Jump to content
Chanda

Сказочный мир

Recommended Posts

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ
11 февраля -  Всемирный день больного
А. П. Чехов
Беглец

Это была длинная процедура. Сначала Пашка шел с матерью под дождем то по скошенному полю, то по лесным тропинкам, где к его сапогам липли желтые листья, шел до тех пор, пока не рассвело. Потом он часа два стоял в темных сенях и ждал, когда отопрут дверь. В сенях было не так холодно и сыро, как на дворе, по при ветре и сюда залетали дождевые брызги. Когда сени мало-помалу битком набились народом, стиснутый Пашка припал лицом к чьему-то тулупу, от которого сильно пахло соленой рыбой, и вздремнул. Но вот щелкнула задвижка, дверь распахнулась, и Пашка с матерью вошел в приемную. Тут опять пришлось долго ждать. Все больные сидели на скамьях, не шевелились и молчали. Пашка оглядывал их и тоже молчал, хотя видел много странного и смешного. Раз только, когда в приемную, подпрыгивая на одной ноге, вошел какой-то парень, Пашке самому захотелось также попрыгать; он толкнул мать под локоть, прыснул в рукав и сказал:
— Мама, гляди: воробей!
— Молчи, детка, молчи! — сказала мать.
В маленьком окошечке показался заспанный фельдшер.
— Подходи записываться! — пробасил он.
Все, в том числе и смешной подпрыгивающий парень, потянулись к окошечку. У каждого фельдшер спрашивал имя и отчество, лета, местожительство, давно ли болен и проч. Из ответов своей матери Пашка узнал, что зовут его не Пашкой, а Павлом Галактионовым, что ему семь лет, что он неграмотен и болен с самой Пасхи.
Вскоре после записывания нужно было ненадолго встать; через приемную прошел доктор в белом фартуке и подпоясанный полотенцем. Проходя мимо подпрыгивающего парня, он пожал плечами и сказал певучим тенором:
— Ну и дурак! Что ж, разве не дурак? Я велел тебе прийти в понедельник, а ты приходишь в пятницу. По мне хоть вовсе не ходи, но ведь, дурак этакой, нога пропадет!
Парень сделал такое жалостное лицо, как будто собрался просить милостыню, заморгал и сказал:
— Сделайте такую милость, Иван Миколаич!
— Тут нечего — Иван Миколаич! — передразнил доктор. — Сказано в понедельник, и надо слушаться. Дурак, вот и всё...
Началась приемка. Доктор сидел у себя в комнатке и выкликал больных по очереди. То и дело из комнатки слышались пронзительные вопли, детский плач или сердитые возгласы доктора:
— Ну, что орешь? Режу я тебя, что ли? Сиди смирно!
Настала очередь Пашки.
— Павел Галактионов! — крикнул доктор.
Мать обомлела, точно не ждала этого вызова, и, взяв Пашку за руку, повела его в комнатку. Доктор сидел у стола и машинально стучал по толстой книге молоточком.
— Что болит? — спросил он, не глядя на вошедших.
— У парнишки болячка на локте, батюшка, — ответила мать, и лицо ее приняло такое выражение, как будто она в самом деле ужасно опечалена Пашкиной болячкой.
— Раздень его!
Пашка, пыхтя, распутал на шее платок, потом вытер рукавом нос и стал не спеша стаскивать тулупчик.
— Баба, не в гости пришла! — сказал сердито доктор. — Что возишься? Ведь ты у меня не одна тут.
Пашка торопливо сбросил тулупчик на землю и с помощью матери снял рубаху... Доктор лениво поглядел на него и похлопал его по голому животу.
— Важное, брат Пашка, ты себе пузо отрастил, — сказал он и вздохнул. — Ну, показывай свой локоть.
Пашка покосился на таз с кровяными помоями, поглядел на докторский фартук и заплакал.
— Ме-е! — передразнил доктор. — Женить пора баловника, а он ревет! Бессовестный.
Стараясь не плакать, Пашка поглядел на мать, и в этом его взгляде была написана просьба: «Ты же не рассказывай дома, что я в больнице плакал!»
Доктор осмотрел его локоть, подавил, вздохнул, чмокнул губами, потом опять подавил.
— Бить тебя, баба, да некому, — сказал он. — Отчего ты раньше его не приводила? Рука-то ведь пропащая! Гляди-кась, дура, ведь это сустав болит!
— Вам лучше знать, батюшка... — вздохнула баба.
— Батюшка... Сгноила парню руку, да теперь и батюшка. Какой он работник без руки? Вот век целый и будешь с ним нянчиться. Небось как у самой прыщ на носу вскочит, так сейчас же в больницу бежишь, а мальчишку полгода гноила. Все вы такие.
Доктор закурил папироску. Пока папироска дымила, он распекал бабу и покачивал головой в такт песни, которую напевал мысленно, и всё думал о чем-то. Голый Пашка стоял перед ним, слушал и глядел на дым. Когда же папироса потухла, доктор встрепенулся и заговорил тоном ниже:
— Ну, слушай, баба. Мазями да каплями тут не поможешь. Надо его в больнице оставить.
— Ежели нужно, батюшка, то почему не оставить?
— Мы ему операцию сделаем. А ты, Пашка, оставайся, — сказал доктор, хлопая Пашку по плечу. — Пусть мать едет, а мы с тобой, брат, тут останемся. У меня, брат, хорошо, разлюли малина! Мы с тобой, Пашка, вот как управимся, чижей пойдем ловить, я тебе лисицу покажу! В гости вместе поедем! А? Хочешь? А мать за тобой завтра приедет! А?
Пашка вопросительно поглядел на мать.
— Оставайся, детка! — сказала та.
— Остается, остается! — весело закричал доктор. — И толковать нечего! Я ему живую лисицу покажу! Поедем вместе на ярмарку леденцы покупать! Марья Денисовна, сведите его наверх!
Доктор, по-видимому, веселый и покладистый малый, рад был компании; Пашка захотел уважить его, тем более что отродясь не бывал на ярмарке и охотно бы поглядел на живую лисицу, но как обойтись без матери? Подумав немного, он решил попросить доктора оставить в больнице и мать, но не успел он раскрыть рта, как фельдшерица уже вела его вверх по лестнице. Шел он и, разинув рот, глядел по сторонам. Лестница, полы и косяки — всё громадное, прямое и яркое — были выкрашены в великолепную желтую краску и издавали вкусный запах постного масла. Всюду висели лампы, тянулись половики, торчали в стенах медные краны. Но больше всего Пашке понравилась кровать, на которую его посадили, и серое шершавое одеяло. Он потрогал руками подушки и одеяло, оглядел палату и решил, что доктору живется очень недурно.
Палата была невелика и состояла только из трех кроватей. Одна кровать стояла пустой, другая была занята Пашкой, а на третьей сидел какой-то старик с кислыми глазами, который всё время кашлял и плевал в кружку. С Паншиной кровати видна была в дверь часть другой палаты с двумя кроватями: на одной спал какой-то очень бледный, тощий человек с каучуковым пузырем на голове; на другой, расставив руки, сидел мужик с повязанной головой, очень похожий на бабу.
Фельдшерица, усадив Пашку, вышла и немного погодя вернулась, держа в охапке кучу одежи.
— Это тебе, — сказала она. — Одевайся.
Пашка разделся и не без удовольствия стал облачаться в новое платье. Надевши рубаху, штаны и серый халатик, он самодовольно оглядел себя и подумал, что в таком костюме недурно бы пройтись по деревне. Его воображение нарисовало, как мать посылает его на огород к реке нарвать для поросенка капустных листьев; он идет, а мальчишки и девчонки окружили его и с завистью глядят на его халатик.
В палату вошла сиделка, держа в руках две оловянных миски, ложки и два куска хлеба. Одну миску она поставила перед стариком, другую — перед Пашкой.
— Ешь! — сказала она.
Взглянув в миску, Пашка увидел жирные щи, а в щах кусок мяса, и опять подумал, что доктору живется очень недурно и что доктор вовсе не так сердит, каким показался сначала. Долго он ел щи, облизывая после каждого хлебка ложку, потом, когда, кроме мяса, в миске ничего не осталось, покосился на старика и позавидовал, что тот всё еще хлебает. Со вздохом он принялся за мясо, стараясь есть его возможно дольше, но старания его ни к чему не привели: скоро исчезло и мясо. Остался только кусок хлеба. Невкусно есть один хлеб без приправы, но делать было нечего, Пашка подумал и съел хлеб. В это время вошла сиделка с новыми мисками. На этот раз в мисках было жаркое с картофелем.
— А где же хлеб-то? — спросила сиделка.
Вместо ответа Пашка надул щеки и выдыхнул воздух.
— Ну, зачем сожрал? — сказала укоризненно сиделка. — А с чем же ты жаркое есть будешь?
Она вышла и принесла новый кусок хлеба. Пашка отродясь не ел жареного мяса и, испробовав его теперь, нашел, что оно очень вкусно. Исчезло оно быстро, и после него остался кусок хлеба больше, чем после щей. Старик, пообедав, спрятал свой оставшийся хлеб в столик; Пашка хотел сделать то же самое, но подумал и съел свой кусок.
Наевшись, он пошел прогуляться. В соседней палате, кроме тех, которых он видел в дверь, находилось еще четыре человека. Из них только один обратил на себя его внимание. Это был высокий, крайне исхудалый мужик с угрюмым волосатым лицом; он сидел на кровати и всё время, как маятником, кивал головой и махал правой рукой. Пашка долго не отрывал от него глаз. Сначала маятникообразные, мерные кивания мужика казались ему курьезными, производимыми для всеобщей потехи, но когда он вгляделся в лицо мужика, ему стало жутко, и он понял, что этот мужик нестерпимо болен. Пройдя в третью палату, он увидел двух мужиков с темно-красными лицами, точно вымазанными глиной. Они неподвижно сидели на кроватях и со своими странными лицами, на которых трудно было различить черты, походили на языческих божков.
— Тетка, зачем они такие? — спросил Пашка у сиделки.
— У них, парнишка, воспа.
Вернувшись к себе в палату, Пашка сел на кровать и стал дожидаться доктора, чтобы идти с ним ловить чижей или ехать на ярмарку. Но доктор не шел. В дверях соседней палаты мелькнул ненадолго фельдшер. Он нагнулся к тому больному, у которого на голове лежал мешок со льдом, и крикнул:
— Михайло!
Спавший Михайло не шевельнулся. Фельдшер махнул рукой и ушел. В ожидании доктора Пашка осматривал своего соседа-старика. Старик не переставая кашлял и плевал в кружку; кашель у него был протяжный, скрипучий. Пашке понравилась одна особенность старика: когда он, кашляя, вдыхал в себя воздух, то в груди его что-то свистело и пело на разные голоса.
— Дед, что это у тебя свистит? — спросил Пашка.
Старик ничего не ответил. Пашка подождал немного и спросил:
— Дед, а где лисица?
— Какая лисица?
— Живая.
— Где ж ей быть? В лесу!
Прошло много времени, но доктор всё еще не являлся. Сиделка принесла чай и побранила Пашку за то, что он не оставил себе хлеба к чаю; приходил еще раз фельдшер и принимался будить Михайлу; за окнами посинело, в палатах зажглись огни, а доктор не показывался. Было уже поздно ехать на ярмарку и ловить чижей; Пашка растянулся на постели и стал думать. Вспомнил он леденцы, обещанные доктором, лицо и голос матери, потемки в своей избе, печку, ворчливую бабку Егоровну... и ему стало вдруг скучно и грустно. Вспомнил он, что завтра мать придет за ним, улыбнулся и закрыл глаза.
Его разбудил шорох. В соседней палате кто-то шагал и говорил полушёпотом. При тусклом свете ночников и лампад возле кровати Михайлы двигались три фигуры.
— Понесем с кроватью аль так? — спросила одна из них.
— Так. Не пройдешь с кроватью. Эка, помер не вовремя, царство небесное!
Один взял Михайлу за плечи, другой — за ноги и приподняли: руки Михайлы и полы его халата слабо повисли в воздухе. Третий — это был мужик, похожий на бабу, — закрестился, и все трое, беспорядочно стуча ногами и ступая на полы Михайлы, пошли из палаты.
В груди спавшего старика раздавались свист и разноголосое пение. Пашка прислушался, взглянул на темные окна и в ужасе вскочил с кровати.
— Ма-а-ма! — простонал он басом.
И, не дожидаясь ответа, он бросился в соседнюю палату. Тут свет лампадки и ночника еле-еле прояснял потемки; больные, потревоженные смертью Михайлы, сидели на своих кроватях; мешаясь с тенями, всклоченные, они представлялись шире, выше ростом и, казалось, становились всё больше и больше; на крайней кровати в углу, где было темнее, сидел мужик и кивал головой и рукой.
Пашка, не разбирая дверей, бросился в палату оспенных, оттуда в коридор, из коридора влетел в большую комнату, где лежали и сидели на кроватях чудовища с длинными волосами и со старушечьими лицами. Пробежав через женское отделение, он опять очутился в коридоре, увидел перила знакомой лестницы и побежал вниз. Тут он узнал приемную, в которой сидел утром, и стал искать выходной двери.
Задвижка щелкнула, пахнул холодный ветер, и Пашка, спотыкаясь, выбежал на двор. У него была одна мысль — бежать и бежать! Дороги он не знал, но был уверен, что если побежит, то непременно очутится дома у матери. Ночь была пасмурная, но за облаками светила луна. Пашка побежал от крыльца прямо вперед, обогнул сарай и наткнулся на пустые кусты; постояв немного и подумав, он бросился назад к больнице, обежал ее и опять остановился в нерешимости: за больничным корпусом белели могильные кресты.
— Ма-амка! — закричал он и бросился назад.
Пробегая мимо темных, суровых строений, он увидел одно освещенное окно.
Яркое красное пятно в потемках казалось страшным, но Пашка, обезумевший от страха, не знавший, куда бежать, повернул к нему. Рядом с окном было крыльцо со ступенями и парадная дверь с белой дощечкой; Пашка взбежал на ступени, взглянул в окно, и острая, захватывающая радость вдруг овладела им. В окно он увидел веселого, покладистого доктора, который сидел за столом и читал книгу. Смеясь от счастья, Пашка протянул к знакомому лицу руки, хотел крикнуть, но неведомая сила сжала его дыхание, ударила по ногам; он покачнулся и без чувств повалился на ступени.
Когда он пришел в себя, было уже светло, и очень знакомый голос, обещавший вчера ярмарку, чижей и лисицу, говорил возле него:
— Ну и дурак, Пашка! Разве не дурак? Бить бы тебя, да некому.

000166.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ
12 февраля наступает год Быка (или коровы)

Татьяна Старицева
Вишня
Рассказ написан на основе реальных событий.
  
      Старик вернулся из хлева, вытирая мокрые от слёз глаза.
     "Всё," - подумала она, - "вот и Вишни больше нет."
     - Не смог я, Анна...
     - Что не смог? - не поняла жена.
     - Не смог я Вишню...
     - Ты что, сдурел, что ли? - опешила старуха.
     - Не знаю. Не смог, и всё.
     - Что это вдруг?
     - Не могу я её... - старик вытер мокрый лоб и тяжело опустился на табурет, - не знаю, может старый стал, а может, потому что Вишня...
     Старуха поняла, что объяснять бесполезно, и от этого разозлилась.
     - А мне что прикажешь, соседей нанимать на разделку?!
     - Не знаю, мать. Но сам не могу. Ты ж её сейчас не видела... Глаза не видела...
     Анна застыла в замешательстве. Что такое коровьи глаза перед смертью она сама прекрасно знала, - сама не раз видела, как плачут коровы перед убоем.
     - Петь, - выключив конфорку с кипящей на плите водой, начала, было, она, - думаешь, мне не жалко? У самой сердце обливается кровью от жалости, но ведь недойная же Вишня, а недойная корова - это ж не просто корова, её ж кормить надо, сено на всю зиму заготавливать, а на сенокос сил уже нет, дети не ...
     - Да что ты мне объясняешь?! - оборвал её старик, - Я что, сам не знаю?! - И тыча с силой себя в грудь, почти закричал, - Просто не могу я Вишню, понимаешь ты это или нет?!?!
     Семья Камышей в Даниловке не даром пользовалась уважением - работящие серьёзные люди. Давным-давно, будучи совсем молодыми, они приехали на заработки в этот рабочий северный посёлок из тёплой и солнечной южной полосы. Обосновались. Родили трёх сыновей, с южным размахом завели подсобное хозяйство. Соседям казалось даже, что для Камышей их хозяйство было самым важным делом в жизни - всю свою жизнь они посвятили быкам, коровам, поросятам, курам и прочей дворовой мелюзге. Пётр, среднего роста кряжистый мужик, с широкими плечами и огромными кулаками был похож на кузнеца. Для общей картины не доставало только бороды. Анна - не уступающая мужу ни в росте, ни в комплекции, крепкая женщина, красивая, однако, внешне, с огромным шмаком теперь уже убелённых сединой густых каштановых волос на голове. Такая должна была народить Петру ребятишек с десяток... Но им нечего было пенять на судьбу - все трое их сыновей вышли хорошие да ладные - один красивее другого, - высокие, плечистые, одним словом, родителям гордость, девкам - ночи без сна! Пётр в прошлом сплавщик, а, выйдя на пенсию, ставший пастухом, и Анна, до пенсии работавшая заведующей продуктовым магазином, - понятно, гордились сыновьями. Двое старших стали лётчиками, а младший возил какого-то большого начальника. Все были устроены в жизни, были женаты и имели детей. Именно коровы позволили родителям поставить детей на ноги, выучить, купить дома и квартиры. Но старость брала своё, и сил на содержание трёх-четырёх коров уже не было, да и сыновья всё реже могли помочь с сенокосом. Так постепенно с годами в хозяйстве осталась одна Вишня, любимица старика. Любимицей она стала у Петра с рождения, завоевав его любовь самозабвенной своей любовью и преданностью. Порой такая коровья любовь вызывала умиление, а порой и злость...
     Тёлочка Вишня родилась слабенькой. Роды были затяжными и тяжёлыми. Потом у Зорьки случился послеродовой парез, и местный ветеринар от Бога Павел Афанасьевич попросту перебрался жить в камышевский хлев. Он спал рядом с Зорькой, чем только не лечил её, сам кормил... Анна тоже целыми днями была рядом, и Петру ничто не оставалось делать, как взять заботу о Вишне на себя. Зорьку пришлось зарезать, - она так и не оправилась, и для Вишни Пётр стал и мамой, и хозяйкой. Он, и только он, мог подоить молодую корову. И даже, когда он заходил в хлев не к ней, она не пропускала его мимо - прижимала несильно рогом к стене, и только после того, как получала достаточную порцию ласки, ослабляла нажим, отпускала хозяина в следующее стойло. Странно, но к Анне она не испытывала и сотой доли тех нежных чувств, которыми сполна одаривала Петра...
     Пришло лето, и вместе с летом пришла пора выгонять коров на выпас. Это был первый Вишнин выпас. Рано поутру, старик Камыш вывел Вишню и ещё двух коров из хлева и повёл в сторону луга. Взрослые коровы знали дорогу и сами побрели в сторону реки, оглядываясь и недовольно мыча на Вишню, которая то и дело прижималась к Петру, не желая отойти от него ни на шаг.
     - Ну, иди, иди! Я же тут, рядом! - подталкивая Вишню в упругий бок, улыбался Камыш. Так тихонько и добрели они до пастбища. Пётр прикурил "Приму", угостил разговорчивого местного пастуха, "познакомил" его с проказницей Вишней, и за разговором попросил быть с ней начеку:
     - Молодая она ещё, глупая, потеряется, не дай Бог - с любовью в голосе, выпуская струйку дыма, с улыбкой тихо проговорил он.
     Пастух понимающе улыбнулся и кивнул:
     - Будет сделано, не переживайте. Будьте здоровы!
     Пётр направился в сторону дома и тут же услышал за спиной укоризненный голос пастуха:
     - Вишня! Вишня, ты куда?
     А Вишня ни мало не обращающая внимание ни на стадо, ни на его окрик, ни на молодую травку, которая манила всех коров, пошла обратно за хозяином. Ну, а как же иначе? Куда хозяин, - туда и она!
     Пётр улыбнулся:
     - Ну уж нет, Вишенка, ты тут оставайся, а я вечером приду за тобой! - улыбка Петра стала растерянной, так как Вишня даже ухом не повела, - как шла в сторону дома, так и шла...
     - Вишня! Я кому сказал? А ну-ка! - Пётр положил руку тёлочке на хребет и стал направлять её в обратную сторону. Вишня повиновалась. Но не надолго. Как только хозяин пошёл домой, она тут же пошла за ним.
     - Да что ж это такое?! Я ж не могу тут с тобой целый день торчать, мне на работу надо!!!
     В этот день Пётр пробыл около коров до обеда, и они с Вишней пошли домой.
     Всю дорогу он недовольно ворчал:
     - Что, думаешь, я каждый день так с тобой торчать на лугу буду? Я не пастух, я - сплавщик!!! Давай-ка, привыкай оставаться с Милкой и Мусей... Мать нам с тобой сегодня задаст... И пошевеливайся, я, между прочим, на смену опаздываю!
     Вишня, словно поняв, что её торопят, прибавила шагу...
     ... На следующий день Пётр, как посоветовала Анна, попробовал Вишню обмануть. Когда они с коровами пришли на луг, и Вишня замешкалась на лужайке, он опустился на колени и ползком по тропинке стал удаляться от стада.
     - Это надо же! Дожил! Кто-нить из наших увидит - на смех поднимут на весь посёлок, скажут, что Камыш так нализался, что идти не может... - чертыхался про себя старик. Убедившись, что пропал из виду у стада, кряхтя, поднялся, и, отряхнувшись, оглядываясь, потрусил в сторону дома, довольный тем, что на этот раз трюк удался.
     Но радоваться пришлось недолго. Когда он вошёл во двор дома, от увиденного у него отвисла челюсть. На лужайке двора преспокойно паслась Вишня! Увидев хозяина, она укоризненно промычала, что на её коровьем языке определённо означало: "Где ты ходишь? Я уже заждалась тут тебя!" Вот тут Пётр разозлился.
     - Ты что, в самом деле?! Издеваешься?! Мне тебя что, к дереву что ли привязывать?!
     На его шум в окно кухни выглянула улыбающаяся жена:
     - Ну, что, Петь, придётся тебе пастухом стать. Её теперь не обманешь - она теперь дорогу домой знает!
     - Ещё чего! - Заорал Пётр. - Я хоть и на пенсии, пока пастухом быть не собираюсь! Тоже мне удумала!!! Я рабочий человек! Не бывать этому!!!...
     ... Так Пётр Камыш стал пастухом. Радости Вишни не было предела, - она почти целый день проводила с хозяином, вечером он её доил, и она не могла в стойле дождаться следующего утра...
     Так прошли девятнадцать лет... И теперь, когда Вишня состарилась, перестала телиться, а, значит, и доиться, Анна, несмотря на сопротивление мужа, настаивала на убое. Об этом около коров вообще не говорили, знали, что те всё понимают. Старик наотрез отказался от помощи сыновей. Он давно для себя решил, что в последние минуты жизни Вишни рядом с ней должен быть только он один. Чтобы не стесняться своих слёз, чтобы никто не помешал прощаться. Но он не подозревал, что прощание со в сущности простой коровой может быть таким мучительным. Он заходил в хлев, подолгу стоял, плакал, уткнувшись в проваленный костлявый бок старой коровы, потом выходил, курил, снова возвращался. Потом для решительности выпил стакан водки. Но это не помогло...
     Вишня смотрела на него долгим взглядом и даже не мычала. Ждала.
     И вот, старик, набравшись мужества, перевернул ещё стакан, и, молча, вывел Вишню к месту забоя. Он взял в руки топор, и тут... Вишня подняла голову. Он старался не смотреть в её большие и добрые чёрные глаза, которые были наполнены слезами. Сердце то останавливалось, то бешено колотилось от невыносимой душевной боли. А Вишня ... Вишня сама заглянула ему в глаза, моргнув огромными ресницами, от чего слёзы в глазах не удержались и потекли по морде...
     - Не смотри ты так на меня! Не смотри... - старик положил ладонь на глаза коровы, пытаясь укрыться от этого доброго всепрощающего взгляда. Вишня, увернувшись от руки, неловко лизнула старику подбородок своим шершавым языком и ... покорно склонила перед топором голову. Старик выронил из рук топор, и, спотыкаясь, держась за стену сарая, пошёл домой...
  
