им. Пусть они сами занимаются этой бабьей старческой гимнастикой". Но общую молитву он, как всегда, поет с увлечением, звонким, радостным и громким тенором. Это тропарь святому Александру Невскому, которого резвый мальчуган чтит как патрона строевой роты, как отечественного героя и как своего тезку: "... познай свою братию, Российский Иосифе не в Египтью на небеси царствующий благоверный княже Александре..."
   Быстро выпит чай, на сегодняшний день со сдобными булочками. Маленькая передышка, как всегда унылый и безвкусный завтрак. Ротный командир зовет кадетов на прогулку: "Не забудьте, что сегодня большой мороз, наденьте шинели. Кто хочет, может остаться в ротном помещении. Смотрите, не отморозьте себе носов и ушей". Но его благоразумных наставлений никто и никогда не слушает, давно известно, что он глупый крикун и смешной пустобрех.
   Минута - и все кадеты высыпали на просторный плац... Надели шинели только первые ученики и немногие юноши плохого сложения и прирожденной болезненности. Остальные, как были в тужурках, так и выкатились на свежий, пахнущий разрезанным арбузом мороз. Что за дурацкая мысль идти на каток в этой неуклюжей долговязой шинели из верблюжьей шерсти. Она только волочится напрасно и затрудняет свободу быстрых и сильных движений. Первое, куда бегут кадеты, - это огромная снежная баба, которую неделю назад вылепила общими усилиями вся строевая рота. Как-то баба выглядит на морозе? Интересно посмотреть. Чудо - как. Просто великолепно. Действительно, огромная снежная бабища вышла на славу. Дикая идиотская улыбка перекашивает наискось все ее толстое лицо. В одной руке у нее втиснута большая метла, в другой палка. Предполагалось раньше назвать ее по имени ротного командира Яблукинским, но сегодня раздумали: баба все-таки женского рода, и окрестили ее заново, назвавши Яблукиншей, скромной супругой капитана, и тут же родилась новая мысль: давайте-ка по случаю мороза обольем бабу водой. Сказано - сделано...

1920-е гг.

   

DSCN8281.JPG

Share this post


Link to post
Share on other sites

Create an account or sign in to comment

You need to be a member in order to leave a comment

Create an account

Sign up for a new account in our community. It's easy!

Register a new account

Sign in

Already have an account? Sign in here.

Sign In Now

×
×
  • Create New...

Important Information

We have placed cookies on your device to help make this website better. You can adjust your cookie settings, otherwise we'll assume you're okay to continue. Terms of Use