       ***
  
     - Она ж сама, сама голову мне склонила под топор!...
     - Как?!
     - В общем, - заключил старик, - хоть меня самого режь, а Вишню... Вишню не могу, Ань...
     "Не дай Бог, сам ещё сляжет!" - подумалось ей. - "Исхудал весь, осунулся, есть перестал, как узнал, что в этом году будем Вишню резать. Да и Вишня уже три дня от еды отказывается... Как они, коровы, всё чувствуют?"
     - Ладно, что с вами сделаешь, - вздохнув, нехотя согласилась жена, - поживём-увидим...
     Но тут же на её лице промелькнула лукавая улыбка, и она пригрозила мужу пальцем:
     - Но сено для своего ребёнка сей год, как хочешь, заготавливать будешь сам! Вот ни грамма тебе не помогу!!!
     Старик счастливо улыбнулся...
  
     август 2009г.

(Взято здесь: http://samlib.ru/s/staricewa_t_n/story.shtml )

korova-photo.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ 
14 февраля - Католический День святого Валентина (День всех влюблённых) 
Автор под ником Svengaly 
14 февраля для дракона

— Девица! Накрывай, дракон пришёл! — Дракон добавил в кучу несколько брусков золота, маску фараона Тутанхамона и бронзовую статую писца.
— Далеко летал? — спросил бес из своего уголка.
— В Каир. Там сегодня ночь музеев, дают всякое.
— Прямо дают?
— Дают не дают, а брать не мешают! — огрызнулся дракон. — У нас сегодня баранина или оленина? Жрать хочу! 
Дракон потянул носом. Съестным не пахло. — А где девица?
— Гуляет, — тоненько протянул бес. — По полям, по лугам. Подумывает, не уйти ли жить к маме. 
Дракон так и сел.
— Что у нас случилось?!
— Случился день святого Валентина, — бес попытался принять скорбный вид, но не сумел.
— Кого? — дракон был не силён в святцах.
— День всех влюблённых, — произнёс бес по слогам.
— И кто тут у нас влюблённый? — гоготнул дракон.
— Кто хочет сытный ужин, ласковый взгляд и почесать за ушком, тот и влюблённый, — популярно разъяснил бес. — А кто не влюблённый, от того уходят к маме. 
Дракон выругался и сплюнул огнём. Куча золота закоптилась, перестав блестеть. Дракон представил, как пещера стремительно зарастает копотью, пылью и паутиной, отвычные уже трапезы из овец (на гарнир руно) и долгие зимние вечера в глумливой компании беса…
— Не надо! — застонал он. — Я согласен быть влюблённым! А что делать-то? 
Бес оживился, потёр лапки и вспрыгнул дракону на шею, поближе к ушной раковине. — Чем влюблённый отличается от нормальных людей? — спросил он лекторским тоном и заглянул дракону в левый глаз.
— Эээ… жар, лихорадка, потеря сна и аппетита, бред, галлюцинации, покраснение кожного покрова… вплоть до высыпаний…
— Кто ж тебя так просветил? — бес хихикнул. — Нахватался по верхам, — уклончиво сказал дракон. 
Он любил подслушивать у принцессиных башен: сначала куртуазная поэзия, потом — песни и пляски, а потом — самое интересное. — Это не любовь, а сифилис! — гаркнул бес.
— Не путай причину со следствием! Запомни, салага: влюблённый должен иметь вид лихой и придурковатый, готовый на подвиги! В руках — букет цветов, бутылка шампанского и коробка конфет! А в кармане — колечко!
— Всевластья? — робко спросил деморализованный дракон.
— Какое достанешь. Можно просто с бриллиантом.
Другой подарок тоже сойдёт. Как говорится, дорого внимание. А дорогое внимание особенно дорого. — Бес спрыгнул на пол. — Ну, чего уставился? Девица ждёт! Мыкается там одна, в лугах… а то, может, уже и у мамы. 
Хлопая крыльями, дракон выбежал из пещеры и штопором взвился в поднебесье.

***

— Обернись и сразись со мной, чудовищное чудовище!
— Отвали, Гавейн, — мрачно сказал дракон. — Не видишь, занят? Горе у меня. День святого Валентина.
— Цветочки рвёшь? — рыцарь опустил копьё.
— Ну.
— А какие цветочки твоя девица любит, знаешь?
— А какая разница? — дракон осмотрел собранное. — Цветочки и цветочки. Главное — много!
— Вижу, что много. Вот Моргана обрадуется, когда увидит, как её цветник ободрали.
— Я Морганы не боюсь, если надо, отобьюсь, — захохотал дракон. — Чхал я на Моргану. Своя девица ближе к телу.
— В первый раз день святого Валентина отмечаешь, — рыцарь кивнул.
— Ну. — Дракон насторожился.
Кисло-горький вид рыцаря предвещал неприятные сюрпризы.
— Сразу видно, что букетом по морде тебя ещё не били.
— За что? — опешил дракон.
— За то, что ты подарил ЖЁЛТЫЕ цветы! А тебе сто раз было говорено, что она не любит жёлтые, а любит КРАСНЫЕ! И вообще не любит лилии, а любит РОЗЫ! А ты, глухая, бессердечная скотина, всё пропустил мимо ушей, только и думаешь, что о пиве и турнирах! 
Гавейн махнул рукой и пришпорил коня. Дракон растерянно посмотрел ему вслед, перевёл взгляд на собранные цветы. Разложил их на земле и принялся сортировать.

***

— Д-д-ды, — заикался трактирщик.
— Не трясись, не за тобой, — сказал дракон благодушно. — Моя девица покупает шоколадки у тебя?
— Н-не-не…
— Да знаю, что у тебя. Тащи сюда самую большую коробку самых её любимых. И перевяжи красиво. Бантики там, ленточки — ну, ты понял.
— Я и говорю, — ожил трактирщик, — д-д-ды-дыва золотых.
— Что? — завопил дракон. — Да это грабёж!
— Н-не-не-не… это предпринимательство.

***

— Мне нужен самый лучший подарок для моей девицы, — сказал дракон строго. — День святого Валентина, чё.
— Подарите ей колечко, — посоветовала златокудрая менеджерица.
— Вся пещера в колечках, — отмахнулся дракон. — Надоели, поди.
— Тогда шубу.
— Зачем ей шуба? — удивился дракон. — У нас жарко. — Медведя плюшевого. — Не любит она медведей. Я ей приносил из леса; не надо, говорит, неси откуда взял. И тигра не захотела, и жирафа. — Вы совершенно правы, — вкрадчиво промолвил владелец лавки, делая менеджерице страшные глаза. — Мы подберём вам самый лучший подарок. Вы его долго не забудете. И девица ваша тоже. 

***

— Ты где был? — грозно спросила девица, уперев руки в бока. — Так это… день святого Валентина… всех влюблённых… вот! — дракон высыпал букеты к ногам девицы. — А почему их столько? — Девица подозрительно прищурилась. — А! Я поняла! Ты хотел подарить их нескольким девицам! Но они не взяли! И ты их принёс мне! Потому что надо же их куда-то девать! — Это всё для тебя, дорогая! — дракон ударил себя лапой в грудь. — Я просто не знал, какие цветы ты любишь больше. — Я не люблю садовые цветы, — горько прошептала девица. — И вообще не люблю цветы срезанные! Я люблю ромашки в горшочке! — И ты мне сто раз об этом говорила, — пробормотал дракон. — А я всё пропустил мимо ушей. Только и думаю, что о золоте и сражениях! — Да, — удивилась девица. — Не такой уж ты и глухой. — Ну вот видишь! Не сердись, — дракон протянул ей бутылку и конфеты. — Я вкусненькое принёс… — Как ты мог?! — Глаза девицы наполнились слезами. — Что опять не так?! — взревел дракон. — Не кричи на меня! — девица зарыдала. — Я на диете! Уже второй месяц! А ты даже не заметил! Или заметил? — она сверкнула заплаканными глазами. — Точно, заметил и специально принёс мои любимые! Чтоб поиздеваться! — Срочно скажи ей, какая она красивая, — просуфлировал бес. — Скажи, что ей не надо худеть. — Тебе не надо худеть! — радостно заорал дракон. — Это ты раньше была тощая, а теперь бочки наела — самое оно. Кругленькая, сладенькая, пампушечка моя! 
Бес присел и накрылся хвостом. — Не надо так, милая! — взывал дракон, пятясь под градом предметов, выхваченных из золотой кучи. — Нет! Нет! Только не писцом! Лучше посмотри, какой подарок я тебе купил! 
Девица опустила статуэтку писца. — Подарок? — Вот! — дракон развернул крыло. 
Подарок со звоном выпал на пол. Глаза девицы округлились. — Это?!
— Нравится? — радостно спросил дракон. — Видишь, всё для тебя! Ты столько раз жаловалась на дурацкое дно, к которому всё прилипает и пригорает. Мол, если бы не оно, ты бы готовила, как богиня… Так вот она — самая большая сковорода с самым антипригарным покрытием, какую я только сумел найти! Владей, любимая! 
Девица взяла сковороду как теннисную ракетку и улыбнулась. 
Бес лёг на пузо и пополз в тень.

***

Дракон рискнул вернуться только к рассвету. 
По всей пещере были расставлены цветы в красивых вазах. Девица спала на своей тахте, разметав косы и сладко посапывая. Рядом валялась пустая коробка из-под конфет. Дракон подошёл к ней на цыпочках, укрыл одеялом.
— Ты, конечно, ужасный, — прошептала девица, приоткрыв один глаз. — Грубый, невоспитанный и нечуткий. Но я тебя всё равно люблю, хоть ты и чудовище. Сама не знаю за что. Уж такие мы, женщины — всё прощаем! 
Она свернулась клубочком и засопела дальше. Прощённый дракон обернулся кольцом вокруг тахты и заснул счастливым сном.
— Зачем влюблённому мозги, когда у него такое большое сердце? — прошептал никогда не спящий бес. — Спи, дракон, набирайся сил. Восьмое марта не за горами. 

princess.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ 
17 февраля - День спонтанного проявления доброты 
Кудрявая девочка 
Чукотская народная сказка

Ловили однажды медведь с лисой рыбу. Подошла к ним девочка.
- Здравствуйте, говорит. - Хорошо ли ловится рыбка?
А лиса посмотрела на девочку и закричала:
- Уходи, уходи отсюда! Ты нечёсаная, лохматая! Ты нам всю рыбу распугаешь!
Вступился медведь за девочку:
- И совсем она не лохматая, а кудрявенькая. Хорошая девочка.
Вдруг подул ветер, набежала туча, повалил снег. Стало девочке холодно.
Медведь снял свою кухлянку и отдал ей.
- Смотри не замёрзни!
Надела девочка медвежью кухлянку. Тепло в ней!
- Ой,- говорит медведь, какая ты красивая девочка! Как моя дочка!
Пришла девочка домой.
Подивилась мать, откуда у дочери такая длинная и тёплая кухлянка, а девочка говорит:
- Это мне медведь дал!
- Позови доброго медведя в гости, - говорит мать. Привела девочка медведя в ярангу, напоила его сладким чаем, угостила жареной рыбой, а на прощанье целую связку больших рыбин подарила для медвежат. Тащит медведь рыбу, а навстречу ему лиса:
- Где это ты таких больших рыб наловил?
- А я их не ловил,- отвечает медведь,- мне кудрявая девочка дала!
Побежала лиса к девочке.
- Пусти в ярангу, кудрявенькая! Я тоже рыбки хочу!
Молчит девочка и полог не открывает.
Заговорила лиса сладким голоском:
- Какая ты красивая! Какая ты кудрявая! Откинула девочка полог и бросила лисе рыбий хвост. Ушла лиса ни с чем.
Идёт домой и думает:
«Ну и хитрец этот медведь! Похвалил лохматую девочку - она и дала ему целую связку рыбин».
А медведь был совсем не хитрый, просто он был добрый.

1252800026_allday.ru_59.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ 
 23 февраля – православный Валентинов день, а также в России День защитника отечества, по старому – День советской армии и военно-морского флота 

Про Василья-солдата
Русская народная сказка

Раньше была служба солдатская, служили двадцать пять лет. Он служил далеко, примером так сказать, где-то на Бруцкой границе. Примером, отслужил службу, двадцать пять лет, и стал собираться к дому. Ему полковник за хорошую службу подарил двадцать пять рублей денег.
Вот тогда еще дорог железных не было. Отправился он домой пешком. Вот он и шел день, шел два. Потом лес. Вот он лес и шел. День прошел — все лес, дальше - больше лес. Да, стало темно, а деревни нет. Вот он зашел в сторонку от дороге и сел под дерево, разжег огонечек, дров наносил, примером. Вот он сидел, примером, часов до одиннадцати вечера. Вот, знаешь, слышит разговор. Идут люди к нему. До двенадцати человек, разбойников. Подошли к нему, спрашивают у него: „Ты кто такой?“ Он отвечает, говорит: „Солдат, иду со службы на родину“. Один из них говорит: „У него деньги есть“. Спрашивает его: „Есть у тебя деньги?“ Он говорит: „Есть двадцать пять рублей“, говорит. Вот говорят: „Давай нам их“. Атаман шайке: „Товарищи, говорит, не нужно брать у солдата деньги“. Они не послушали, отобрали деньги и пошли.
Вот прошли саженей десять. Атаман говорит: „Товарищи, не пойдет ли он с нам в одну шайку. Вернемтесь-ка, спросим его“. Вот они вернулись, спросили его: „Как вас звать?“ — „Василий“. — „Ну вот, Василий, не желаешь ли с нам в одну к нам партию — работать с нами“. Вот Василий раздумал, и что идти на родину — отец померши и мать. „Желаете, я пойду с вам работать“. Вот они и пошли.
И шли они — там не знаю, куда вели его. Привели в лес: огромадные горы, и в горах понаделаны такие просто называется, как тебе сказать, чтобы проще писать: склепа. Вот они пришли, открыли, там горит огонь. Да навешено по стенам разные ружья, разные шашки, разные ривольверы, разная одежда хорошая, разные водки хорошие, разные закуски.
Вот они сели. Ну вот, товарищи, давайте-ка выпьем, устали. Выпили, закусили, ну, легли спать. Вот они спали так что до двенадцати часов дня. Вот они встали, спрашивают у этого Василья-солдата: „Не можешь ли ты нам кушанье справлять?“ Василий говорить: „Могу!“ Ну, вот атаман говорит: „Мы тебя не будем брать с собой на работу, а ты только нам будешь перед нашим приходом кушанье справлять“. Да. Вот они провели время дня до девяти часов вечера. В девять часов отправляются; ему говорит атаман: „Что так — к двум часам ночи, чтобы был ужин готов“, и отдает ему девять ключей. Вот они отправились.
Вот и Василий с этими ключами стал ходить по комнатам, к восьми ключам нашел замки, а от девятого ключа не найти замка. Вот он долго ходил, по стенам присматривался. Вот одно местечко нашел, будто неплотно обои приставши к стенке. Вот он отворотил немного обои, бумагу, аккурат тут ключ туда девятый пришелся. 
Там оказалась царевна Маша, похищенная разбойниками во время катанья на лодке. Атаман принуждал ее выйти за него замуж и держал взаперти до получения согласия. Она научила Василия угостить разбойников вином с сонными каплями, которых у разбойников было много. Солдат напоил их вином с этими каплями. Они тотчас заснули. Он взял вострую шашку, отрубил всем головы. Потом вывел царевну. Она ухватила его за шею, обещала выйти за него замуж; дала ему свой именной перстень, от него взяла его простое колечко. Они взяли денег и ушли жить в один город, под именем брата и сестры.
Там Василий купил дом, где раньше был магазин, и открыл торговлю. Раз в магазин пришел тот полковник, который отпускал Василия со службы, узнал его и царскую дочь и решил ей овладеть. Полковник позвал Василия с Машей к себе в гости. Они поехали морем — полковник жил недалеко от их города, приморского, на острове; он выслал за ними своих лошадей и свое судно. Когда они сели, у полковника уже были подговорены матросы — выбросить Василия в море. Царевна Маша стала плакать, уговаривать полковника не топить Василья, а хотя заколотить его в ящик и бросить в воду. Его раздели, посадили в сколоченный из досок ящик, бросили ему рогожку и опустили в воду. Ящик принесло к берегу. Василий уперся ногами и головой, разломал ящик и побежал голый берегом. Там был лес, пилили мужики дрова, подошли к нему. Он им сказал, что с ним было. Они дали ему прикрыться рваную верхнюю одежду и сказали, чтобы он шел в город; там есть трактир на окраине, где принимают всех рваных, пьяных, босяков.
Хозяин трактира призрел Василия, одел его, дал ему приют и пищу. Василий рассказал ему свое приключение и показал оставшийся на руке перстень царевны. Город этот был столица, где жил царь — отец Маши. В это время пришли афиши, что на царской дочери будет жениться полковник, который ее спас от разбойников и едет с ней в этот город.
Василий выпросил у трактирщика денег и устроил свой полк из босяков. На них мундиры, кепки, все было рогожное. С этим полком он вышел на встречу царевны. Он велел своим солдатам идти впереди всех и занять первое место при встрече царской дочери. Она узнала Василия и решила выйти за него, а не за полковника. Маша потребовала, чтобы отец позвал на свадьбу рогожный полк.
По приглашению царя — причем Василий не пошел по зову посланных и министров, а потребовал, чтобы царь пригласил его лично — он приходит на свадьбу с двумя подчиненными ему товарищами. Они входят во время пира, подходят к царскому месту — Василий выдергивает стул из-под полковника, а его товарищи из-под сидящих с ним рядом министров.
Царь гневается, но царевна объясняет, что это ее настоящий жених, а полковник — ее злодей, овладевший ею обманом. Полковника выбрасывают в окно с верхнего этажа — пир продолжается с настоящим женихом Василием.

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ 
1 марта - Праздник прихода весны
Г. Скребицкий
Сказка о Весне

Собралась Весна красна в гости в северные края. Всю зиму она провела вместе с перелётными птицами на тёплом юге, а как стало солнышко всё выше и выше на небе подниматься, тут она и решила лететь.
Просит Весна перелётных птиц — гусей, лебедей: «Отнесите меня подальше на север, там меня ждут не дождутся и люди, и звери, и птицы, и разные крохотные жучки-паучки». Но птицы побоялись лететь на север: «Там, говорят, снег и лёд, холод и голод, там, говорят, мы все замёрзнем и погибнем». Сколько Весна ни просила, никто не хотел её в северные края отнести. Совсем она загрустила: что же, видно, придётся всю жизнь на юге прожить. Вдруг она слышит голос откуда-то с вышины: «Не печалься, Весна красна, садись на меня, я тебя быстро на север доставлю». Взглянула вверх, а по небу над ней плывёт белое пушистое облако. Обрадовалась Весна, забралась на облако и полетела в северные края. Летит да вниз, на землю, поглядывает. А там, на земле, все радуются, все её встречают. В полях пестреют проталины, бегут ручьи, взламывают на речке лёд, а кусты и деревья в лесах и садах покрываются крупными, готовыми вот-вот уже раскрыться почками.
Полетела Весна красна с юга на север на белом пушистом облаке. А следом за ней потянулись в родные края несметные стаи перелётных птиц — гусей, лебедей и всякой крылатой мелочи: жаворонки, скворцы, дрозды, зяблики, пеночки, славки…
Так с той поры люди и заприметили: как покажется в небе первое пушистое облако, так, значит, на нём Весна красна прилетит. Жди теперь со дня на день тепла, полой воды, жди с юга весёлых крылатых гостей…

compressed_v1.jpg

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ

1 марта - Всемирный день кошек

Кот Баюн

Автора не знаю. Взято здесь: https://skazki.rustih.ru/kot-bayun/

 

Наделён чудесным, завораживающим голосом, слышным за семь вёрст. Как замурлыкает, так напускает, на кого захочет, заколдованный сон. Видения во сне не отличаются от обычных переживаний, и всё происходит словно в реальной жизни.

 

Смеркается. На улице становится темно и пустынно. По городу идёт Кот Баюн. На хвосте у него два узелка висят. На спине два котёнка сидят.

Подходит он к дому, отворяет окно и подаёт котёнка. Девочка увидала, обрадовалась и говорит:

– Какой котёнок хорошенький, пригоженький! Возьму его себе!

Забрала девочка котёнка, легла спать. Кот Баюн доволен. Развязал один узелок, выпустил сон и дрёму на волю и мурлыкает:

– Мурр-мурр-мурр, усни! Мурр-мурр-мурр, усни!

Девочку сладкий сон стал одолевать. Дрёма на глаза накатилась. И видится ей, что она белочка с золотым орешком, с ветки на ветку прыгает. Чудится, что она рыбка – серебряная спинка, по морю-океану плывёт и корабли обгоняет. Снится, что она жаворонок, над полем летает, песенки распевает и солнышко крылышками достаёт.

Идёт дальше Кот Баюн. Отворяет в другом доме окно. Подаёт котёнка. Мальчик увидал и говорит:

– Не люблю котят! Мучить буду рад!

Кот Баюн не дал ему котёнка. Мальчик лёг спать. Кот Баюн недоволен, напустил сон-угомон, мурлыкает:

– Мурр-мурр, усни! Мурр-мурр, усни!

Мальчика сон стал одолевать, Угомон глаза закрывать. Видится мальчику, что он заяц и за ним волк гонится, вот-вот зубами схватит. Заяц споткнулся, через голову перевернулся, в голубя превратился и в небо полетел. Увидал голубя коршун, за ним погнался, так и хочет когтями вцепиться. Голубь в воду нырнул и превратился в карася. И в море поплыл. Увидала карася щука, пасть открыла, острые зубы показала, за ним погналась. Не хочется карасю от щуки смерть принимать. Выбросился он на берег и прямо к рыбаку в горшок попал. Рыбак увидал рыбу, поставил горшок на огонь и говорит:

– Славная уха будет!

Страшно и жутко стало мальчику, и он закричал:

– Спасите! Я пропал!

И тут проснулся, глаза открыл. Кот Баюн затворил окно и пошёл по городу дальше.

kot-baun-by-kuznetsov.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ 
17 марта - день святого Патрика. Национальный праздник Ирландии
Про короля, про святого и про гусыню
Ирландская сказка

Вы слышали когда-нибудь про доброго короля О'Тула, который жил в давние времена в Ирландии и которому на старости лет выпала нежданная радость? 
Да, так вот когда король О'Тул был еще молодым, во всей Ирландии не нашлось бы юноши отважней его. Любимым занятием короля была охота, и с восхода солнца до темного вечера он только и знал, что скакал по болотам, пришпоривая своего коня да науськивая собак. 
Жизнь его текла славно и весело, пока король совсем не состарился и не сгорбился. Теперь он уж не мог охотиться целыми днями, будь то лето или зима, будь то дождик или солнце. И пришел день, когда единственное, что осталось бедному старому королю, – это ковылять с палочкой по саду. «Жизнь кончена, – думал он, – если нет больше ни радостей, ни утех». 
И вот чтобы как-то утешить себя и развеселить, король завел себе гусыню. Хотите верьте, хотите нет, но гусыня оказалась добрым другом бедному старому королю. 
Какое-то время они совсем неплохо развлекались вдвоем-король О'Тул и гусыня, – и не смейтесь ничего смешного тут нет. Куда бы она ни залетала, как только он звал ее, она тут же возвращалась и могла хоть весь день ковылять за ним, если ему этого хотелось. 
А по пятницам-вы же знаете, что пятница, священным законам, постный день и мяса добрым христианам есть не положено, – так вот, по пятницам она заплывала подальше в озеро и приносила своему хозяину на обед неясную, жирненькую форель. 
Да, это доброе создание было единственной радостью и утехой бедного старого короля О'Тула. Но, увы, ничто не вечно на этом свете! И королевская гусыня тоже состарилась, и настал день, когда крылья отказали ей, так же как старому королю ноги, и бедняжка при всем своем желании не могла уже больше развлекать своего хозяина. Что поделаешь! 
Король О'Тул был безутешен. 
В один прекрасный день старики-мы хотели сказать: старик король и старушка гусыня – сидели на берегу озера и грустили. Король держал гусыню на коленях и с нежностью глядел на нее, а в глазах у него стояли слезы. «Нет, уж лучше умереть или утонуть в этом озере, чем влачить такую жалкую, унылую жизнь», – думал он. 
Он выпустил из рук гусыню, и она заковыляла к прибрежным камышам поискать добычи. А король все сидел и думал о своей безрадостной жизни. 
Вдруг он поднял голову и увидел перед собой незнакомого юношу, на вид такого скромного и симпатичного. 
– Приветствую тебя, король О'Тул! – сказал скромный юноша. 
– Вот те на, откуда ты знаешь, как меня зовут? – удивился король. 
– Это неважно. Я еще кое-что знаю, – отвечал юноша. – А смею я спросить тебя, добрый король О'Тул, как поживает твоя гусыня? 
– Откуда ты знаешь и про мою гусыню тоже? – спросил король. 
Ведь гусыню-то в это время видно не было: она охотилась в камышах. 
– Я все про нее знаю. А откуда – это неважно, – улыбнувшись, ответил юноша. 
– Но кто же ты такой? – спросил король. 
– Честный человек, – ответил юноша. 
– А чем ты зарабатываешь на жизнь? – поинтересовался король. 
– Старое делаю новым. 
– А-а, значит, ты лудильщик? – решил король. 
– Нет, поднимай выше! Что бы ты, например, сказал, если бы я сделал твою старую гусыню опять молодой? 
– Опять молодой?! – переспросил король, и его старое лицо так и засияло от радости: о лучшем он и мечтать не мог. 
– Ну да, опять молодой, – кивнул в ответ юноша. 
Король О'Тул свистнул. Тут же из камышей показалась старушка гусыня и заковыляла к своему сгорбленному старику хозяину. Что и говорить, старушка была верна ему как собака. 
Юноша поглядел на гусыню и сказал: 
– Даю слово, я сделаю ее молодой, если хочешь. 
– Клянусь здоровьем! – воскликнул король, в свою очередь, бросая взгляд на старушку гусыню, от которой остались одна кожа да кости. – Коли ты сделаешь это, я буду считать тебя самым умным юношей во всех семи приходах моего королевства! 
– Подумаешь, одолжил, – смеясь, сказал юно-, ша. – А что ты мне все-таки дашь за это? 
– Все, что попросишь! – сказал король. – И это будет только справедливо. 
– Ты отдашь мне все земли, какие облетит твоя гусыня в тот день, когда я сделаю ее снова молодой? 
– Отдам! – сказал король. 
– А на попятный не пойдешь? – спросил юноша. 
– Не пойду! – сказал король. 
Тогда юноша подозвал к себе старушку гусыню, от которой остались одна кожа да кости, подхватил ее на руки, расправил ей крылья и подбросил вверх. Да не только подбросил, но и подул под крылья, чтобы ей легче было взлететь. И - клянусь вам! – старушка взвилась в воздух ну точно орел. И кружилась, и ныряла, и резвилась, словно ласточка. 
На старого короля одно удовольствие было смотреть: от удивления он даже рот открыл и радовался, глядя на свою старушку гусыню, которая порхала в небе ну точно жаворонок. 
Да, так вот, гусыня сделала большой круг-сначала скрылась из глаз, потом вернулась-и наконец опустилась у ног своего хозяина. Он погладил ей голову и крылья и убедился, что она и в самом деле стала опять молодой и здоровой, и даже еще лучше, чем была. 
– Нет, лучших гусынь свет не видел! – похвалил он ее. 
– А что ты хочешь сказать мне? – спросил его юноша. 
– Что ты самый умный юноша, какой только ступал по земле ирландской, – ответил король, продолжая любоваться своей гусыней. 
– А еще что? 
– Что я тебе буду век благодарен. 
– А ты сдержишь слово и отдашь мне все земли, какие облетела сейчас гусыня? 
– Сдержу и отдам, – сказал король, – и буду всегда рад приветствовать тебя на своей земле, даже если у меня останется всего один акр. 
– Я вижу, ты честный и добрый старик, – говорит тогда юноша. – Счастье твое, что ты сдержал слово, не то гусыне твоей больше б никогда не летать! 
– Ах, да кто же ты такой? – спрашивает король юношу, уже во второй раз за это утро. 
И слышит ответ: – Я святой Кевин. 
– О господи! – восклицает король и падает на колени, конечно, с великим трудом, так как старые кости его уже не слушались. – Стало быть, выходит, я все утро разговаривал тут и вел беседу с самим святым? 
– Ну да, – говорит святой Кевин. 
– А я-то думал, что говорю с простым, скромным парнем! 
– Я переоделся, – говорит святой, – вот ты меня и не узнал. А пришел я, король О'Тул, чтобы испытать тебя. И я убедился в это утро, что ты честный и добрый король, потому что ты сдержал слово, данное простому лудильщику, за которого ты меня принял. И за это я тебя награжу: пусть твоя гусыня останется молодой! 
Вот какая история приключилась со старым королем О'Тулом, хотите верьте, хотите нет. 

В старину говорили: 

Осень настигает нас так же быстро,как гончая собака добычу. 

1293706480_picturecontent-pid-2e79c.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРОШЕДШЕМУ ПРАЗДНИКУ 
20 марта - Международный день счастья  
Ганс Христиан Андерсен
Калоши счастья
 
I. ДЛЯ НАЧАЛА

Дело было в Копенгагене, на Восточной улице, недалеко от Новой королевской площади. В одном доме собралось большое общество: приходится ведь время от времени принимать у себя гостей — примешь, угостишь и можешь, в свою очередь, ожидать приглашения. Часть общества уже уселась за карточные столы, другие же гости, с самой хозяйкой во главе, ждали, не выйдет ли чего-нибудь из слов хозяйки: «Ну, надо бы и нам придумать, чем заняться!» — а пока что беседовали между собою о том о сем.
Так вот разговор шел себе помаленьку и, между прочим, коснулся средних веков. Некоторые из собеседников считали эту эпоху куда лучше нашего времени; особенно горячо отстаивал это мнение советник Кнап; к нему присоединилась хозяйка дома, и оба принялись опровергать слова Эрстеда, доказывавшего в только что вышедшем новогоднем альманахе, что наше время в общем гораздо выше средних веков. Самою лучшею и счастливейшею эпохой советник признавал времена короля Ганса.
Под шумок этой беседы, прерванной лишь на минуту появлением вечерней газеты, в которой, однако, нечего было читать, мы перейдем в переднюю, где висело верхнее платье, стояли палки, зонтики и калоши. Тут же сидели две женщины: молодая и пожилая, явившиеся сюда, по-видимому, в качестве провожатых каких-нибудь старых барышень или вдовушек. Вглядевшись в них попристальнее, всякий, однако, заметил бы, что они не простые служанки; руки их были слишком нежны, осанка и все движения слишком величественны, да и платье отличалось каким-то особенно смелым, своеобразным покроем. Это были две феи; младшая если и не сама фея Счастья, то горничная одной из ее камер-фрейлин, на обязанности которой лежала доставка людям маленьких даров счастья; пожилая, смотревшая очень серьезно и озабоченно, была фея Печали, всегда исполнявшая все свои поручения собственною высокою персоной: таким образом она по крайней мере знала, что они исполнены как должно.
Они рассказывали друг другу, где побывали в этот день. Горничной одной из камер-фрейлин феи Счастья удалось исполнить сегодня лишь несколько ничтожных поручений: спасти от ливня чью-то новую шляпу, доставить одному почтенному человеку поклон от важного ничтожества и т. п. Зато у нее было в запасе кое-что необыкновенное.
— Дело в том, — сказала она, — что сегодня день моего рождения, и в честь этого мне дали пару калош, которые я должна принести в дар человечеству. Калоши эти обладают свойством переносить каждого, кто наденет их, в то место или в условия того времени, которые ему больше всего нравятся. Все желания человека относительно времени или местопребывания будут, таким образом, исполнены, и человек станет наконец воистину счастливым!
— Как бы не так! — сказала фея Печали. — Твои калоши принесут ему истинное несчастье, и он благословит ту минуту, когда избавится от них!
— Ну, вот еще! — сказала младшая из фей. — Я поставлю их тут у дверей, кто-нибудь по ошибке наденет их вместо своих и станет счастливцем.
Вот такой был разговор.

 II. ЧТО СЛУЧИЛОСЬ С СОВЕТНИКОМ

Было уже поздно; советник Кнап, углубленный в размышления о временах короля Ганса, собрался домой, и случилось ему вместо своих калош надеть калоши Счастья. Он вышел в них на улицу, и волшебная сила калош сразу перенесла его во времена короля Ганса, так что ноги его в ту же минуту ступили в невылазную грязь: в то время ведь еще не было тротуаров.
— Вот грязища-то! Ужас что такое! — сказал советник. — Вся панель затоплена, и ни одного фонаря!
Луна взошла еще недостаточно высоко; стоял густой туман, и все вокруг тонуло во мраке. На ближнем углу висел образ Мадонны (Во времена короля Ганса в Дании господствовало католичество. — Прим. перев.), и перед ним зажженная лампада, дававшая, однако, такой свет, что хоть бы его и не было вовсе; советник заметил его не раньше, чем поравнялся с образом вплотную.
— Ну, вот, — сказал он, — тут, верно, выставка картин, и они забыли убрать на ночь вывеску.
В это время мимо советника прошли несколько человек, одетых в средневековые костюмы.
— Что это они так вырядились? Должно быть, на маскараде были! — сказал советник.
Вдруг послышался барабанный бой и свист дудок, замелькали факелы, советник остановился и увидал странное шествие: впереди всех шли барабанщики, усердно работавшие палками, за ними — воины, вооруженные луками и самострелами; вся эта свита сопровождала какое-то знатное духовное лицо. Пораженный советник спросил, что означает это шествие и что это за важное лицо?
— Епископ Зеландский! — отвечали ему.
— Господи помилуй! Что такое приключилось с епископом? — вздохнул советник, качая головой. — Нет, не может быть, чтобы это был епископ!
Размышляя о только что виденном и не глядя ни направо, ни налево, советник вышел на площадь Высокого моста. Моста, ведущего к дворцу, на месте, однако, не оказалось, и советник впотьмах едва разглядел какой-то широкий ручей да лодку, в которой сидели двое парней.
— Господину угодно на остров? — спросили они.
— На остров? — сказал советник, не знавший, что блуждает в средних веках. — Мне надо в Христианову гавань, в Малую торговую улицу!
Парни только посмотрели на него.
— Скажите мне, по крайней мере, где мост! — продолжал советник. — Ведь это безобразие! Не горит ни единого фонаря, и такая грязь, точно шагаешь по болоту.
Но чем больше он говорил с ними, тем меньше понимал их.
— Не понимаю я вашей борнгольмщины! (Борнгольмское наречие довольно отличается от господствующего в Дании зеландского наречия. — Примеч. перев.) — рассердился он наконец и повернулся к ним спиной. Но моста ему так и не удалось найти; перил на канале тоже не оказалось.
— Ведь это же просто скандал! — сказал он.
Никогда еще наше время не казалось ему таким жалким, как в данную минуту!
«Право, лучше взять извозчика! — подумал он. — Но куда же девались все извозчики? Хоть бы один! Вернусь на Новую королевскую площадь, там, наверное, стоят экипажи! Иначе мне вовек не добраться до Христиановой гавани!»
Он снова вернулся на Восточную улицу и уже почти прошел ее, когда над головой его всплыл полный месяц.
— Боже милостивый! Что это тут нагородили? — сказал он, увидев перед собой Восточные городские ворота, которыми заканчивалась в те времена Восточная улица.
Наконец он отыскал калитку и вышел на нынешнюю Новую королевскую площадь, бывшую в то время большим лугом. Кое-где торчали кусты, а посередине протекал какой-то ручей или канал; на противоположном берегу виднелись жалкие деревянные лачуги, в которых ютились лавки для голландских шкиперов, отчего и самое место называлось Голландским мысом.
— Или это обман зрения, фата-моргана, или я пьян! — охал советник. — Что же это такое? Что же это такое?
Он опять повернул назад в полной уверенности, что болен; на этот раз он держался ближе к домам и увидал, что большинство из них было построено наполовину из кирпичей, наполовину из бревен и многие крыты соломой.
— Нет! Я положительно нездоров! — вздыхал он. — А ведь я выпил всего один стакан пунша, но для меня и этого много! Да и что за нелепость — угощать людей пуншем и вареной семгой! Я непременно скажу об этом агентше! Не вернуться ли мне к ним рассказать, что случилось со мной? Нет, неловко! Да и, пожалуй, они улеглись!
Он поискал знакомый дом, но и его не было.
— Это ужас что такое! Я не узнаю Восточной улицы! Ни единого магазина! Повсюду какие-то старые, жалкие лачуги, точно я в Роскилле или Рингстеде! Ах, я болен! Нечего тут и стесняться! Вернусь к ним! Но куда же девался дом агента? Или он сам на себя не похож больше?.. А, вот тут еще не спят! Ах, я совсем, совсем болен!
Он натолкнулся на полуотворенную дверь, из которой виднелся свет. Это была одна из харчевен тогдашней эпохи, нечто вроде нашей пивной. В комнате с глиняным полом сидели за кружками пива несколько шкиперов и копенгагенских горожан и два ученых; все были заняты беседой и не обратили на вновь вошедшего никакого внимания.
— Извините! — сказал советник встретившей его хозяйке. — Мне вдруг сделалось дурно! Не наймете ли вы мне извозчика в Христианову гавань?
Женщина посмотрела на него и покачала головой, потом заговорила с ним по-немецки. Советник подумал, что она не понимает по-датски, и повторил свою просьбу по-немецки; это обстоятельство в связи с покроем его платья убедило хозяйку, что он иностранец. Ему не пришлось, впрочем, повторять два раза, что он болен, — хозяйка сейчас же принесла ему кружку солоноватой колодезной воды. Советник оперся головой на руку, глубоко вздохнул и стал размышлять о странном зрелище, которое он видел перед собой.
— Это вечерний «День»? — спросил он, чтобы сказать что-нибудь, увидав в руках хозяйки какой-то большой лист.
Она не поняла его, но протянула ему лист; оказалось, что это был грубый рисунок, изображавший небесное явление, виденное в Кёльне.
— Вот старина! — сказал советник и совсем оживился, увидав такую редкость. — Откуда вы достали этот листок? Это очень интересно, хотя, разумеется, все выдумано! Как объясняют теперь, это было северное сияние, известное проявление воздушного электричества!
Сидевшие поближе и слышавшие его речь удивленно посмотрели на него, а один из них даже встал, почтительно приподнял шляпу и серьезно сказал:
— Вы, вероятно, большой ученый, monsieur?
— О, нет! — отвечал советник. — Так себе! Хотя, конечно, могу поговорить о том и о сем не хуже других!
— Modestia (Скромность (лат. ).) — прекраснейшая добродетель! — сказал собеседник. — Что же касается вашей речи, то mihi secus videtur (Я другого мнения (лат. ).), хотя я и охотно погожу высказывать свое judicium (Суждение (лат. ).)!
— Смею спросить, с кем я имею удовольствие беседовать? — спросил советник.
— Я бакалавр богословия! — отвечал собеседник.
Этого было для советника вполне довольно: титул соответствовал покрою платья незнакомца. «Должно быть, какой-нибудь сельский учитель, каких еще можно встретить в глуши Ютландии!» — решил он про себя.
— Здесь, конечно, не locus docendi (Место ученых бесед (лат. ).), — начал опять собеседник, — но я все-таки прошу вас продолжать вашу речь! Вы, должно быть, очень начитаны в древней литературе?
— Да, ничего себе! — отвечал советник. — Я почитываю кое-что хорошее и из древней литературы, но люблю и новейшую, только не «Обыкновенные истории» (Здесь намекается на известный, произведший большую сенсацию роман датской писательницы г-жи Гюллембург «Обыкновенная история». — Примеч. перев.), — их довольно и в жизни!
— «Обыкновенные истории»? — спросил бакалавр.
— Да, я говорю о современных романах.
— О, они очень остроумны и имеют большой успех при дворе! — улыбнулся бакалавр. — Королю особенно нравятся романы о рыцарях Круглого стола, Ифвенте и Гаудиане; он даже изволил шутить по поводу них со своими высокими приближенными (Знаменитый датский писатель Хольберг рассказывает в своей «Истории Датского государства», что король Ганс, прочитав роман о рыцарях короля Артура, шутливо заметил своему любимцу Отто Руду: «Эти господа Ифвент и Гаудиан были удивительными рыцарями; теперь что-то таких не встречается!» На это Отто Руд ответил: «Если бы встречалось много таких королей, как Артур, встречалось бы много и таких рыцарей, как Ифвент и Гаудиан». — Примеч. автора.).
— Этого я еще не читал! — сказал советник. — Должно быть, Гейберг опять что-нибудь новое выпустил!
— Нет, не Гейберг, а Готфрид Геменский! — отвечал бакалавр.
— Вот кто автор! — сказал советник. — Это очень древнее имя! Так ведь назывался первый датский типограф!
— Да, это наш первый типограф! — отвечал бакалавр.
Таким образом разговор благополучно поддерживался. Потом один из горожан заговорил о чуме, свирепствовавшей несколько лет тому назад, то есть в 1484 году. Советник подумал, что дело шло о недавней холере, и беседа продолжалась.
Мимоходом нельзя было не затронуть столь близкую по времени войну 1490 года, когда английские каперы захватили на рейде датские корабли, и советник, переживший события 1801 года, охотно вторил общим нападкам на англичан. Но дальше беседа как-то перестала клеиться: добряк бакалавр был слишком невежествен, и самые простые выражения и отзывы советника казались ему слишком вольными и фантастическими. Они удивленно смотрели друг на друга, и, когда наконец совсем перестали понимать один другого, бакалавр заговорил по-латыни, думая хоть этим помочь делу, но не тут-то было.
— Ну что, как вы себя чувствуете? — спросила советника хозяйка и дернула его за рукав; тут он опомнился: в пылу разговора он совсем забыл, где он и что с ним.
«Господи, куда я попал?»
И голова у него закружилась при одной мысли об этом.
— Будем пить кларет, мед и бременское пиво! — закричал один из гостей. — И вы с нами!
Вошли две девушки; одна из них была в двухцветном чепчике (В описываемую эпоху девушки предосудительного поведения обязаны были носить такие чепчики. — Примеч. перев.). Они наливали гостям и затем низко приседали; у советника дрожь пробежала по спине.
— Что же это такое? Что же это такое? — говорил он, но должен был пить вместе со всеми; они так приставали к нему, что он пришел в полное отчаяние, и, когда один из собутыльников сказал ему, что он пьян, он ничуть не усомнился в его словах и только просил найти ему извозчика, а те думали, что он говорит по-московитски!
Никогда еще не случалось ему быть в такой простой и грубой компании. «Подумаешь, право, что мы вернулись ко временам язычества. Это ужаснейшая минута в моей жизни!»
Тут ему пришло в голову подлезть под стол, ползком добраться до двери и незаметно ускользнуть на улицу. Он уже был почти у дверей, как вдруг остальные гости заметили его намерение и схватили его за ноги. О, счастье! Калоши снялись с ног, а с ними исчезло и все колдовство!
Советник ясно увидел перед собой зажженный фонарь и большой дом, он узнал и этот дом, и все соседние, узнал Восточную улицу; сам он лежал на панели, упираясь ногами в чьи-то ворота, а возле него сидел и похрапывал ночной сторож.
— Боже ты мой! Так я заснул на улице! — сказал советник. — Да, да, это Восточная улица! Как тут светло и хорошо! Нет, это просто ужасно, что может наделать один стакан пунша!
Минуты две спустя он уже ехал на извозчике в Христианову гавань и, вспоминая дорогой только что пережитые им страх и ужас, от всего сердца восхвалял счастливую действительность нашего времени, которая со всеми своими недостатками все-таки куда лучше той, в которой ему довелось сейчас побывать. Да, теперь он сознавал это, и нельзя сказать, что поступал неблагоразумно.

 III. ПРИКЛЮЧЕНИЕ НОЧНОГО СТОРОЖА

— Никак пара калош лежит! — сказал ночной сторож. — Должно быть, того офицера, что наверху живет. У самых ворот оставил!
Почтенный сторож охотно позвонил бы и отдал калоши владельцу, тем более что в окне у того еще виднелся огонь, да побоялся разбудить других жильцов в доме и не пошел.
— Удобно, должно быть, в таких штуках! — сказал он. — Кожа-то какая мягкая!
Калоши пришлись ему как раз по ногам, и он остался в них.
— А чудно, право, бывает на белом свете! Вот хоть бы офицер этот, шляется себе взад и вперед по комнате вместо того, чтобы спать в теплой постели! Счастливец! Нет у него ни жены, ни ребят! Каждый вечер в гостях! Будь я на его месте, я был бы куда счастливее!
Он сказал, а калоши сделали свое дело, и ночной сторож стал офицером и телом и душою.
Офицер стоял посреди комнаты с клочком розовой бумажки в руках. На бумажке были написаны стихи, сочинения самого г-на офицера. На кого не находят минуты поэтического настроения? А выльешь в такие минуты свои мысли на бумагу, и выйдут стихи. Вот что было написано на розовой бумажке:

 «Будь я богат, я б офицером стал, —
Я мальчуганом часто повторял. —
Надел бы саблю, каску я и шпоры
И привлекал бы все сердца и взоры!»
Теперь ношу желанные уборы,
При них по-прежнему карман пустой,
Но ты со мною, Боже мой!
Веселым юношей сидел я раз
С малюткой-девочкой в вечерний час.
Я сказки говорил, она внимала,
Потом меня, обняв, расцеловала.
Дитя богатства вовсе не желало,
Я ж был богат фантазией одной;
Ты знаешь это, Боже мой!
«Будь я богат», — вздыхаю я опять,
Дитя девицею успело стать.
И как умна, как хороша собою,
Люблю, люблю ее я всей душою!
Но беден я и страсти не открою,
Молчу, вступить не смея в спор с судьбой;
Ты хочешь так, о Боже мой!
Будь я богат — счастливым бы я стал
И жалоб бы в стихах не изливал.
О, если бы сердечком угадала
Она любовь мою иль прочитала,
Что здесь пишу!.. Нет, лучше, чтоб не знала,
Я не хочу смутить ее покой.
Спаси ж ее, о, Боже мой!»

Да, такие стихи пишут многие влюбленные, но благоразумные люди их не печатают. Офицер, любовь и бедность — вот треугольник, или, вернее, половинка разбитой игральной кости Счастья. Так оно казалось и самому офицеру, и он, глубоко вздыхая, прислонился головой к окну.
— Бедняк ночной сторож и тот счастливее меня! Он не знает моих мучений! У него есть свой угол, жена и дети, которые делят с ним и горе, и радость. Ах, будь я на его месте, я был бы счастливее!
В ту же минуту ночной сторож стал опять сторожем: он ведь сделался офицером только благодаря калошам, но, как мы видели, почувствовал себя еще несчастнее и захотел лучше быть тем, чем был на самом деле. Итак, ночной сторож стал опять ночным сторожем.
— Фу, какой гадкий сон приснился мне! — сказал он. — Довольно забавный, впрочем! Мне чудилось, что я будто бы и есть тот офицер, который живет там, наверху, и мне было совсем не весело! Мне недоставало жены и моих ребятишек, готовых зацеловать меня до смерти!
И ночной сторож опять заклевал носом, но сон все не выходил у него из головы. Вдруг с неба скатилась звезда.
— Ишь, покатилась! — сказал он. — Ну, да их много еще осталось! А посмотрел бы я эти штучки поближе, особенно месяц; тот уж не проскочит между пальцев! «По смерти, — говорит студент, на которого стирает жена, — мы будем перелетать с одной звезды на другую». Это неправда, а то забавно было бы! Вот если бы мне удалось прыгнуть туда сейчас, а тело пусть бы полежало тут, на ступеньках!
Есть вещи, которые вообще надо высказывать с опаской, особенно если у тебя на ногах калоши Счастья. Вот послушайте-ка, что случилось с ночным сторожем!
Все мы, люди, или почти все имеем понятие о скорости движения посредством пара: кто не езжал по железным дорогам или на корабле по морю? Но эта скорость все равно что скорость ленивца-тихохода или улитки в сравнении со скоростью света. Свет бежит в девятнадцать миллионов раз быстрее самого резвого рысака, а электричество — так и еще быстрее. Смерть — электрический удар в сердце, освобождающий нашу душу, которая и улетает из тела на крыльях электричества. Солнечный луч в 8 минут с секундами пробегает более 20 миллионов миль, но электричество мчит душу еще быстрее, и ей, чтобы облететь то же пространство, нужно еще меньше времени.
Расстояние между различными светилами значат для нашей души не больше, чем для нас расстояние между домами наших друзей, даже если последние живут на одной и той же улице. Но такой электрический удар в сердце стоит нам жизни, если у нас нет, как у ночного сторожа, на ногах калош Счастья.
В несколько секунд ночной сторож пролетел 52 000 миль, отделяющих землю от луны, которая, как известно, состоит из менее плотного вещества, нежели наша земля, и мягка, как только что выпавший снег. Ночной сторож очутился на одной из бесчисленных лунных гор, которые мы знаем по лунным картам доктора Медлера; ты ведь тоже знаешь их? В котловине, лежавшей на целую датскую милю ниже подошвы горы, виднелся город с воздушными, прозрачными башнями, куполами и парусообразными балконами, колыхавшимися в разряженном воздухе; на взгляд все это было похоже на выпущенный в стакан воды яичный белок; над головой ночного сторожа плыла наша земля в виде большого огненно-красного шара.
На луне было много жителей, которых по-нашему следовало бы назвать людьми, но у них был совсем другой вид и свой особый язык, и, хотя никто не может требовать, чтобы душа ночного сторожа понимала лунный язык, она все-таки понимала его.
Лунные жители спорили о нашей земле и сомневались в ее обитаемости: воздух на земле был слишком плотен, чтобы на ней могло существовать разумное лунное создание. По их мнению, луна была единственною обитаемою планетой и колыбелью первого поколения планетных обитателей.
Но вернемся на Восточную улицу и посмотрим, что было с телом ночного сторожа.
Безжизненное тело по-прежнему сидело на ступеньках, палка сторожа или, как ее зовут у нас, «утренняя звезда», выпала из рук, а глаза остановились на луне, где путешествовала душа.
— Который час? — спросил ночного сторожа какой-то прохожий и, конечно, не дождался ответа. Тогда прохожий легонько щелкнул сторожа по носу; тело потеряло равновесие и растянулось во всю длину — ночной сторож «был мертв». Прохожий перепугался, но «мертвый» остался «мертвым»; заявили в полицию, и утром тело отвезли в больницу.
Вот была бы штука, если бы душа вернулась и стала искать тело там, где оставила его, то есть, на Восточной улице! Она, наверное, бросилась бы в полицию, а потом в контору объявлений искать его в отделе потерянных вещей и потом уже отправилась бы в больницу. Не стоит, однако, беспокоиться: душа поступает куда умнее, если действует самостоятельно, — только тело делает ее глупой.
Как сказано, тело ночного сторожа привезли в больницу и внесли в приемный покой, где, конечно, первым долгом сняли с него калоши, и душе пришлось вернуться обратно; она сразу нашла дорогу в тело, и раз, два — человек ожил! Он уверял потом, что пережил ужаснейшую ночь в жизни: даже за две серебряные марки не согласился бы он пережить такие страсти во второй раз; но теперь дело было, слава Богу, кончено.
В тот же день его выписали из больницы, а калоши остались там.

 IV. «ГОЛОВОЛОМНОЕ» ДЕЛО.
В ВЫСШЕЙ СТЕПЕНИ НЕОБЫЧАЙНОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ

Всякий копенгагенец, конечно, знает наружный вид больницы Фредерика, но, может быть, историю эту прочтут и не копенгагенцы, поэтому нужно дать маленькое описание.
Больница отделена от улицы довольно высокою решеткой из толстых железных прутьев, расставленных настолько редко, что, как говорят, многие тощие студенты-медики могли отлично протискиваться между ними, когда им нужно было сделать в неурочный час маленький визит по соседству. Труднее всего в таких случаях было просунуть голову, так что и тут, как вообще часто в жизни, малоголовые оказывались счастливцами.
Ну вот, для вступления и довольно.
В этот вечер в больнице дежурил как раз такой молодой студент, о котором лишь в физическом смысле сказали бы, что он из числа большеголовых. Шел проливной дождь, но, несмотря на это неудобство, студенту все-таки понадобилось уйти с дежурства всего на четверть часа, так что не стоило, по его мнению, и беспокоить привратника, тем более что можно было попросту проскользнуть через решетку. Калоши, забытые сторожем, все еще оставались в больнице; студенту и в голову не приходило, что это калоши Счастья, но они были как раз кстати в такую дурную погоду, и он надел их. Теперь оставалось только пролезть между железными прутьями, чего ему еще ни разу не случалось пробовать.
— Помоги Бог только просунуть голову! — сказал студент, и голова его, несмотря на всю свою величину, сразу проскочила между прутьями — это было дело калош. Теперь очередь была за туловищем, но с ним-то и пришлось повозиться.
— Ух! Я чересчур толст! — сказал студент. — А я думал, что труднее всего будет просунуть голову! Нет, мне не пролезть!
И он хотел было поскорее выдернуть голову обратно, но не тут-то было. Шею он мог поворачивать как угодно, но на этом дело и кончалось.
Сначала студент наш рассердился, но потом расположение его духа быстро упало до нуля. Калоши Счастья поставили его в ужаснейшее положение, и, к несчастью, ему не приходило в голову пожелать освободиться; он только неутомимо вертел шеей и — не двигался с места. Дождь лил как из ведра, на улицах не было ни души, до колокольчика, висевшего у ворот, дотянуться было невозможно — как тут освободиться! Он предвидел, что ему, пожалуй, придется простоять в таком положении до утра и тогда уж послать за кузнецом, чтобы он перепилил прутья. Дело, однако, делается не так-то скоро, и пока успеют подняться на ноги все школьники, все жители Новой слободки; все сбегутся и увидят его в этой позорной железной клетке!
— Уф! Кровь так и стучит в виски! Я готов с ума сойти! Да и сойду! Ах, если бы мне только удалось освободиться!
Следовало бы ему сказать это пораньше! В ту же минуту голова его освободилась, и он опрометью кинулся назад, совсем ошалев от страха, который только что испытал благодаря калошам Счастья.
Не думайте, однако, что дело этим и кончилось, — нет, будет еще хуже.
Прошла ночь, прошел еще день, а за калошами никто не являлся.
Вечером давалось представление в маленьком театре на улице Каноников. Театр был полон; между прочими номерами представления было продекламировано стихотворение «Тетушкины очки», в нем говорилось о чудесных очках, в которые можно было видеть будущее:
 
У бабушки моей был дар такой,
Что раньше бы сожгли ее живой.
Ведь ей известно все и даже более:
Грядущее узнать — в ее то было воле,
В сороковые проникала взором,
Но просьба рассказать всегда кончалась спором.
"Скажи мне, говорю, грядущий год,
Какие нам событья принесет?
И что произойдет в искусстве, в государстве?"
Но бабушка, искусная в коварстве,
Молчит упрямо, и в ответ ни слова.
И разбранить меня подчас готова.
Но как ей устоять, где взять ей сил?
Ведь я ее любимцем был.
"По-твоему пусть будет в этот раз, —
Сказала бабушка и мне тотчас
Очки свои дала. — Иди-ка ты туда,
Где собирается народ всегда,
Надень очки, поближе подойди
И на толпу людскую погляди.
В колоду карт вдруг обратятся люди.
По картам ты поймешь, что было и что будет".
Сказав спасибо, я ушел проворно.
Но где найти толпу? На площади, бесспорно.
На площади? Но не люблю я стужи.
На улице? Там всюду грязь да лужи.
А не в театре ли? Что ж, мысль на славу!
Вот где я встречу целую ораву.
И наконец я здесь! Мне стоит лишь очки достать,
И стану я оракулу под стать.
А вы сидите тихо по местам:
Ведь картами казаться надо вам,
Чтоб будущее было видно ясно.
Молчанье ваше — знак, что вы согласны.
Сейчас судьбу я расспрошу, и не напрасно,
Для пользы собственной и для народа.
Итак, что скажет карт живых колода.

(Надевает очки.)

Что вижу я! Ну и потеха!
Вы, право, лопнули б от смеха,
Когда увидели бы всех тузов бубновых,
И нежных дам, и королей суровых!
Все пики, трефы здесь чернее снов дурных.
Посмотрим же как следует на них.
Та дама пик известна знаньем света —
И вот влюбилась вдруг в бубнового валета.
А эти карты что нам предвещают?
Для дома много денег обещают
И гостя из далекой стороны,
А впрочем, гости вряд ли нам нужны.
Беседу вы хотели бы начать
С сословий? Лучше помолчать!
А вам я дам один благой совет:
Вы хлеб не отбирайте у газет.
Иль о театрах? Закулисных треньях?
Ну нет! С дирекцией не порчу отношенья.
О будущем моем? Но ведь известно:
Плохое знать совсем неинтересно.
Я знаю все — какой в том прок:
Узнаете и вы, когда наступит срок!
Что, что? Кто всех счастливей среди вас?
Ага! Счастливца я найду сейчас...
Его свободно можно б отличить,
Да остальных пришлось бы огорчить!
Кто дольше проживет? Ах, он? Прекрасно!
Но говорить на сей сюжет опасно.
Сказать? Сказать? Сказать иль нет?
Нет, не скажу — вот мой ответ!
Боюсь, что оскорбить могу я вас,
Уж лучше мысли ваши я прочту сейчас,
Всю силу волшебства признав тотчас.
Угодно вам узнать? Скажу себе в укор:
Вам кажется, что я, с каких уж пор,
Болтаю перед вами вздор.
Тогда молчу, вы правы, без сомненья,
Теперь я сам хочу услышать ваше мненье.

Стихотворение было прочитано превосходно, и чтец имел большой успех. Среди публики находился и наш студент-медик, который, казалось, успел уже позабыть приключение предыдущего вечера. Калоши опять были у него на ногах: за ними никто не пришел, а на улицах было грязно, и они опять сослужили ему службу.
Стихотворение очень ему понравилось.
Он был бы не прочь иметь такие очки: надев их, пожалуй, можно было бы, при известном искусстве, читать в сердцах людей, а это еще интереснее, нежели провидеть будущее: последнее и без того узнается в свое время.
«Вот, например, — думал студент, — тут, на первой скамейке, целый ряд зрителей; что, если бы проникнуть в сердце каждого? В него, вероятно, есть же какой-нибудь вход, вроде как в лавочку, что ли!.. Ну и насмотрелся бы я! Вот у этой барыни я, наверно, нашел бы в сердце целый модный магазин! У этой лавочка оказалась бы пустой; не мешало бы только почистить ее хорошенько! Но, конечно, нашлись бы и солидные магазины! Ах! Я даже знаю один такой, но... в нем уже есть приказчик! Вот единственный недостаток этого чудного магазина! А из многих, я думаю, закричали бы: «К нам, к нам пожалуйте!» Да, я бы с удовольствием прогулялся по сердцам, в виде маленькой мысли например».
Калошам только того и надо было. Студент вдруг весь съежился и начал в высшей степени необычайное путешествие по сердцам зрителей первого ряда. Первое сердце, куда он попал, принадлежало даме, но в первую минуту ему почудилось, что он в ортопедическом институте — так называется заведение, где доктора лечат людей с разными физическими недостатками и уродствами — и в той именно комнате, где по стенам развешаны гипсовые слепки с уродливых частей человеческого тела; вся разница была в том, что в институте слепки снимаются, когда пациент приходит туда, а в сердце этой дамы они делались уже по уходе добрых людей: тут хранились слепки физических и духовных недостатков ее подруг.
Скоро студент перебрался в другое женское сердце, но это сердце показалось ему просторным святым храмом; белый голубь невинности парил над алтарем. Он охотно преклонил бы здесь колени, но нужно было продолжать путешествие. Звуки церковного органа еще раздавались у него в ушах, он чувствовал себя точно обновленным, просветленным и достойным войти в следующее святилище. Последнее показалось ему бедною каморкой, где лежала больная мать; через открытое окно сияло теплое солнышко, из маленького ящичка на крыше кивали головками чудесные розы, а две небесно-голубые птички пели о детской радости, в то время как больная мать молилась за дочь.
Вслед за тем он на четвереньках переполз в битком набитую мясную лавку, где всюду натыкался на одно мясо; это было сердце богатого, всеми уважаемого человека, имя которого можно найти в адрес-календаре.
Оттуда студент попал в сердце его супруги; это была старая полуразвалившаяся голубятня; портрет мужа служил флюгером; к нему была привязана входная дверь, которая то отворялась, то запиралась, смотря по тому, в которую сторону повертывался супруг.
Потом студент очутился в зеркальной комнате, вроде той, что находится в Розенборгском дворце, но зеркала увеличивали все в невероятной степени, а посреди комнаты сидело, точно какой-то далай-лама, ничтожное «я» данной особы и благоговейно созерцало свое собственное величие.
Затем ему показалось, что он перешел в узкий игольник, полный острых иголок. Он подумал было, что попал в сердце какой-нибудь старой девы, но ошибся — это было сердце молодого военного, украшенного орденами и слывшего за «человека с умом и сердцем».
Совсем ошеломленный, очутился наконец несчастный студент на своем месте и долго-долго не мог опомниться: нет, положительно фантазия его уж чересчур разыгралась.
«Господи, Боже мой! — вздыхал он про себя. — Я, кажется, в самом деле начинаю сходить с ума. Да и что за непозволительная жара здесь! Кровь так и стучит в висках!» Тут ему вспомнилось вчерашнее его приключение. «Да, да, вот оно, начало всего! — думал он. — Надо вовремя принять меры. Особенно помогает в таких случаях русская баня. Ах, если бы я уже лежал на полке!»
В ту же минуту он и лежал там, но лежал одетый, в сапогах и калошах; на лицо ему капала с потолка горячая вода.
— Уф! — закричал он и побежал принять душ.
Банщик тоже громко закричал, увидав в бане одетого человека. Студент, однако, не растерялся и шепнул ему:
— Это на пари!
Придя домой, он, однако, закатил себе две шпанские мушки, одну на шею, другую на спину, чтобы выгнать помешательство.
Наутро вся спина у него была в крови — вот и все, что принесли ему калоши Счастья.

 V. ПРЕВРАЩЕНИЕ ПИСЬМОВОДИТЕЛЯ

Ночной сторож, которого вы, может быть, еще не забыли, вспомнил между тем о найденных и затем оставленных им в больнице калошах и явился за ними. Ни офицер, ни кто другой из обывателей той улицы не признали, однако, их за свои, и калоши снесли в полицию.
— Точь-в-точь мои! — сказал один из господ полицейских письмоводителей, рассматривая находку и свои собственные калоши, стоявшие рядом, — сам мастер не отличил бы их друг от друга!
— Господин письмоводитель! — сказал вошедший с бумагами полицейский.
Письмоводитель обернулся к нему и поговорил с ним, а когда вновь взглянул на калоши, то уже и сам не знал, которые были его собственными: те ли, что стояли слева, или что справа?
«Должно быть, вот эти мокрые — мои!» — подумал он, да и ошибся: это были как раз калоши Счастья; но почему бы и служителю полиции не ошибиться иногда? Он надел их, сунул некоторые бумаги в карман, другие взял под мышку: ему надо было просмотреть и переписать их дома. День был воскресный, погода стояла хорошая, и он подумал, что недурно будет прогуляться в Фредериксбергский сад.
Пожелаем же этому тихому трудолюбивому молодому человеку приятной прогулки — ему вообще полезно было прогуляться после продолжительного сидения в канцелярии.
Сначала он шел, не думая ни о чем, так что калошам не было еще случая проявить свою волшебную силу.
В аллее письмоводитель встретил молодого поэта, который сообщил ему, что уезжает путешествовать.
— Опять уезжаете! — сказал письмоводитель. — Счастливый вы народ, свободный! Порхаете себе, куда хотите, не то что мы! У нас цепи на ногах!
— Они приковывают вас к хлебному местечку! — отвечал поэт. — Вам не нужно заботиться о завтрашнем дне, а под старость получите пенсию!
— Нет, все-таки вам живется лучше! — сказал письмоводитель. — Писать стихи — это удовольствие! Все вас расхваливают, и к тому же вы сами себе господа! А вот попробовали бы вы посидеть в канцелярии да повозиться с этими пошлыми делами!
Поэт покачал головой, письмоводитель тоже, каждый остался при своем мнении, с тем они и распрощались.
«Совсем особый народ эти поэты! — подумал письмоводитель. — Хотелось бы мне побывать на их месте, самому стать поэтом. Уж я бы не писал таких ноющих стихов, как другие! Сегодня как раз настоящий весенний день для поэта! Воздух как-то необыкновенно прозрачен, и облака удивительно красивы! А что за запах, что за благоухание! Да, никогда еще я не чувствовал себя так, как сегодня».
Замечаете? Он уже стал поэтом, хотя на вид и не изменился нисколько: нелепо ведь предполагать, что поэты какая-то особая порода людей; и между обыкновенными смертными могут встречаться натуры куда более поэтические, нежели многие признанные поэты; вся разница в том, что у поэтов более счастливая духовная память, позволяющая им крепко хранить в своей душе идеи и чувства до тех пор, пока они наконец ясно и точно не выльются в словах и образах. Сделаться из простого, обыкновенного человека поэтическою натурой, впрочем, все же своего рода превращение, и вот оно-то и произошло с письмоводителем.
«Какой чудный аромат! — думал он. — Мне вспоминаются фиалки тетушки Лоны! Да, я был тогда еще ребенком! Господи, сколько лет я не вспоминал о ней! Добрая старая девушка! Она жила там, за биржей! У нее всегда, даже в самые лютые зимы, стояли в воде какие-нибудь зелененькие веточки или отростки. Фиалки так и благоухали, а я прикладывал к замерзшим оконным стеклам нагретые медные монетки, чтобы оттаять себе маленькие кругленькие отверстия для глаз. Вот была панорама! На канале стояли пустые зазимовавшие корабли со стаями каркавших ворон вместо команды. Но вот наступала весна, и на них закипала работа, раздавались песни и дружные «ура» рабочих, подрубавших вокруг кораблей лед; корабли смолились, конопатились и затем отплывали в чужие страны. А я оставался! Мне было суждено вечно сидеть в канцелярии и только смотреть, как другие выправляли себе заграничные паспорта! Вот моя доля! Увы!» Тут он глубоко вздохнул и затем вдруг приостановился.
«Что это, право, делается со мной сегодня? Никогда еще не задавался я такими мыслями и чувствами! Это, должно быть, действие весеннего воздуха! И жутко, и приятно на душе! — И он схватился за бумаги, бывшие у него в кармане. — Бумаги дадут моим мыслям другое направление». Но, бросив взгляд на первый же лист, он прочел: «Зигбрита, трагедия в 5 действиях». «Что такое?! Почерк, однако, мой... Неужели я написал трагедию? А это что? «Интрижка на балу, водевиль». Нет, откуда же все это? Кто это подсунул мне? А вот еще письмо!»
Письмо было не из вежливых; автором его была театральная дирекция, забраковавшая обе упомянутые пьесы.
— Гм! Гм! — произнес письмоводитель и присел на скамейку. Мысли у него так и играли, душа была как-то особенно мягко и нежно настроена; машинально сорвал он какой-то росший возле цветочек и засмотрелся на него. Это была простая ромашка, но в одну минуту она успела рассказать ему столько, сколько нам впору узнать на нескольких лекциях ботаники. Она рассказала ему чудесную повесть о своем появлении на свет, о волшебной силе солнечного света, заставившего распуститься и благоухать ее нежные лепесточки. Поэт же в это время думал о жизненной борьбе, пробуждающей дремлющие в груди человека силы. Да, воздух и свет — возлюбленные цветка, но свет является избранником, к которому постоянно тянется цветок; когда же свет погасает, цветок свертывает свои лепестки и засыпает в объятиях воздуха.
— Свету я обязана своею красотой! — говорила ромашка.
— А чем бы ты дышала без воздуха? — шепнул ей поэт.
Неподалеку от него стоял мальчуган и шлепал палкой по канавке; брызги мутной воды так и летели в зеленую траву, и письмоводитель стал думать о миллионах невидимых организмов, взлетавших вместе с каплями воды на заоблачную для них — в сравнении с их собственною величиной — высоту. Думая об этом и о том превращении, которое произошло с ним сегодня, письмоводитель улыбнулся. «Я просто сплю и вижу сон! Удивительно, однако, до чего сон может быть живым! И все-таки я отлично сознаю, что это только сон. Хорошо, если бы я вспомнил завтра поутру все, что теперь чувствую; теперь я удивительно хорошо настроен: смотрю на все как-то особенно здраво и ясно, чувствую какой-то особый подъем духа. Увы! Я уверен, что к утру в воспоминании у меня останется одна чепуха! Это уже не раз бывало! Все эти умные, дивные вещи, которые слышишь и сам говоришь во сне, похожи на золото гномов: при дневном свете оно оказывается кучею камней и сухих листьев. Увы!»
Письмоводитель грустно вздохнул и поглядел на весело распевавших и перепархивавших с ветки на ветку птичек.
«Им живется куда лучше нашего! Уменье летать — завидный дар! Счастлив, кто родился с ним! Если бы я мог превратиться во что-нибудь, я пожелал бы быть этаким маленьким жаворонком!»
В ту же минуту рукава и фалды его сюртука сложились в крылья, платье стало перышками, а калоши когтями. Он отлично заметил все это и засмеялся про себя: «Ну, теперь я вижу, что сплю! Но таких смешных снов мне еще не случалось видеть!» Затем он взлетел на дерево и запел, но в его пении уже не было поэзии — он перестал быть поэтом: калоши, как и всякий, кто относится к делу серьезно, могли исполнять только одно дело зараз: хотел он стать поэтом и стал, захотел превратиться в птичку и превратился, но зато утратил уже прежний свой дар. «Недурно! — подумал он. — Днем я сижу в полиции, занятый самыми важными делами, а ночью мне снится, что я летаю жаворонком в Фредериксбергском саду! Вот сюжет для народной комедии!»
И он слетел на траву, вертел головкой и пощипывал клювом гибкие стебельки, казавшиеся ему теперь огромными пальмовыми ветвями.
Вдруг кругом него сделалось темно как ночью: на него был наброшен какой-то огромный, как ему показалось, предмет — это мальчуган накрыл его своей фуражкой. Под фуражку подлезла рука и схватила письмоводителя за хвост и за крылья, так что он запищал, а затем громко крикнул:
— Ах, ты, бессовестный мальчишка! Ведь я полицейский письмоводитель!
Но мальчуган расслышал только «пип-пип», щелкнул птицу по клюву и пошел с ней своею дорогой.
В аллее встретились ему два школьника из высшего класса, то есть по положению в обществе, а не в школе. Они купили птицу за 8 скиллингов (Скиллинг — мелкая медная датская монета, уже вышедшая из употребления. — Примеч. перев.), и вот письмоводитель вновь вернулся в город и попал в одно семейство, жившее на Готской улице.
«Хорошо, что это сон, — думал письмоводитель, — не то бы я, право, рассердился! Сперва я был поэтом, потом стал жаворонком! Моя поэтическая натура и заставила меня пожелать превратиться в это крошечное созданьице! Довольно печальная участь, однако! Особенно если попадешь в лапы мальчишек. Но любопытно все-таки узнать, чем все это кончится?»
Мальчики принесли его в богато убранную гостиную, где их встретила толстая улыбающаяся барыня; она не особенно обрадовалась простой полевой птице, как она назвала жаворонка, хотя и позволила посадить его на время в пустую клетку, стоявшую на окне.
— Может быть, она позабавит попочку! — сказала барыня и улыбнулась большому зеленому попугаю, важно качавшемуся на кольце в своей великолепной металлической клетке. — Сегодня попочкино рожденье, — продолжала она глупо-наивным тоном, — и полевая птичка пришла его поздравить!
Попочка не ответил ни слова, продолжая качаться взад и вперед, зато громко запела хорошенькая канарейка, только прошлым летом привезенная со своей теплой, благоухающей родины.
— Крикунья! — сказала барыня и набросила на клетку белый носовой платок.
— Пип, пип! Какая ужасная метель! — вздохнула канарейка и умолкла. Письмоводитель, или, как назвала его барыня, полевая птица, был посажен в клетку, стоявшую рядом с клеткой канарейки и недалеко от попугая. Единственное, что попугай мог прокартавить человечьим голосом, была фраза, звучавшая иногда очень комично: «Нет, хочу быть человеком!» Все остальное выходило у него так же непонятно, как и щебетанье канарейки; непонятно для людей, а не для письмоводителя, который сам был теперь птицей и отлично понимал своих собратьев.
— Я летала под сенью зеленых пальм и цветущих миндальных деревьев! — пела канарейка. — Я летала со своими братьями и сестрами над роскошными цветами и тихими зеркальными водами озер, откуда нам приветливо кивал зеленый тростник. Я видела там прелестных попугаев, умевших рассказывать забавные сказки без конца, без счета!
— Дикие птицы! — ответил попугай. — Без всякого образования. Нет, хочу быть человеком!.. Что ж ты не смеешься? Если это смешит госпожу и всех гостей, то и ты, кажется, могла бы засмеяться! Это большой недостаток — не уметь ценить забавных острот. Нет, хочу быть человеком!
— Помнишь ли ты красивых девушек, плясавших под сенью усыпанных цветами деревьев? Помнишь сладкие плоды и прохладный сок диких овощей?
— О да! — сказал попугай. — Но здесь мне гораздо лучше. У меня хороший стол, и я свой человек в доме. Я знаю, что я малый с головой, и этого с меня довольно. Нет, хочу быть человеком! У тебя, что называется, поэтическая натура, я же обладаю основательными познаниями и к тому же остроумен. В тебе есть гений, но тебе не хватает рассудительности, ты берешь всегда чересчур высокие ноты, и тебе за это зажимают рот. Со мной этого не случится — я обошелся им подороже! К тому же я внушаю им уважение своим клювом и остер на язык! Нет, хочу быть человеком!
— О, моя теплая, цветущая родина! — пела канарейка. — Я стану воспевать твои темно-зеленые леса, твои тихие заливы, где ветви лобызают прозрачные волны, где растут «водоемы пустыни» (Кактусы. — Примеч. перев.); стану воспевать радость моих блестящих братьев и сестер!
— Оставь ты свои ахи и охи! — сказал попугай. — Состри-ка лучше да посмеши нас! Смех — признак высшего умственного развития. Ведь ни лошадь, ни собака не смеются, они могут только плакать; смех — это высший дар, отличающий человека! Хо, хо, хо! — захохотал попугай и опять сострил: — Нет, хочу быть человеком!
— И ты попалась в плен, серенькая датская птичка! — сказала канарейка жаворонку. — В твоих лесах, конечно, холодно, но все же ты была там свободна! Улетай же! Смотри, они забыли запереть тебя, форточка открыта — улетай, улетай!
Письмоводитель так и сделал, выпорхнул и сел на клетку. В эту минуту в полуоткрытую дверь скользнула из соседней комнаты кошка с зелеными сверкающими глазами и бросилась на него. Канарейка забилась в клетке, попугай захлопал крыльями и закричал:
— Нет, хочу быть человеком!
Письмоводителя охватил смертельный ужас, и он вылетел в форточку на улицу, летел-летел, наконец устал и захотел отдохнуть.
Соседний дом показался ему знакомым; одно окно было открыто, он влетел в комнату — это была его собственная комната — и сел на стол.
— Нет, хочу быть человеком! — сказал он, бессознательно повторяя остроту попугая, и в ту же минуту стал опять письмоводителем, но оказалось, что он сидит на столе!
— Господи помилуй! — сказал он. — Как это я попал сюда, да еще заснул! И какой сон приснился мне! Вот чепуха-то!

VI. ЛУЧШЕЕ, ЧТО СДЕЛАЛИ КАЛОШИ

На другой день, рано утром, когда письмоводитель еще лежал в постели, в дверь постучали и вошел сосед его, студент-богослов.
— Одолжи мне твои калоши! — сказал он. — В саду еще сыро, но солнышко так и сияет, — пойти выкурить на воздухе трубочку!
Надев калоши, он живо сошел в сад, в котором было одно грушевое и одно сливовое дерево, но даже и такой садик считается в Копенгагене  большою роскошью.
Богослов ходил взад и вперед по дорожке; было всего шесть часов утра; с улицы донесся звук почтового рога.
— О, путешествовать, путешествовать! Лучше этого нет ничего в мире! — промолвил он. — Это высшая, заветная цель моих стремлений! Удастся мне достигнуть ее, и эта внутренняя тревога моего сердца и помыслов уляжется. Но я так и рвусь вдаль! Дальше, дальше... видеть чудную Швейцарию, Италию...
Да, хорошо, что калоши действовали немедленно, не то он забрался бы, пожалуй, чересчур далеко и для себя, и. для нас! И вот он уже путешествовал по Швейцарии, упрятанный в дилижанс вместе с восьмью другими пассажирами. У него болела голова, ныла спина, ноги затекли и распухли, сапоги жали нестерпимо. Он не то спал, не то бодрствовал. В правом боковом кармане у него лежали переводные векселя на банкирские конторы, в левом — паспорт, а на груди — мешочек с зашитыми в нем золотыми монетами; стоило богослову задремать, и ему чудилось, что та или другая из этих драгоценностей потеряна; дрожь пробегала у него по спине, и рука лихорадочно описывала треугольник — справа налево и на грудь, чтобы удостовериться в целости всех своих сокровищ. В сетке под потолком дилижанса болтались зонтики и шляпы и порядочно мешали ему любоваться дивными окрестностями. Он смотрел-смотрел, а в ушах его так и звучало четверостишие, которое сложил во время путешествия по Швейцарии, не предназначая его, однако, для печати, один небезызвестный нам поэт:

 Да, хорошо здесь! И Монблан
Я вижу пред собой, друзья!
Когда б к тому тугой карман,
Вполне счастливым был бы я!

Окружающая природа была сурово-величава; сосновые леса на вершинах высоких гор казались каким-то вереском; начал порошить снег, подул резкий холодный ветер.
— Брр! Если бы мы были по ту сторону Альп, у нас было бы уже лето, а я получил бы деньги по моим векселям! Из страха потерять их я и не могу как следует наслаждаться Швейцарией. Ах, если б мы уже были по ту сторону Альп!
И он очутился по ту сторону Альп, в середине Италии, между Флоренцией и Римом. Тразименское озеро было освещено вечерним солнцем; здесь, где некогда Ганнибал разбил Фламиния, цеплялись друг за друга своими зелеными пальчиками виноградные лозы; прелестные полунагие дети пасли на дороге под тенью цветущих лавровых деревьев черных как смоль свиней. Да, если изобразить все это красками на полотне, все заахали бы: «Ах, чудная Италия!» Но ни богослов, ни его дорожные товарищи, сидевшие в почтовой карете, не говорили этого.
В воздухе носились тучи ядовитых мух и комаров; напрасно путешественники обмахивались миртовыми ветками — насекомые кусали и жалили их немилосердно; в карете не оставалось ни одного человека, у которого бы не было искусано и не распухло все лицо. Бедные лошади походили на какую-то падаль — мухи облепили их роями; кучер иной раз слезал с козел и сгонял с несчастных животных их мучителей, но только на минуту. Но вот солнце село, и путников охватил леденящий холод; это было совсем неприятно, зато облака и горы окрасились в чудные блестяще-зеленоватые тона. Да, надо видеть все это самому: никакие описания не могут дать об этом настоящего понятия. Зрелище было бесподобное, с этим согласились все пассажиры, но... желудок был пуст, тело просило отдыха, все мечты неслись к ночлегу, а каков-то еще он будет? И все больше занимались этими вопросами, нежели красотами природы.
Дорога лежала через оливковую рощу, и богослову казалось, что он едет между родными узловатыми ивами; наконец добрались до одинокой гостиницы. У входа расположились с десяток нищих калек; самый бодрый из них смотрел «достигшим совершеннолетия старшим сыном голода», другие были или слепы, или с высохшими ногами и ползали на руках, или с изуродованными руками без пальцев. Из лохмотьев их так и глядела голая нищета. «Eccellenza, miserabili!» — стонали они и выставляли напоказ изуродованные члены. Сама хозяйка гостиницы встретила путешественников босая, с непричесанною головой и в какой-то грязной блузе. Двери были без задвижек и связывались попросту веревочками, кирпичный пол в комнатах был весь в ямах, на потолках гнездились летучие мыши, а уж воздух!..
— Пусть накроют нам стол в конюшне! — сказал один из путников. — Там все-таки знаешь, чем дышишь!
Открыли окна, чтобы впустить в комнаты свежего воздуха, но его опередили иссохшие руки и непрерывное нытье: «Eccellenza, miserabili!» Все стены были покрыты надписями; половина из них бранила Bella Italia (... прекрасную Италию (итал. ).)!
Подали обед: водянистый суп, приправленный перцем и прогорклым оливковым маслом, салат с таким же маслом, затем, как главные блюда, протухшие яйца и жареные петушьи гребешки; вино — и то отдавало микстурой.
На ночь двери были заставлены чемоданами; один из путешественников стал на караул, другие же заснули. Караульным пришлось быть богослову. Фу, какая духота была в комнатах! Жара томила, комары кусались, miserabili стонали во сне!
— Да, путешествие вещь хорошая! — вздохнул богослов. — Только бы у нас не было тела! Пусть бы оно себе отдыхало, а душа летала повсюду. А то, куда я ни явлюсь, в душе все та же тоска, та же тревога... Я стремлюсь к чему-то лучшему, высшему, нежели все эти земные мгновенные радости. Да, к лучшему, но где оно и в чем?.. Нет, я знаю, в сущности, чего я хочу! Я хочу достигнуть блаженной цели земного странствования!
Слово было сказано, и он был уже на родине, у себя дома; длинные белые занавеси были спущены, и посреди комнаты стоял черный гроб; в нем лежал богослов. Его желание было исполнено: тело отдыхало, душа странствовала. «Никто не может назваться счастливым, пока не сойдет в могилу!» — сказал Солон, и его слова подтвердились еще раз.
Каждый умерший представляет собой загадку, бросаемую нам в лицо вечностью, и эта человеческая загадка в черном гробу не отвечала нам на вопросы, которые задавал сам человек за каких-нибудь два, три дня до смерти.
О, смерть всесильная, немая, Твой след — могилы без конца! Увы, ужели жизнь земная Моя увянет, как трава? Ужели мысль, что к небу смело Стремится, сгинет без следа? Иль купит дух страданьем тела Себе бессмертия венец?..
В комнате появились две женские фигуры; мы знаем обеих: то были фея Печали и посланница Счастья; они склонились над умершим.
— Ну, — сказала Печаль, — много счастья принесли твои калоши человечеству?
— Что ж, вот этому человеку, что лежит тут, они доставили прочное счастье! — отвечала Радость.
— Нет! — сказала Печаль. — Он ушел из мира самовольно, не быв отозванным! Его духовные силы не развились и не окрепли еще настолько, чтобы он мог унаследовать те небесные сокровища, которые были ему уготованы. Я окажу ему благодеяние!
И она стащила с ног умершего калоши; смертный сон был прерван, и воскресший встал. Печаль исчезла, а с ней и калоши: она, должно быть, сочла их своей собственностью.
 

4f298647f5d9157edc8741c7dbb6597e.jpg

СКАЗКА К ПРОШЕДШЕМУ ПРАЗДНИКУ 
21 марта - день весеннего равноденствия
К. Д. Ушинский
Весна

День начинает заметно прибавляться еще с половины января; а к 9-му марта ( по старому стилю) он займет уже половину суток. Начало весны потому и считается с 9-го марта. Солнце весною не только дольше остается на небе, но и греет с каждым днем заметно сильнее.
Снег начинает мало-помалу таять, и вода ручейками сбегает с земли в реки и озера. Скоро и лед на реках уступает влиянию лучей солнца. По берегам рек появляются большие полыньи. Пройдет еще с неделю – и весь лед подымется прибывающей водою, почернеет, начнет ломаться, и рыхлые льдины понесутся по течению реки. Воды в реке в это время прибывает столько, что она не может поместиться в берегах: выступает и разливается по окрестным лугам. Разлив рек зовут водопольем. Иная речонка такая маленькая, что летом ее переходили вброд, в водополье разливается на пять, на шесть верст и более. Наша Волга-матушка, в которую вливаются тысячи рек и речонок, расстилается весною, словно море. Люди спешат воспользоваться недолгим богатством воды, и большие барки, нагруженные товарами, ходят весною там, где летом чуть не бродят куры.
На полях появляются сначала проталины; но скоро земля, мокрая, пропитанная водою, повсюду показывается из-под снега. Пройдет еще неделя, другая – и снег останется разве где-нибудь в глубоком овраге, куда не заглядывает солнце. Небо становится все синее, а воздух все теплее.
Еще не весь снег сойдет, когда там и сям начнет уже показываться, возле старой пожелтевшей травы, новая, ярко-зеленая травка. На полях, где крестьяне еще с осени засеяли рожь или пшеницу, подымается и зеленеет озимь, словно зеленый бархат. Вместе с травой появляются и первые цветы. Голубенький подснежник пробивается в лесах из-под прошлогоднего листа. Появляется кое-где и желтый одуванчик, тот самый, что со временем наденет свою пушистую белую шапочку, круглую, как шар, и до того легкую, что стоит только на нее дунуть – и она вся разлетится. Деревья также пробуждаются от зимнего сна и, разогретые солнышком, наполняются соками. Если прорубить в это время кору березы или клена, то из-под нее закаплет сладкий и душистый сок.
Почки листьев подготовлены деревом еще с осени. Всю зиму оставались они в одном положении и были едва заметны; теперь же они начинают быстро наливаться, расти, скидать свою коричневую шелуху и развертываться в зеленые листья. На вербе появляются пушистые цветы, или барашки. Вы, вероятно, заметили их на вербовых ветках в вербное воскресенье? Потом появляются чуть заметные, липкие и душистые листья березы. Прошло еще дней десять – и кудрявая, ярко-зеленая березка, с белым, опрятным стволом своим, стоит разубранная, будто на праздник: веселая, яркая, душистая. За березой спешит распуститься липа, ольха, дуб.
Лапчатые листья клена не заставляют долго ждать себя. Кустарники и деревья друг перед другом спешат принарядиться на праздник весны. Сначала зелень на деревьях кажется жидкой, потому что листочки еще малы, да и сквозь зеленую яркую траву кое-где просвечивает еще черная земля. Но листочки и трава растут быстро – к маю все зазеленеет: рощи снова станут непроглядными, а на полях запестреют тысячи цветов. Зимой царствует однобразие: все один и тот же снег. Но весной каждый день появляется что-нибудь новое: то проглянет голубенький глазок незабудки; то развернется благоухающая чашечка ландыша, а еще вчера ее не было; то заблестят в зелени беленькие цветочки земляники, из которых к концу весны выйдут сочные, красные ягоды. Вишни, яблони, груши покрываются белыми и бело-розовыми цветами. Все празднует весну, все цветет и благоухает.
Не везде весна начинается в одно и то же время. Чем южнее, тем и весна становится раньше. В Крыму уже в феврале рвут цветы, а в Архангельске и в апреле можно отморозить нос.
Птиц, вместе с весной, появляется множество. Первые прилетают грачи и криком своим напоминают, что весна началась. Они появляются почти всегда около 9 марта. Но вот и жаворонок, поднявшись высоко в воздухе, запел свою звучную песню. Быстрые, острокрылые ласточки прилетают несколько позже. Скворцы, дрозды, кулики, дикие голуби, кукушки появляются одни за другими и населяют поля, леса и рощи, недавно еще безмолвные.
Высоко в воздухе тянутся с юга на север стаи журавлей, диких уток, гусей и лебедей. Скоро и соловей начнет свою звонкую песню. Одни из этих птиц, дикие гуси, журавли, лебеди, летят далее; другие остаются у нас на все лето; те, которые остаются, принимаются вить гнезда: носятся, кричат, трудятся, собирают сухие веточки, солому, мох, траву.
Хлопотливые муравьи, пестрые бабочки, неуклюжие жуки, а потом несносные комары и мошки, тысячи самых разнообразных, летающих и ползающих насекомых выходят на свет Божий. Трудолюбивая пчелка, проспавшая долгую зиму в теплом улье, просыпается, покидает свою восковую келью и летит собирать сладкий мед с цветов.
В зверином царстве заметно меньше перемен. Диких зверей вообще можно видеть редко. Но зато нельзя не видеть, как рад весне домашний скот. Простояв долгую зиму в хлевах, лошади, коровы, овцы весело выбегают в поле, и пастуху не приходится долго вызывать их из дома своей длинной трубой.
Рады люди первому снегу, но рады еще более первым цветам. Всякое время года приносит свои удовольствия и свои заботы. Двойные рамы вынимают в домах; свежий воздух и яркий свет врываются в комнату. Звуки с улицы, которых целые полгода не было слышно за двойными стеклами, раздаются громко. А для крестьян сколько предстоит работы! Но они работы не боятся. За зиму хлеб, овес, сено и даже солома – все переведется: одно на пищу людям, другое на корм скоту. Надобно приниматься за работу, чтобы было что есть к будущей осени и зиме.
Исправляет крестьянин телегу, ладит борону и соху и, когда земля немного пообогреется и пообсохнет, едет в поле. Он пашет, боронит поле и сеет на нем яровое, что должно быть посеяно и собрано в одном и том же году: овес, гречиху, ячмень, просо. В огородах копают гряды, садят картофель, лук, горох, бобы, капусту; сеют коноплю, свеклу, морковь, репу. В столицах люди достаточные переезжают на дачи, где садовники устраивают клумбы, садят и сеют цветы. Радуется весне и бедняк: слава Богу – стало теплее! Божье солнышко светит для всех даром, для всех одинаково; дров нужно меньше, и худое платье сноснее.

49a3eac1d8874.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРОШЕДШЕМУ ПРАЗДНИКУ 
20 марта - Навруз 
От судьбы не уйдешь 
Азербайджанская сказка
 
Молодой шахзаде со своими назирами и визирями отправился на охоту. Гоняясь за джейраном, он далеко опередил своих спутников и, наконец, заехал так далеко, что совершенно потерял их из виду. Желая возвратиться к своим назирам и визирям, он заметил, что заблудился: впереди находился темный лес, а позади обширное поле. чистое, не стоптанное ни людьми, ни зверями. Он осмотрелся кругом: нигде не видать дороги. Бросился в одну сторону, бросился в другую сторону — ни дороги, ни тропинки, ни следа человеческих ног. Между тем, стало темнеть. Молодой шахзаде с именем аллаха на устах въехал в лес.
Он привязал лошадь к дереву, а сам сел, чтобы отдохнуть под ним. Утолив голод хлебом и сыром, которые он нашел в своем хурджуне, он совершил намаз, лег и заснул крепким сном. На другой день, когда он проснулся утром, то сквозь листья деревьев заметил вьющуюся над лесом тоненькую струйку дыма и догадался, что недалеко находится человеческое жилье.
Он быстро встал и, держа своего коня на поводу, направился в сторону, откуда поднимался дымок. Сделав несколько шагов, он очутился перед маленьким домиком. Привязав свою лошадь к дереву, шахзаде тихонько зашел в домик, чтобы узнать, кто в нем живет: джин или человек, шейтан или мелек, отшельник или разбойник, друг или враг; но в домике, кроме дряхлого старика, никого не оказалось. Старик этот, сидя на тахте, на подушечке, одной рукой перебирал черные четки, а другою — перелистывал лежавшую перед ним на тахте большую книгу, в которую по временам что-то записывал тростниковым пером.
— Салам-алейкум, дядя! — приветствовал старика шахзаде, — аллах в помощь! Да умножит он твое терпение, да сделает он благотворным для людей и прибыльным для тебя твой труд!
— Алейкум-ас-салам. сын мой! — ответил старик на приветствие шахзаде. — Откуда аллах несет?
— Заблудился в лесу, дядя, и не знаю, как найти дорогу. Увидел твой домик и зашел, чтобы отдохнуть под твоим гостеприимным кровом.
— Гость принадлежит аллаху, сын мой: сядь и отдохни. Я сейчас кончу свою работу и угощу тебя, чем аллах послал. Шахзаде сел возле старика на тахте и начал наблюдать, как тот работает.
— Не считай, дядя, мой вопрос предосудительным, — обратился он вдруг к старику. — Скажи мне, что ты делаешь здесь и что записываешь в эту большую книгу?
— Сын мой, — ответил старик, — то, что я делаю здесь или что записываю в эту книгу, — тебя не касается. Ты лучше отдохни и ступай с богом.
— Нет, не уйду, — сказал шахзаде, сильно задетый словами старика. — Не уйду, пока ты не скажешь мне, что ты записываешь в эту книгу.
— Сын мой, не злоупотребляй правом гостя, — мягко сказал старик.
Но шахзаде сидел на лошади шейтана и не отставал от старика (Сидеть на лошади шейтана — упрямиться). Он хотел во что бы то ни стало узнать, что старик записывает в книгу. Он так просил, так умолял, что старик, наконец, смягчился и сказал:
— Я записываю в эту книгу судьбу людей, кому что определено. — В таком случае, — попросил шахзаде, — потрудись узнать в твоей книге, что определено мне судьбой? Старик начал перелистывать книгу, бормоча себе под нос:
— “Биссимиллах—ир—рахман—ир—рахим!” и, наконец, подняв седую голову, посмотрел пристально в лицо шахзаде и сказал:
— Сын шаха! Отныне известна твоя судьба: тебе предназначена женитьба на дочери бедного пастуха, которая вот уже несколько лет страдает неизлечимой болезнью и в настоящее время находится в хижине своего отца.
— Врешь, глупый старик, — закричал разгневанный шахзаде. — Я не верю твоему нелепому предсказанию! Чтобы я, — сын шаха, — женился на больной дочери какого-то бедного пастуха?!..
— Я передал тебе только то, что прочитал в моей книге о твоей судьбе, — возразил старик.
— Плевать мне на твою книгу и на твое глупое предсказание! — сказал шахзаде и, повернувшись спиной к старику, стремительно вышел из комнаты.
Целый день бродил шахзаде по лесу, отыскивая дорогу, и, наконец, увидел узенькую тропинку, которая и вывела его из лесу. Было темно, когда шахзаде вышел на поляну. Он не знал, какой путь ему держать, и пошел наудачу, куда глаза глядят. Шел он долго ли, коротко ли, аллах ведает, но шел до тех пор, пока не увидел перед собой светящийся огонек, и пошел по этому направлению. Через несколько минут он очутился у ветхой, полуразвалившейся хижины, перед которой был разведен огонь, а около него на голой земле сидел какой-то оборванец и чинил чарыхи. Увидя приближающегося шахзаде, бедняк вскочил и приветствовал его низким поклоном.
— Салам-алейкум, добрый человек! — сказал шахзаде. — Я потерял дорогу и заблудился. Не можешь ли ты указать мне дорогу. Я отблагодарю тебя за твой труд.
— Алейкум-ас-салам, ага, я душевно рад служить твоей милости, но к несчастью, до города далеко, и едва ли мы ночью найдем дорогу. Если ты подождешь до утра, то я выведу тебя на дорогу. Тем более, что ночью страшно пускаться в путь, да и дороги небезопасны от разбойников. — Что же делать, придется подождать до утра, — сказал шахзаде.
— А где же мне переночевать? — Если не побрезгает твоя милость, я помещу тебя в моей хижине, там спит только моя больная дочь.
— Больная дочь? — спросил шахзаде.
— А кто же ты сам?
— Я — бедный пастух, милостивый ага!.. Твой покорный раб!
— И ты говоришь, что у тебя есть больная дочь?
— Да, мой высокоуважаемый ага! Видно, грешен я перед всемогущим аллахом, и он своей карающей рукой хочет наказать меня за великие мои прегрешения: дал мне дочь, которая вот уже несколько лет страдает неизлечимой болезнью. Много мы приглашали хакимов, джиндаров, но никто не мог вылечить ее. Она лежит в своей комнате и не может двигаться!.. Да, видно, аллах навсегда отвернулся от нас, не хочет взять ее к себе, чтобы мы, наконец, успокоились. Шахзаде тотчас же догадался, что этот пастух и есть тот самый, на дочери которого, как предсказал ему старик, он должен жениться, и в ту же минуту у него возник план, погубить его дочь.
— Хорошо, — сказал шахзаде пастуху, — я засну в твоей хижине и постараюсь успокоить твою больную дочь, чтобы она не мешала мне. А ты пока возьми вот эти два червонца и дай мне поесть чего-нибудь: я голоден.
Пастух взял червонцы, поблагодарил щедрого шахзаде и приказал жене открыть суфру для дорогого гостя. Когда шахзаде кончил свой скромный ужин, пастух повел его в хижину, показал ему постель, а сам удалился. Он и жена спали на дворе под открытым небом. В полночь шахзаде проснулся, вышел во двор, чтобы проверить, спят ли пастух и его жена. Те, ничего же подозревая, спали крепким сном. Тогда шахзаде взял свой кинжал и подошел к постели больной девушки.
— Посмотри теперь, как исполнится, глупый старик. твое предсказание, — сказал он, и со всей силой ударил спящую девушку кинжалом, положил у ее трупа мешочек, наполненный червонцами, вышел из хижины, сел на своего коня и исчез в ночной темноте. На другой день он нашел своих спутников, которые искали его повсюду, и с ними вернулся домой.
Посмотрим теперь, что сталось с дочерью пастуха: действительно ли она была убита, или шахзаде обманулся в своих ожиданиях? Дело в том, что эта несчастная девушка несколько лет страдала водянкой: живот ее был вздут так, что она не могла ни встать, ни сесть, ни ходить. Думая убить ее кинжалом, шахзаде так ударил, что кинжал пронзил ей живот, откуда и вытекла вода, смешанная с кровью. Таким образом, шахзаде, желая убить девушку, напротив, помог ее выздоровлению. На другой день, войдя в хижину к дочери, пастух и его жена застали ее плавающей в крови, а около нее мешочек, наполненный червонцами. Когда же они подняли дочь, то к великой радости, нашли ее совершенно здоровой. Обрадованные родители горячо поблагодарили аллаха за его великую милость. Спустя несколько времени, они переселились в город, купили там великолепный дом и стали жить весело и счастливо. Между тем, дочь их подросла и стала такой красавицей, что и урии и мелеки аллаха могли бы позавидовать ее красоте. Однажды шахзаде, тот самый, что хотел убить ее, проезжал мимо дома бывшего пастуха и увидел на крыльце прелестную молодую девушку, которая своей красотой словно говорила солнцу: “Ты не выходи, я уже вышла”. Шахзаде страстно влюбился в нее, пошел к своему отцу, поклонился ему в ноги и сказал:
— На свете много красивых девушек, но та, которую я знаю, краше всех: она краше луны, краше солнца. Разреши мне, отец, жениться на ней. 
Шах сначала не хотел даже слышать о женитьбе сына на дочери незнакомого человека, но когда сын заявил, что он или женится на ней, или бросится с высокой скалы, шах дал согласие и женил сына на дочери пастуха. Он устроил пышное свадебное торжество, которое продолжалось семь дней и семь ночей. А сын не подозревал даже, что он женится на дочери пастуха, на той самой девушке, которую он хотел убить. Однажды молодая царевна с матерью и сестрами своего мужа пошла в баню. Те заметили на животе своей невестки глубокий шрам и сказали шахзаде. Он расспросил жену и узнал, что она та самая дочь пастуха, которая была определена ему судьбой и которую он хотел убить. Он вспомнил предсказание старика в лесу, восхвалил премудрое начертание аллаха и воскликнул:
— Правда, что все то, что написано в книге судеб. должно исполниться, и ни один человек не уйдет от своей судьбы. А я был слепец, когда не хотел верить этому.

images.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРОШЕДШЕМУ ПРАЗДНИКУ 
А ещё 21 марта - Международный день кукольника
Владимир Федорович Одоевский. 
Деревянный гость,  или сказка об очнувшейся кукле и господине Кивакеле

     ...И так бедная кукла лежала на земле,  обезображенная,  всеми  покинутая, презренная, без мысли, без чувства, без страдания; она  не  понимала  своего положения и твердила про себя, что  она  валяется  по  полу  для  изъявления глубочайшего почтения и совершенной  преданности...  В  это  время  проходил прародитель славянского племени, благородный мудрец, пасмурный, сердитый  на вид, но добрый - как всякий человек, обладающий высшими знаниями.
     Он был отправлен из древней славянской  отчизны  -  Индии  к  Северному полюсу по весьма  важному  делу:  ему  надлежало  вымерить  и  математически определить, много  ли  в  продолжении  последнего  тысесячелетия  выпарилось глупости из скудельного человеческого сосуда и много  ли  прилилось  в  него благодатного ума.
     Задача важная, которую давно  уже  решила  моя  почтенная  бабушка,  но которую индийские мудрецы все еще  стараются  разрешить  посредством  долгих наблюдений и самых утонченных опытов  и  исчислений;  не  на  что  им  время терять!
     Как бы то ни было, индийский  мудрец  остановился  над  бедною  куклою, горькая слеза скатилась  с  его  седой  ресницы,  капнула  на  красавицу,  и красавица  затрепетала  какою-то  мертвою  жизнью,  как  обрывок  нерва,  до которого дотронулся гальванический прутик.
     Он поднял ее, овеял гармоническими звуками Бетховена; свел на  лице  ее разноцветные  красноречивые  краски,  рассыпанные  по  созданиям  Рафаэля  и Анжело; устремил на нее магический взор свой, в котором, как  в  бесконечном своде, отражались  все  вековые  явления  человеческой  мудрости;  и  прахом разнеслись нечестивые  цепи  иноземного  чародейства  вместе  с  испарениями старого чепчика; и новое сердце затрепетало в  красавице,  высоко  поднялась душистая грудь, и снова свежий славянский  румянец  вспыхнул  на  щеках  ее; наконец мудрец произнес несколько таинственных слов  на  древнем  славянском языке,  который  иностранцы  называют  санскритским;  благословил  красавицу Поэзией Байрона, Державина  и  Пушкина;  вдохнул  ей  искусство  страдать  и мыслить, и - продолжал путь свой.
     И в красавице жизнь живет, мысль пылает, чувство говорит;  вся  природа улыбается  ей  радужными  лучами;  нет  Китайских   жемчужин   в   нити   ее существования, каждая блещет светом мечты, любви и звуков..
     И помнит красавица свое прежнее ничтожество; с стыдом и горем помышляет о нем и гордится своею новою прелестью, гордится  своим  новым  могуществом, гордится, что понимает свое высокое назначение.
     Но злодеи, которых чародейская сила была  поражена  вдохновенною  силой индийского мудреца, не остались в бездействии. Они  замыслили  новый  способ для погубления славянской красавицы.
     Однажды  красавица  заснула;  в  поэтических  грезах  ей  являлись  все гармонические видения жизни: и причудливые  хороводы  мелодий  в  безбрежной стране Эфира; и живая кристаллизация человеческих мыслей, на которых радужно играло солнце Поэзии, с  каждой  минутою  все  более  и  более  яснеющее;  и пламенные, умоляющие взоры  юношей;  и  добродетель  любви;  и  мощная  сила таинственного соединения душ.
     То жизнь  представлялась  ей  тихими  волнами  океана,  которые  весело рассекала ладья, при каждом шаге вспыхивая игривым  сферическим  светом;  то она видела себя об руку с прекрасным юношей, которого, казалось,  она  давно уже знала; где-то в незапамятное время, как будто еще до  ее  рождения,  они были вместе в каком-то таинственном  храме  без  сводов,  без  столпов,  без всякого  наружного   образа;   вместе   внимали   какому-то   торжественному благословению; вместе преклоняли  колена  пред  невидимым  алтарем  Любви  и Поэзии; их голоса, взоры, чувства, мысли сливались в одно  существо;  каждое жило жизнью другого,  и,  гордые  своей  двойной  гармонической  силою,  они смеялись над пустыней могилы, ибо за нею не находили  пределов  бытию  любви человеческой...
     Громкий  хохот  пробудил  красавицу,  -  она  проснулась,  -   какое-то существо,  носившее  человеческий  образ,  было  пред  нею;  в  мечтах   еще неулетевшего сновидения  ей  кажется,  что  это  прекрасный  юноша,  который являлся ее воображению, протягивает руки - и отступает с ужасом.
     Пред  нею  находилося  существо,  которое  назвать  человеком  было  бы преступлением; брюшные  полости  поглощали  весь  состав  его;  раздавленная голова качалась беспрестанно как бы в знак согласия; толстый язык  шевелился между отвисшими губами, не  произнося  ни  единого  слова;  деревянная  душа сквозилась в отверстия занимавшие место глаз и на узком лбу его  насмешливая рука написала Кивакель.
     Красавица долго не верила глазам  своим,  не  верила,  чтобы  до  такой степени мог быть унижен образ  человеческий...  Но  она  вспомнила  о  своем прежнем состоянии, вспомнила все  терзания,  ею  понесенные;  подумала,  что через них перешло и существо, пред нею находившееся; в  ее  сердце  родилось сожаления о бедном Кивакеле,  и  она  безропотно  покорилась  судьбе  своей; гордая искусством любви и страдания, которое передал ей Мудрец Востока,  она поклялась посвятить жизнь на то, чтобы возвысить, возродить грубое униженное существо, доставшееся на ее долю, и  тем  исполнить  высокое  предназначение женщины в этом мире.
     Сначала ее старания были тщетны: что она ни делала, что ни  говорила  - Кивакель кивал головой в знак согласия  -  только:  ничто  не  достигало  до деревянной  души  его.  После  долгих  усилий   красавице   удалось   как-то механически скрепить его шаткую голову - но что  же  вышло?  она  не  кивала более, но осталась совсем неподвижною, как и все тело.
     Здесь началась новая, долгая работа: красавице удалось и в  другой  раз придать тяжелому туловищу Кивакеля какое-то искусственное движение.
     Достигши  этого,  красавица  начала  размышлять,   как   бы   пробудить какое-нибудь чувство в своем товарище: она долго старалась раздразнить в нем потребность наслаждения, разлитую Природой по всем тварям; представляла  ему все  возможные  предметы,  которые  только  могут  расшевелить   воображение животного;  но  Кивакель,  уже  гордый  своими  успехами,  сам  избрал  себе наслаждение: толстыми губами стиснул янтарный мундштук, и  облака  табачного дыма сделались его единственным, непрерывным, поэтическим наслаждением.
     Еще безуспешнее было старание  красавицы  вдохнуть  в  своего  товарища страсть к какому-нибудь занятию; к чему-нибудь, об чем бы он  мог  вымолвить слово; почему он мог бы узнать, что существует нечто такое,  что  называется мыслить; но гордый Кивакель сам выбрал для себя и занятие; лошадь  сделалась его   наукою,   искусством,   поэзией   жизнью,    любовью,    добродетелью, преступлением, верою; он по целым часам стоял, устремивши благоговейный взор на это животное, ничего не помня, ничего не чувствуя, и жадно впивал в  себя воздух его жилища.
     Тем и кончилось образование Кивакеля, каждое утро он вставал с утренним светом; пересматривал восемьдесят  чубуков,  в  стройном  порядке  пред  ним разложенных; вынимал табачный картуз; с величайшим  тщанием  и  сколь  можно ровные набивал все восемьдесят трубок: садился к окошку и молча, ни о чем не думая, выкуривал все восемьдесят одна за другою;  сорок  до  и  сорок  после обеда.
     Изредка  его  молчание  прерывалось  восторженным,  из  глубины  сердца восклицанием, при виде проскакавшей мимо него лошади; или он призывал своего конюшего,  у  которого  после  глубокомысленного   молчания,   с   важностью спрашивал:
     "Что лошади?"
     - Да ничего.
     "Стоят на стойле? не правда ли? - продолжал Господин Кивакель.
     - Стоят на стойле.
     "Ну-то то же..."
     Тем оканчивался  разговор  и  снова  господин  Кивакель  принимался  за трубку, курил, курил, молчал и не думал.
     Так протекли долгие годы, и каждый  день  постоянно  господин  Кивакель выкуривал восемьдесят трубок  и  каждый  день  спрашивал  конюшего  о  своей лошади.
     Тщетно красавица призывала на помощь всю  силу  воли,  чувства,  ума  и воображения; тщетно призывала на помощь молитву души -  вдохновение;  тщетно старалась  пленить  деревянного  гостя  всеми   чарами   искусства;   тщетно устремляла на него свой магнетический взор, чтобы  им  пересказать  ему  то, чего не выговаривает язык человека; тщетно терзалась она; тщетно рвалась; ни ее слова, ни ее просьбы, ни отчаянье; ни та  горькая,  язвительная  насмешка которая может вырваться лишь из  души  глубоко  оскорбленной;  ни  те  слезы которые выжимает сердце от долгого, беспрерывного, томительного страдания  - ничто даже не проскользило по душе господина Кивакеля!
     Напротив, обжившись хозяином в доме, он стал смотреть на красавицу  как на рабу свою; горячо сердился за ее упреки; не прощал  ей  ни  одной  минуты самозабвения; ревниво следил каждый невинный порыв ее сердца,  каждую  мысль ее, каждое чувство; всякое слово, непохожее на слова,  им  произносимые,  он называл нарушением законов Божеских и человеческих; и иногда -  в  свободное от своих занятий время,  между  трубкою  и  лошадью  -  он  читал  красавице увещевания, в которых восхвалял свое смиренномудрие и  осуждал  то,  что  он называл развращением ума ее...
     Наконец мера исполнилась.
     Мудрец Востока, научивший красавицу искусству страдать, не  передал  ей искусства переносить страдания; истерзанная,  измученная  своей  ежеминутной лихорадочной жизнью,  она  чахла,  чахла...  и  скоро  бездыханный  труп  ее Кивакель снова выкинул из окошка.
     Проходящие осуждали ее больше прежнего...

                                Эпилог

     "... И все мне кажется, что  я  перед  ящиком  с  куклами;  гляжу,  как движутся предо мною человечки и лошадки; часто спрашиваю себя, не  обман  ли это оптический; играю с ними, или, лучше сказать, мною играют,  как  куклою; иногда, забывшись, схвачу  соседа  за  деревянную  руку  и  тут  опомнюсь  с ужасом".
 

10fe014e0224ac7f3b2a24297caea022.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРОШЕДШЕМУ ПРАЗДНИКУ 
И наконец, 21 марта - Всемирный день поэзии 
Поэт и деньги 
Афганская сказка
 
Подобно тому, как красавице нужно зеркало, чтобы увидеть своё лицо, миру нужен поэт, чтобы увидеть свою душу.
Душа Кутуб-хана не отличалась красотой, и он не очень-то хотел увидеть своё подлинное лицо. Поэтому, призвав к себе поэта, он сказал ему:
— Вот что, любезный! Напиши-ка хвалебную песню, в которой ты воздашь хвалу всем моим похвальным качествам. Даю слово щедро наградить тебя за это.
Поэт подумал, подумал и…
Говорят, поэзия — мать бедности. И это верно: кто гонится за звонким словом, тот упускает звонкую монету; кто прислушивается к красивым созвучиям, для того деньги не звучат. И наш поэт был беден. Как все поэты. Но он хотел есть. Как все люди.
Поэт подумал, подумал и согласился. Он сочинил хвалебную песнь в честь глупца и скупца. Песня получилась плохая. Никому, кроме заказчика, она не понравилась, ни один человек не спел её ни за столом, ни за работой. К тому же Кутуб-хан платить отказался. Когда поэт напомнил ему о данном им слове, тот ответил:
— Ха! Я же был доволен словами твоей песни, удовольствуйся и ты моим словом, ха-ха-ха!
Поэт подумал, подумал и…
Говорят, бедность — мать поэзии. И это верно: хорошая песня родится от полной души и от тощего живота; потому-то бедность и поёт!
Не думая о деньгах, поэт написал новую песню: высмеял жадность и глупость всех жирных и могущественных. Песня получилась хорошая. Всем, кроме Кутуб-хана, она понравилась, все пели её за столом, за работой и ещё почему-то под окнами Кутуб-хана. Наконец богач не выдержал, сам явился к поэту и сказал:
— Я не доволен словами твоей новой песни. Довольно с тебя пятидесяти золотых, чтобы ты больше такого не сочинял?..
Неизвестно, принял ли поэт деньги Кутуб-хана. Но во всяком случае, поэзия и бедность, бедность и поэзия и по сей день в тесной дружбе и близком родстве.

1279885.jpg

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ 
23 марта - Комоедица 
Маченкат
Хантыйская сказка

Давно это было. Жили брат с сестрой. Отца-матери не помнили, одни в тайге выросли.
Сестра дома пищу готовила, а брат зверя промышлял. Подошла охотничья пора — брат в тайгу собрался.
Брат сестре наказывал:
— Маченкат, если гости будут, ты хорошо встречай. Бурундучок придёт — накорми, сорока прилетит — тоже накорми.
Брат ушёл. Сестра из меха шубу шить начала.
Работала, работала — ни сорока не прилетела, ни бурундучок не пришёл — медведица пожаловала! В дом вошла — поклонилась. Маченкат испугалась, к печке подскочила, золы схватила — зверю в глаза бросила.
Медведица лапой прикрылась, заревела, по дорожке, по какой брат ушёл, побежала.
Время пришло — снег таять начал. Сестра брата ждёт. Сегодня ждёт и завтра ждёт. На край высохшего болота вышла. Видит: вихорь-снег вдали поднимается, будто брат идёт навстречу. Думает: «Сердится, видно, на меня брат!» Смотрит, а вихорь пропал, брата не видно. Пождала, пождала, повернула лыжи назад, пришла домой. Вечер прошёл, ночь прошла, а брата и утром нет.
Живёт Маченкат дальше. Снег совсем сходить начал. Снова она лыжи надевает, отправляется брата встречать. На болото вышла, опять то же видит: брат навстречу идёт, снег-вихорь вверх поднимается.
Маченкат подумала: «Пусть сердится брат — пойду встречать!» Доходит до того места, где вихорь поднимался, а брата здесь нет, как не бывало. Лыжня, где он шёл, заровнялась, а по ней медведь прошёл. Сестра по медвежьему следу пошла. Дошла до края тайги — стоит нарта брата, а его нет нигде. Брат, видно, домой шёл, медведь его встретил. Сестра подумала: где искать брата?
...Вечером себе котомку сделала. Всю ночь не спала. Утром, только светло стало, на улицу вышла. Лыжу взяла, бросила к верховью реки. Лыжа катиться не стала, перевернулась.
«Туда дороги мне нет»,— подумала сестра. Лыжу на низ бросила, к устью. Туда лыжа покатилась. Вот куда идти надо.
Маченкат на лыжи, выдренным мехом подбитые, встала, по тому пути, куда лыжа покатилась, пошла.
Долго ли, коротко ли шла — вечерняя пора подходит, дрова заготовлять время настало. Переночевать надо. Маченкат пней гнилых натаскала. Для растопки пень берёзовый сломить надо. Сломила пень — из-под него лягушка выскочила.
— Какая беда! — лягушка закричала.— Ты мою избу сломала. Хочешь меня заморозить?
Девушка ей говорит:
— Сломала — поправлю, я ведь не знала, что тут твой дом...
— Давай вместе ночевать,— говорит лягушка,— сестрами будем. Я сейчас костёр разведу, котелок вскипячу, ужин сделаю.
Занялась лягушка делом: гнилушки сыплет в котёл. Девушка говорит ей:
— Не будем гнилушки есть. Мясо сварим. У меня запас есть.
Согласилась лягушка:
— Давай мясо есть.
Сварили ужин, поели. Легли спать. Утром лягушка говорит:— Давай поменяемся на время одеждой и лыжами. Девушка лягушкины лыжи-голицы надела, шубу дырявую надела, а лягушка её лыжи, мехом подбитые, и шубу взяла.
Пошла девушка в гору, а лыжи назад катятся. Никогда она не ходила на лыжах-голицах — падает. Насилу догнала лягушку. Лягушка радуется:
— Ой-ёй-ёй! Какие лыжи у тебя! Под гору сами катятся, в гору сами идут!
Маченкат говорит:
— Ох, какие худые у тебя лыжи! На гору не могла вылезти на них. За снег хваталась — все руки поцарапала.
Тут они снова поменялись. Лягушка свою дырявую шубу надела, а девушка — соболиную шубку. Лягушка говорит:
— Ты, девушка, для подружки ничего не жалеешь. За это я, срок придёт, отплачу тебе.
Сварили они обед. Поели. Пошли в свой путь.
Долго ли, коротко ли шли, слышат, где-то лес рубят. Они ближе подходят. Видят, люди город большой строят. Лягушка сказала девушке:
— Сейчас нас женихи встретят. С золотыми подвязками мой жених будет, с ременными подвязками — твой жених.
Девушка лягушке отвечает:
— Что ты, сестричка, говоришь? В незнакомый город пришли, какие здесь женихи нам с тобой?
К берегу подходят, а два парня — навстречу к ним: одного звать Кана, другого — Колькет.
Кана человек умелый, знает всё и всё может сделать.
Девушка смотрит на Кана. На нём золотые подвязки. Кана к лягушке подошёл, поклонился ей, на плечо руку положил, и тут она в девицу-красавицу превратилась.
Колькет подошёл к Маченкат, поклонился ей. Глаза голубые — улыбаются, кудри вьются кольцами.
Колькет девушку Маченкат за руки стал брать:
— Я давно тебя ждал.
Она руку отдёрнула:
— Что ты! Никто меня сроду за руки не водил. Сама я сюда пришла, и на гору сама тоже пойду.
Колькет всё-таки помог на гору взойти. Им люди навстречу вышли, много народу. Утром стали свадьбу готовить, столы поставили. Весь народ на праздник собрали. Пир был большой.
Долго ли, коротко ли жили — снег растаял. С реки лёд унесло.
Маченкат говорит Колькету:
— Надо съездить на родную сторону, брата родного поискать.
Собрались Колькет с женой и Кана со своей женой. Сделали лодку крытую. На родину Маченкат поехали по реке. Кана говорит:
— Всё равно найдём его. Пока своего не добьёмся — искать будем.
Много ли, мало ли ехали, вдруг увидели они — несёт по реке щепки свежие. Подумали: «Кто щепки нарубил?» Ещё немного проехали, увидали — на вершине кедра сидят маленькие медвежата, делят кедровые шишки.
Слышат — спорят медвежата. Большой говорит: «Я свои шишки тёте отдам», а маленький говорит: «А я дяде отдам». Потом с кедра скатились на землю, к берегу подбежали, об землю ударились — ребятишками стали. Закричали:
— Дядя! Тётя! Нас в лодку посадите!
Кана говорит:
— Однако, нашли мы твоего брата, Маченкат.
Посадили ребят в лодку, поехали дальше. Вот старший говорит:
— Тётя, мама сильно рассердилась, когда услыхала, что ты едешь. Отец не сердится. Он дома вас будет встречать, а мама медведицей обернулась. Ты только не бойся, подходи. Что у тебя есть, с тем и кланяйся ей.
Увидели они дом на берегу — брат Маченкат у входа их встретил. Обрадовался, всех в гости позвал. Вскоре в избу вошла медведица.
Маченкат вынула шёлку большой кусок, медведице поклонилась: «Прости меня»,— сказала и шёлком накрыла её.
Медведица на улицу вышла. Стряхнула с себя шкуру — женщиной стала. В избу вошла, словами не рассказать — какая красавица. От волос и бровей будто серебро сыплется. Тут они помирились, поцеловались. Смотрит Маченкат: у жены брата одна щека обожжена. Догадалась Маченкат, говорит ей:
— Разве я бросила бы золу в тебя, если бы знала? Брат наказывал : бурундучок придёт —накорми, сорока прилетит — накорми. А ты не бурундучком, не сорокой — медведицей пришла.
Брат сказал ей тут:
— Есть в тайге закон: кто другом в гости придёт, всегда хорошо встречай! На дружбе — мир держится.
Тут начался у них пир. Сухари из мяса были, оленина была, сало лосиное было. Долго пировали.

1268593149_24.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРОШЕДШЕМУ ПРАЗДНИКУ 
27 марта - Международный день театра 
Н. Чипнан
Сказка о старом кресле

На площади большого города стоял театр. Он, казалось, ничем не отличался от всех других больших театров. И внутри, и снаружи он был роскошно отделан, и на его сцене давались прекрасные пьесы.
Приезжавшие из других стран и городов и вообще все, кто не знал, в чем дело, не заметили бы ничего, бывая в театре. А между тем, в нем была особенность, да такая, про которую знал отлично всякий житель города. А город-то был большой.
Дело все заключалось в том, что в театре, в первом ряду перед сценой, на самом лучшем месте стояло роскошное кресло. Оно было такое чудесное и мягкое. Ручки были сделаны из слоновой кости, а обивка была самая настоящая бархатная.
Кресло было такое роскошное, что на него хотел сесть осматривавший театр важный китайский сановник. А уже это много значит, ибо сановник был такой знатный, что даже никогда не ходил по полу или по голой земле. Перед ним всегда шли слуги и расстилали длинный мягкий ковер. Когда он проходил через один ковер, наготове лежал другой, и так было во все время пути. А второй раз по одному и тому же ковру сановник не мог пройти. Он был слишком важен для этого. Ковров же было всегда в изобилии, так как каждый житель провинции, которой управлял вельможа, должен был приносить по ковру в определенный срок. А жителей было много.
Можно судить, каково было кресло, если сановник сам захотел отдохнуть на нем. Но вельможу удержали, и секретарь посольства с почтительным ужасом на лице сказал что-то своему повелителю по-китайски.
«О!»—промолвил сановник и, кивнув головой, пошел прочь от кресла, при чем он отступил так поспешно, что правая четверть левого каблука попала не на ковер, а на пол. Во всю жизнь этого не случалось с сановником, и, конечно, здесь был виноват младший носитель ковра, не угадавший душевного состояния своего господина. За это слуга должен был проходить два года без косы и пять лет не притрагиваться к кушанью из ласточкиных гнезд. И это еще было милостиво.
Сановник после своего разговора с секретарем быстро, так быстро, что едва успевали постилать ковры, отправился со всею свитою наверх, в самый высокий ярус галереи, куда-то в бок, в угол. Там, на самом худом месте из всего театра, стояла маленькая скамейка. С нее был виден только небольшой уголок сцены и был плохо слышен оркестр. Скамейка была жесткая и неудобная, но только видно было, что на ней много сидело народу, потому что верхняя доска совсем истончилась.
Как только сановник подошел, он сейчас же сел на скамейку, не спросив даже, из какого дерева она сделана. А ведь настоящие сановники садятся только на самое дорогое дерево.
Внизу, у кресла, лицо вельможи выражало страх, здесь оно дышало гордостью и сановной милостью. Вся свита почтительно глядела на своего господина.
На все представления скамейка была заранее оставлена для вельможи. Правда, он почти ничего не видел на сцене, но зато он знал, что вся публика в театре говорит о том, что сановник - наверху, и во всех газетах было об этом напечатано.
Так вот какие особенные места были в театре. А главное было не в кресле и скамейке, а в том, что на них обоих были сделаны надписи. Кто их написал, так и осталось неизвестным. Впрочем, профессор древней истории напечатал целую диссертацию на степень доктора о том, что надписи сделаны или в эпоху царя Протопомпа 1-го или же во время Протоклита 6-го, а жили они очень давно. Профессор удостоился искомой степени, но через год появилась новая диссертация молодого доцента, которая доказывала, что ни Протопомпа 1-го, ни Протоклита 6-го на самом деле не было. Так и осталось неизвестным, откуда идут эти надписи.
Написано  было вот что. На кресле: «Кто сидит здесь, на этом месте, тот самый последний дурак». А наверху, на скамейке: «Кто здесь сидит, тот самый умный человек в мире».
Надписи были сделаны так прочно, что нельзя было ничем их вывести. Употребляли даже такие средства, о которых постоянно появлялись публикации в еженедельных журналах. Раз была назначена комиссия для производства химического исследования чернил, но и она ничего не могла узнать. А в состав ее входил даже один тайный советник.
Ни один человек не решился бы сесть на чудное кресло. Раз приезжал в город американец. Известно, что все американцы богаты, да к тому же любят держать пари. И правда, американец назначил большую сумму, такую, на которую можно было купить десять наследственных абонементов в оперу. Эти деньги должен был получить тот, кто сядет в кресло.
На всех столбах города висели объявления американца, во всех газетах были напечатаны публикации. Сотни семейств держали пари на то, найдется ли такой человек, который открыто заявит себя глупцом. Многие поссорились друг с другом, так как споры заходили уже слишком далеко. Наконец все узнали, что нашелся человек, который захотел исполнить волю американца. Это был один неудачник, неудачник не в жизни вообще, а в том, что ему ни разу не удалось попасть в театр. А он так много слышал чудесных рассказов о сцене.
На представление, когда должен был сесть в кресло неудачник, билеты брались с боем. У кассы один титулярный советник подрался с директором департамента, что было уже совсем скверно, ибо нарушало почтение к начальству. Три старых генерала так расходились, пылая гневом друг на друга, что стали при публике укорять один другого в служебных упущениях, при чем обнаруживались такие вещи, о которых гражданам совсем не нужно было знать, ибо действия генералов должны быть всегда окутаны тайной. Мало того, издатель большой ретроградной газеты публично обнял и поцеловал редактора радикальной за то, что тот пропустил его вперед себя к кассе. Последнее было совсем невероятно, и это, пожалуй, только так рассказывали.
В вечер представления все запаслись морскими биноклями, чтобы получше разглядеть лицо смелого человека. Фабрика морских биноклей послала в знак благодарности и американцу, и неудачнику по биноклю в подарок. Уверяли, что внутреннее стеклышко у этих двух биноклей было из бракованного материала, но это говорили, конечно, злые люди.
Перед первым действием американец и неудачник вошли в залу. Как бы по волшебству смолк говор и шум в театре. Наступила такая тишина, что стало слышно, как бьется сердце у неудачника. Медленными шагами подошел он к креслу и был готов уже сесть. Но вдруг взгляд его упал на надпись, и с громким криком: «Нет, ни за что!», неудачник выбежал из залы. А наверху, в это время, на галерее пять человек дрались из-за маленькой, гадкой скамейки.
Американец уехал с деньгами и биноклем, а у неудачника остался один только бинокль. Говорят, что бедняге до конца жизни так и не удалось попасть в оперу.
Много прошло времени, а никто не решался занять лучшее место в театре. Не так это было просто, слишком вкоренились чернила на надписи, и с древних времен шли они.
Обычным путем пошла жизнь города, история с американцем начала уже забываться, а кресло оставалось пустым.
Однажды вышло объявление о том, что скоро в театре будет даваться новая пьеса. О ней много говорилось. Рассказывали и о глубокой мысли, лежащей в ее основе, и о чудной музыке и пении в пьесе. Декорации обещали быть верхом искусства.
Кто сочинил эту пьесу, - было неизвестно. Автор не объявлял о себе. Не помогло даже и то, что старшая судомойка градоначальника была кумою младшей горничной директора театров. Сама градоначальница спускалась в кухню, чтобы поговорить со своей судомойкой. Она оттого сама сошла в кухню, что нельзя же было судомойку пустить в господские комнаты. Паркет в них был так звонок, что по нему могли ходить лишь нежные люди. Из простых допускались только лакеи, ну, а те ходят ведь в легких штиблетах.
Градоначальница обещала судомойке и ее куме по турецкой шали, да такой, что проходила через обручальное кольцо. У градоначальника этими шалями был завален весь подвал. А для судомойки это было целое состояние. Градоначальнице пришлось даже принять душистую ванну,  чтобы снять с себя малейший след запаха прислуги, а имени автора ей так и не удалось узнать.
Настал, наконец, день первого представления. В зале уменьшили свет, и яркая сцена открылась перед зрителями. В это время внизу, в темном партере, появился какой-то человек и быстро направился к первому ряду. То место, к которому он твердо шел, оказалось уже занятым, и кругом везде сидели люди, свободным оставалось только кресло для глупца. Не задумываясь, человек сел на него. В театре было темно, и никто из публики ничего не заметил. Даже люди на соседних к креслу местах не увидели того, что кресло занято, так как весь театр смотрел на сцену.
И было что там посмотреть. Там шла счастливая жизнь. Солнце ярко жгло, и волны лазурного моря тихо разбивались о прибрежные скалы. Нежные звуки оркестра сливались с ласковыми переливами лютни. Ее струны перебирал певец, а пел он о том, что может быть лучшая жизнь, без вражды и насилия, без гнетущей нужды, без гибельных войн. И такая жизнь была показана по сцене, и были счастливы там все живые существа. Как достичь такой жизни, указывал автор в своей пьесе. И было там столько мысли, столько ума, и таланта, и чувства, что тронулись сердца зрителей, и крик восторга, смешанный с благодарными слезами, вырвался из их груди.
Когда опустился занавес и снова осветилась зала, громовое требование автора потрясло стены театра. Люди были охвачены желанием правды.
И вдруг шепот недоумения пронесся по толпе. Начиная с партера, до самых верхов галереи все замерли в каком-то оцепенении. С кресла для глупца поднимался человек и кланялся публике. Торжеством горели его глаза.
«Да ведь это не дурак!» - крикнул сверху тот, кто сидел на скамейке для умных.
«Нет, это - автор пьесы!» - раздался в ответ рев толпы, и в благодарной овации слились все голоса.
Вокруг кресла собрались люди, пожимая автору руки. И все тут увидели, что надпись на кресле сошла сама собою.
«Как было просто свести ее, — сказали люди, — ведь кресло - лучшее место в театре, а сколько времени оно стояло пустым».
А в это время сверху летели щепки. То были обломки негодной скамейки. Ее разломали двое последних, поссорившихся из-за нее.

1907

kreslo_8.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКАМ
1 апреля — День дурака и день птиц, а ещё — именины домового

Ласточка. 
Цыганская сказка

Жила на свете цыганка. Была она такая старая, что уже не могла кочевать, а жила в деревне. Денег у нее не было, а потому ютилась она на чердаке, под самой крышей. Жил вместе со старухой ее сын – дурачок. Каждое утро цыганка побираться ходила: где хлеба выпросит, где погадает. Так и перебивалась. А дурачок дома оставался, в дурацкие игры свои играл.  Придет старуха домой да всю провизию, что за день набрала, за окошко вывесит, чтобы ветерком обдувало, а то жарко на чердаке, ни ветерка, того и гляди, хлеб зачерствеет да сало испортится. 
А под коньком этого дома свили себе гнездо ласточки. Известное дело, ласточка – птица домовая и для дома священная. Не дай бог кому ласточкино гнездо разорить – жизни в доме не станет. А тут, как на грех, повадились птицы бабкину еду склевывать. Что с птицы взять? Никакого спроса с птицы. Терпела старуха, терпела да не вытерпела. «Как же так, – подумала она, – из последних сил я эту еду добываю, а тут птицы неразумные ее уносят?!» Взяла старуха палку и разорила гнездо ласточек. 
На следующее утро, не успела еще старуха уйти в деревню, как на чердак влетела ласточка, упала на землю и в домового превратилась, в человечка маленького. Подходит домовой к старухе и говорит:
– Ты, старуха, это гнездо на место поставь, а то не будет тебе житья на этом свете!
Испугалась старая цыганка, лицо руками закрыла, а как открыла, глядит: нет никого. Позвала старуха сына-дурачка. 
– Сынок, так и так, так и так, сделай милость, поставь ласточкино гнездо на место. 
Рассмеялся дурачок. Не поверил он словам матери, не стал гнездо вешать. На следующее утро повторилось то же самое: снова прилетела ласточка, о землю ударилась и в домового превратилась:
– Говорил же я тебе, старая, чтобы ты гнездо повесила на место. А ты меня не послушала. 
– Миленький, просила я своего сына, чтобы он повесил, да не слушает он меня. Ты прости его, дурачка. 
– Хорошо, только в последний раз тебя предупреждаю: не повесишь гнездо на место – худо будет. 
Сказал так домовой и сгинул. 
Взяла старуха гнездо и попыталась было сама подвесить его к коньку, да только чуть было не сорвалась с крыши. Выпало у нее гнездо из рук, упало на землю и рассыпалось. 
На следующее утро снова прилетает ласточка, снова она оборачивается маленьким человечком и говорит:
– Предупреждал я тебя, старая, да не послушалась ты меня. Вот и знай теперь свой срок: осталось тебе жить на белом свете всего одну неделю!
Побежала старуха в церковь, попу все рассказала Опечалился поп и говорит:
– Ничего тебе, старуха, не поможет. Это судьба твоя. Так и случилось: умерла старуха-цыганка через неделю.

1262049348_1-5.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ
12 апреля — Всемирный день авиации и космонавтики
Автор под ником Ржаник
Про Юрку

- Юра, иди кушать, - прикрикнула мама. – И Юра помчался на маленькую кухоньку, чтобы схватить кусок черного хлеба с тонким слоем масла и горячей похлебки. Война только кончилась, а Юрина войнушка во дворе была в самом разгаре, вот он и спешил, ведь там его брат Борька в оккупации, отстреливается пулями–волчьими ягодами и закидывает фашистов палками-гранатами из засады. Главное не переборщить с порцией, похлебки с Борькой на двоих должно хватить, Юрка всегда кушал первым, потому что старший, но съедал меньше, чтобы Борька рос крепче. Война сделала свое дело.
Борькина засада была прямо под окнами их маленького дома, в густых кустах сирени хорошо прятаться. Юра высунулся в окно, свистнул, брат посмотрел вверх и протянул руки. Юрка схватил крепко за запястья и втащил брата в кухню, сам спрыгнул в засаду. Очень удобно, эффект неожиданности, все знали, что там маленький Боря, которого можно и напугать и пнуть, если братец не видит, но из кустов выскочил Юра и оробевшие враги с криком бросились врассыпную.
Юрка отряхнул грязные руки, как сделал это когда-то красноармеец, прогнав из Юркиной деревни немцев. Но тут он услышал еще один крик. Другой. В овраге на самом краю обрыва споткнулся Степка Прудников, и чуть было не свалился вниз, повиснув вниз головой на торчащей из земли коряге. Он звал на помощь. Юрка подскочил к малышу, попытался дотянуться рукой. Но коряга от тяжести наклонилась еще ниже. Сбежались все деревенские, мать Степки кричала громче всех, она в войну чуть было уже не потеряла своего сынишку, а тут не война, тут мир, хоть и голодно, но мир, и на тебе, опасности под ногами.
Юрка схватил бревно, развалин соседнего дома и положив его на землю, край бревна подвесил над висящим Степкой. Ребята дружно навалились на другой край, а Юра полез по бревну к ноге Степы, который уже ныл и глотал слезы. Он подобрался к самому краю, бревно предательски задрожало… Юра повернулся к ребятам и крикнул:
- Держите крепче, сейчас Степку буду забирать.
Ребята еще сильнее навалились, подключились женщины, которые подпирали бревно с двух сторон, чтобы оно не покатилось. Юра схватил Степкину зацепившуюся ногу и одним махом перебросил его себе на шею. 
- Держись крепче, назад ползем.
Степка мертвецки схватился за шею и затих. Юрка хотел было повернуться, но понял, что на бревне такие акробатические трюки со вцепившимся в него мальчиком не пройдут. Он стал сдавать назад. Медленно-медленно приближался к спасительной земле. Все замерли и даже боялись дышать. Борька смотрел на героического брата и восхищался. Как только Юра дотронулся рукой до земли с него стянули обрыдавшегося Степу. Мама схватила Юру и прижала к себе, все хлопали по плечу, обнимали, женщины целовали героя.
- Какой же ты молодец! Там ведь такая высота!
- Он с детства любит все высокое, - сквозь слезы отвечает женщинам мама.
- Ну, Гагарин, быть тебе летчиком!!! – какой-то старик похлопал Юрку по плечу. 
Юра улыбнулся своей лучезарной улыбкой и посмотрел на небо, о котором всегда мечтал…

***

Через 10 лет мы с ним встретились. Я Караваем был подан ему как приветствие космонавту в городе космонавтики - Калуге. Юра улыбнулся мне. Улыбнулся также, как в тот раз, когда спас Степу. Откуда я это все знаю? Борька выскочил на улицу и побежал к обрыву, не доев свой обед, с куском черного с маслом. А среди нас – хлебных – легенды распространяются очень быстро… Вот и про Юру тоже. ))) 

Взято отсюда: https://rzhanik.livejournal.com/22664.html

909-9_2.jpg

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ
12 апреля - День рождения рок-н-ролла. 
Джон Леннон
Бенджамен Нескоромник 

        Бенджамен перерыгал свой поток серьезных слог и за щетку сигавру, утвердившись, что она быдла хорошая. Он осклавился и обнажил в ухвылке зубные недосчеты. 
        "Да, то была не кака там, пузячная завирушка, но хрен же, настоящая жесточная бутылия. Я тогда был еще зеленым сосунком-рекукаретом в составе жаркого батариона побалдения, и мы сосем, ну за семь не коровы к бою. Такая плыла у нас дисполиция, тут-то и скучилось наикрутчее". Я не чая забрел к нему, как и подвывает скоромному сосену бывалого вытирана. Сами знаете, каковы эти старые воняки. Так что я полечил с избытком военно-поливной экс-КЗОТики, ощутив всю свою неполноцельность. Я сушил с понимающим сочувствием, подмывая всю его страсть и тверезый вид. 
        Да, Бенджамен был стоющим мужиком, как я неглижу. Поймав его за взгляд, я воздвигнул: "Бен, вы стоющий мужик!" Тот не оборотил на меня вливания. "Знаю,- бросил он,- я приник, что мне Никита и в подметки не ягодица." Меня совсем подавили его обшитые позвякивания: таким старым волкам ворон палец не выкусит, думал я. У такого, как он, всякие поганцы должны под струйку ходить. "Будь прокляты все этакие застранцы; как попляшу,- ведь срыт-то и срам, что чемодан моего массажа едва сводит концы с отцами!". "Но почему-почему?"- вскипел я особаченно, с лучшими своими намеднями. По сей день я никогда не узнаю ответа. 
 

77a5bc93962923384531774e62ad0e74.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

Сказка для Alex Wer Graf
Алан Маршалл
Страдай молча!
Перевод В. Смирнова

     Люди, которые любят говорить "улыбайся  и  терпи"  или  "страдать  надо молча", ничего не понимают ни в улыбках, ни в страдании.
     Я отлично умею и улыбаться и страдать, но молчать - это не для меня.  Я за шумное страдание и без всяких улыбок.
     Страдать для меня в порядке вещей. Я страдаю очень легко.  Стало  быть, кому, как не мне, вразумить всех тех, кто не знает, как надо страдать.
     Во-первых, улыбки решительно исключаются. Если вы, страдая, улыбаетесь, никто  не  узнает,  что  вы  страдаете.  А  в  таком  случае  пропадает  все удовольствие.
     Что до молчаливого страдания, то его можно рекомендовать  тогда,  когда само выражение вашего лица говорит о том, что вы страдаете.
     Если я решаю страдать молча, я  совершенно  недвусмысленно  заявляю  об этом домашним.
     - Я удаляюсь в свою комнату, чтобы молча страдать, - говорю я.
     Такое заявление не только пугает  тех,  к  кому  оно  относится,  но  и заставляет их тоже страдать.
     Таков секрет полноценного страдания. Делайте так, чтобы другие страдали вместе с вами. Я всегда так поступаю. Только на  прошлой  неделе  вместе  со мной страдали пять или шесть человек, и ни один из  них  не  улыбался  и  не молчал.
     Я подрядил маляра покрасить за 50 фунтов наш дом. Маляр был в восторге. Я тоже. Когда он сделал половину работы, я собрал домашних и сказал,  что  у меня нет денег для расплаты. Занятно было видеть их страдающие лица, слышать их страдающие голоса. Сам я в этот момент и не думал страдать.  Моя  очередь пришла, когда я объяснялся с маляром. А потом начал страдать он.
     Все это прекрасный образец коллективного страдания на высшем уровне.
     Страшно интересно: страдала ли жена маляра, когда он объяснился с  ней? Надо спросить его завтра об этом.

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ 
27 апреля - Вороний праздник и Мартын-Лисогон.
А. Н. Толстой
Лиса

Под осиной спала лиса и видела воровские сны. Спит лиса, не спит ли – все равно нет от нее житья зверям.
И ополчились на лису – еж, дятел да ворона. Дятел и ворона вперед полетели, а еж следом покатился. Дятел да ворона сели на осину.
– Тук-тук-тук, – застучал дятел клювом по коре.
И лиса увидела сон – будто страшный мужик топором машет, к ней подбирается.
Еж к осине подбегает, и кричит ему ворона:
– Карр, еж!.. Карр, еж!..
– Кур ешь, – думает лиса, – догадался проклятый мужик.
А за ежом ежиха да ежата катятся, пыхтят, переваливаются…
– Карр, ежи! – заорала ворона.
– Караул, вяжи! – подумала лиса, да как спросонок вскочит, а ежи ее иголками в нос…
– Отрубили мой нос, смерть пришла, – ахнула лиса и – бежать.
Прыгнул на нее дятел и давай долбить лисе голову.
А ворона вдогонку:
– Карр, карр.
С тех пор лиса больше в лес не ходила, не воровала.
Выжили душегуба.

3c220d8b7b15.jpg

Liss_002.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ 
29 апреля - Международный день танца 
Катерина Холабёрд
Ангелина балерина

Больше всего на свете Ангелина любила танцевать. Она танцевала везде и повсюду и частенько она так увлекалась за танцами, что забывала обо всем на свете.
 Мама Ангелины постоянно ей напоминала что нужно делать: «Ангелина, тебе нужно убраться в своей комнате, — или — Ангелина, пора собираться в школу, а то опоздаешь». Но на самом деле Ангелина вовсе не хотела учиться в школе. Она хотела только танцевать, танцевать, танцевать.
Однажды ночью она даже танцевала во сне, и когда проснулась утром, то точно знала, что однажды она станет самой настоящей балериной и все ее будут звать Ангелина балерина.
Когда мама Ангелины открыла дверь в спальню дочери, чтобы позвать ее к завтраку, то нашла дочь стоящей на кровати, практикующей реверанс.
Пришло время выходить в школу, а Ангелина же стояла у зеркала, примеряя мамины шляпки и корча рожицы зеркалу. «Так ты точно опоздаешь в школу!» — закричала рассерженная миссис Мауслинг.
Но Ангелине было все равно. Она прыгала себе по с камешка на камень и тренировалась высоким прыжкам через цветочные клумбы пока не оказалась в анютиных глазках миссис Маусвейн и не получила большого нагоняя.
В школе на перемене Ангелина так быстро кружилась, что ни одна девочка или мальчик из ее класса не могли за ней угнаться.
А потом после школы она показывала маме на кухне как красиво она умеет делать арабеску и нечаянно задела чашку с мамиными превкуснейшими сырными булочками.
«Ох, Ангелина, от твоих танцев одни неприятности», — вздохнула миссис Мауслинг, подбирая булочки с пола.
Она послала Ангелину наверх в свою комнату, а сама пошла серьезно переговорить с мистером Мауслингом.
Миссис Мауслинг покачала головой и сказала мужу: «Я просто не знаю что нам делать с Ангелиной». Мистер Мауслинг задумался ненадолго и потом ответил: «У меня, кажется, есть одна идея!»
В тот же вечер мама с папой отправились в город по магазинам.
А на следующее утро Ангелину ждал за завтраком приятный сюрприз, — большая коробка с ее именем лежала на столе. А внутри коробки было самое красивое розовое балетное платье и пара таких же розовых балетных туфелек. Папа Ангелины с улыбкой смотрел на дочь, как та от радости танцует по всей комнате. «Я думаю, ты уже подросла для балетных классов», — сказал он.
Ангелина от радости не могла найти себе места. Она запрыгнула на кресло, в котором лежала корзина с маминым вязаньем, и все перевернула на пол…
На следующий день Ангелина взяла свои розовые пуанты и балетное платьице и отправилась на свой первый урок в балетную школу мисс Лили. Там были еще девять учениц и все они практиковали реверансы и плие и летали по классной комнате, словно феи. И так прошел весь урок.
«Поздравляю тебя, Ангелина, — похвалила ее мисс Лили, — у тебя очень хорошо получается танцевать и, если ты будешь тяжело трудиться, то однажды наступит день, когда ты станешь настоящей балериной».
Ангелина с радостью бежала домой, чтобы от счастья обнять свою маму. «Я сегодня самая счастливая на свете, мамочка!» — воскликнула Ангелина.
С тех пор Ангелина начала всегда выполнять мамины просьбы, теперь она сама вовремя убирала свою комнату и больше никогда не опаздывала на занятия в школу.

Ангелина помогала маме на кухне и даже иногда позволяла мальчикам догнать ее на перемене.
Ангелина была так занята танцами у мисс Лили, что ей больше не нужно было танцевать дома или по дороге в школу, как она делала раньше. Каждый день она теперь ходила на занятия в балетную школу и работала и трудилась она так много-много лет…
… пока наконец не стала знаменитой балериной Мадемуазель Ангелиной, на представления к которой люди приезжали из самых дальних стран, чтобы только посмотреть как прекрасно она танцует.

The Dance Class.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ 
С 30 апреля на 1 мая - Вальпургиева ночь
Якоб и Вильгельм Гримм

Давным-давно жили-были брат и сестра, Жан и Мари. Родители их были очень бедны, и жили они в старом домишке на опушке леса. Дети с утра до ночи работали, помогая отцу-дровосеку. Часто они возвращались домой такие усталые, что у них даже не было сил поужинать. Впрочем, нередко случалось, что ужина у них вообще не было, и вся семья ложилась спать голодной.
– Мари, – говорил иногда Жан, когда, голодные, они лежали в темной комнате и не могли заснуть, – мне так хочется шоколадного пряничка.
– Спи, Жан, – отвечала Мари, которая была старше и умнее своего брата.
– Ох, как хочется съесть большой шоколадный пряник с изюмом! – громко вздыхал Жан.
Но шоколадные пряники с изюмом не росли на деревьях, а у родителей Мари и Жана не было денег, чтобы поехать в город и купить их детям. Лишь только воскресные дни были для детей радостными. Тогда Жан и Мари брали корзинки и отправлялись в лес по грибы и ягоды.
– Не уходите далеко, – всегда напоминала мать.
– Да ничего с ними не случится, – успокаивал ее отец. – Им каждое дерево в лесу знакомо.
Однажды в воскресенье дети, собирая грибы и ягоды, так увлеклись, что не заметили, как наступил вечер.
Солнце быстро скрылось за темными тучами, а ветки елей зловеще зашумели. Мари и Жан в страхе огляделись вокруг. Лес уже не казался им таким знакомым.
–Мари, мне страшно – шепотом сказал Жан.
– А мне тоже, – ответила Мари. – Кажется, мы заблудились.
Большие, незнакомые деревья были похожи на немых великанов с широкими плечами. То там, то здесь в чаще сверкали огоньки – чьи-то хищные глаза.
– Мари, я боюсь, – снова прошептал Жан.
Стало совсем темно. Дрожащие от холода дети прижались друг к другу. Где-то вблизи ухала сова, а издалека доносился вой голодного волка. Страшная ночь длилась бесконечно. Дети, прислушиваясь к зловещим голосам, так и не сомкнули глаз. Наконец между густыми кронами деревьев блеснуло солнце, и постепенно лес перестал казаться мрачным и страшным. Жан и Мари поднялись и пошли искать дорогу домой.
Шли они, шли по незнакомым местам. Кругом росли громадные грибы, намного больше тех, что они обычно собирали. И вообще все было каким-то необычным и странным. Когда солнце было уже высоко, Мари и Жан вышли на поляну, посреди которой стоял домик. Необычный домик. Крыша у него была из шоколадных пряников, стены – из розового марципана, а забор – из больших миндальных орехов. Вокруг него был сад, и росли в нем разноцветные конфеты, а на маленьких деревцах висели большие изюмины. Жан не верил собственным глазам. Он посмотрел на Мари, глотая слюнки.
– Пряничный домик! – радостно воскликнул он.
– Садик из конфет! – вторила ему Мари.
Не теряя ни минуты, изголодавшиеся дети бросились к чудесному домику. Жан отломил от крыши кусок пряника и принялся уплетать его. Мари зашла в садик и стала лакомиться то марципановыми морковками, то миндалем с забора, то изюмом с деревца.
– Какая вкусная крыша! – радовался Жан.
– А попробуй кусочек забора, Жан, – предложила ему Мари.
Когда дети наелись необычных лакомств, им захотелось пить. К счастью, посреди садика был фонтан, в котором, переливаясь всеми цветами, журчала вода. Жан отхлебнул из фонтана и удивленно воскликнул:
– Да это же лимонад!
Обрадованные дети жадно пили лимонад, как вдруг из-за угла пряничного домика появилась сгорбленная старушка. В руке у нее была палка, а на носу сидели очень толстые очки.
– Вкусный домик, не правда ли, детки? – спросила она.
Дети молчали. Испуганная Мари пролепетала:
– Мы потерялись в лесу... мы так проголодались...
Старушка, казалось, совсем не рассердилась.
– Что вы, не бойтесь, ребятки. Входите в дом. Я дам вам лакомства повкуснее, чем эти.
Как только дверь домика захлопнулась за Мари и Жаном, старушка изменилась до неузнаваемости. Из доброй и приветливой она превратилась в злую ведьму.
– Вот вы и попались! – прохрипела она, потрясая своей клюкой. – Разве это хорошо, есть чужой дом? Вы мне заплатите за это!
Дети задрожали и в страхе прижались друг к дружке.
– А что вы за это с нами сделаете? Наверное, вы все расскажете нашим родителям? – испуганно спросила Мари.
Ведьма расхохоталась.
– Ну, уж только не это! Я очень люблю детей. Очень!
И прежде чем Мари опомнилась, ведьма схватила Жана, втолкнула его в темный чулан и закрыла за ним тяжелую дубовую дверь.
– Мари, Мари! – слышались возгласы мальчика. – Мне страшно!
– Сиди тихо, негодник! – прикрикнула ведьма. – Ты ел мой дом, теперь я съем тебя! Но сначала мне надо немножко откормить тебя, а то ты слишком худенький.
Жан и Мари громко заплакали. Сейчас они готовы были отдать все пряники на свете за то, чтобы опять очутиться в бедном, но родном домике. Но и дом и родители были далеко, и никто не мог прийти им на помощь.
Тут злая хозяйка пряничного домика подошла к чулану.
– Эй, мальчик, просунь-ка палец через щелку в двери, – приказала она.
Жан послушно просунул через щелку самый тонкий пальчик. Ведьма пощупала его и недовольно сказала:
– Да, одни кости. Ничего, через недельку ты у меня будешь толстеньким-претолстеньким.
И ведьма начала усиленно кормить Жана. Каждый день она готовила для него вкусные блюда, приносила из садика целые охапки марципановых, шоколадных и медовых лакомств. А вечером приказывала ему просовывать в щелку пальчик и ощупывала его.
– Ой, мой золотой, ты толстеешь прямо на глазах.
И действительно, Жан быстро толстел. Но однажды Мари придумала вот что.
– Жан, в следующий раз, покажи ей эту палочку, – сказала она и просунула в чулан тоненькую палочку.
Вечером ведьма как обычно обратилась к Жану:
– А ну-ка, покажи пальчик, сладенький ты мой.
Жан просунул палочку, которую дала ему сестра. Старуха потрогала ее и отскочила как ошпаренная:
– Опять одни кости! Не для того я тебя кормлю, дармоед, чтобы ты был худой, как палка!
На следующий день, когда Жан снова просунул палочку, ведьма не на шутку рассердилась.
– Не может быть, чтобы ты был все еще такой худой! Покажи-ка еще раз палец.
И Жан снова просунул палочку. Старуха потрогала ее и вдруг дернула изо всей силы. Палочка и осталась у нее в руке.
– Что это? Что это? – крикнула она в ярости. – Палка!Ах ты, негодный обманщик! Ну,теперь твоя песенка спета!
Она открыла чулан и вытащила оттуда перепуганного Жана, который растолстел и стал, как бочка.
– Ну вот, мой дорогой, – злорадствовала старуха. – Вижу, что из тебя получится отличное жаркое!
Дети оцепенели от ужаса. А ведьма затопила печь, и через минуту она уже разгорелась. От нее так и шел жар.
– Видишь это яблоко? – спросила старуха Жана. Она взяла со стола спелое сочное яблоко и кинула его в печку. Яблоко зашипело в огне, сморщилось, а потом и вовсе исчезло. – То же самое будет и с тобой!
Ведьма схватила большую деревянную лопату, на которой обычно кладут в печь хлеб, посадила на нее пухленького Жана и сунула в нее. Однако мальчик настолько растолстел, что не пролезал в печку, как ведьма ни пыталась впихнуть его туда.
– А ну, слезай! – приказала старуха. – Попробуем иначе. Ложись-ка на лопату.
– Но я не знаю, как мне лечь, – захныкал Жан.
– Вот дурень! – буркнула ведьма. – Я тебе покажу!
И она легла на лопату. Мари только этого и надо было. В тот же миг она схватила лопату и сунула ведьму прямо в печь. Потом быстро закрыла железную дверцу и, схватив перепуганного брата за руку, крикнула:
– Бежим, скорее!
Дети выбежали из пряничного домика и помчались без оглядки в сторону темного леса.
Не разбирая дороги, они долго бежали по лесу и замедлили шаг только тогда, когда на небе появились первые звезды, а лес понемногу начал редеть.
Вдруг вдали они заметили слабый мерцающий огонек.
– Это наш дом! – крикнул запыхавшийся Жан.
Действительно, это был их старый, покосившийся домик. На его пороге стояли обеспокоенные родители и с тревогой и надеждой вглядывались в темноту. Как же они обрадовались, когда увидели бегущих к ним детей – Мари и Жана! А о злой ведьме, что жила в глухом лесу, никто больше не слыхал. Наверное, она сгорела в своей печке, а ее сказочный домик развалился на тысячи пряничных и марципановых крошек, которые склевали лесные птицы.

1492157998_1040706_46667nothumb500.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ 
1 мая - Первомай. Праздник весны и труда. 

Сливы за сор
Болгарская народная сказка
 
У человека был сад и дом. В саду росли сливы, а в доме — сын. Стукнуло сыну двадцать лет — захотел сын жениться.
Отец думает: «Сын добрый, трудолюбивый. Надо женить его на хорошей девушке, чтобы во всём была ему ровня. А где такую найдёшь?»
Думал, думал, потом придумал: нагрузил на телегу сливы и повёз продавать по сёлам. Едет, едет, коня подгоняет, а сам кричит очень громко:
— Кому сливы? Берите сливы! Отдаю сливы за сор! Сбежались бабы:
— Вот невидаль! Рехнулся старик — за сор предлагает сливы!
Женщины, девушки, невесты бросились по своим домам и давай сор мести. Метут, спешат, стараются — кто наметёт больше copy и больше слив получит. Ну, и copy же намели! Одна тащит мешок, другая кринку, у третьей полный передник. Несут старику, одна перед другой хвалятся:
— Гляди, гляди, кумушка, сколько copy я наскребла! Целый год его по углам топтали. Хорошо, что такой чудак приехал, — всё ему за сливы отдам!
— А ты не смотри, что у меня мало. Ещё столько же притащу: чего другого, a copy у меня в доме хватает! Третья смеётся:
— А мне год собирать — всего не собрать. Столько его набралось, сору-то, — мети сколько сердце хочет. Смотри-ка, на скорую руку мела, а уже полный мешок. Пускай ребятишки сливами лакомятся!
Собирал старик сор да похваливал, всех сливами оделил. Сам смеётся, и бабы смеются. Все довольны — не могут нарадоваться. Полный воз copy набрал, слив почти совсем не осталось.
Тут идёт к нему девушка, молодая, красивая — меньше всех copy собрала: несёт его в носовом платочке.
— Эх, красавица, — говорит старик. — Уж очень мало ты copy насобирала. Каких тебе ещё слив за одну щепотку сора!
— Ой, дядо, — девушка отвечает. — Не жалко мне для вас copy, да негде взять. Нет его у меня. И этот-то вот соседи дали за то, что помогала им подметать. Как услышал об этом старик, обрадовался. Видит — работящая девушка, чистоплотная, раз у неё в доме нет ни соринки.
«Ну, — думает, — будет она сыну доброй хозяйкой!» Посадил красавицу на воз и погнал коня в свою деревню. Как приехал, так и свадьбу справили. Оженил сына на красавице и не пожалел; до сих пор не может своей снохой нахвалиться!

132. К. Кляйн. Слива..jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ 
А ещё, 1 мая — Бельтайн
Томас-Рифмач 
Шотландская легенда

Знаете деревушку, что прячется в тени Эйлдонских холмов? Вот тут когда-то давным-давно, предавно жил один славный человек по имени Томас Лермонт. Ничем особенным он не отличался от своих соседей, разве только чудо как хорошо играл на лютне. Да умел сочинять стихи. Собственно, как все бродячие певцы-барды в ту пору.
В один прекрасный денек Томас захлопнул за собой дверь своей хижины и отправился с лютней под мышкой навестить одного фермера, жившего на склоне холма.
«Если взять хороший шаг, эта прогулка не отнимет у меня много времени», — подумал Томас.
Но денек выдался такой ясный, такой жаркий, что когда он достиг берега ручья Хантли, сбегавшего с Эйлдонских холмов, он уже так уморился, что ему захотелось поскорее спрятаться от солнца в густой тени раскидистого дуба и отдохнуть.
Перед ним лежал небольшой лесок, по которому в разные стороны разбегались тропинки, скрытые зеленью. Он загляделся на прохладную сень, рассеянно перебирая струны лютни, как вдруг помимо собственной музыки услышал отдаленные звуки, словно звон горного ручья.
Но что это? Он в великом изумлении вскочил на ноги — на одной из таинственных лесных тропинок появилась верхом на коне прекрасная леди. Прекраснее свет не видывал. 
На ней было платье из зеленого, как трава, шелка и зеленый бархатный плащ. Светлые волосы ниспадали на плечи. Белоснежный конь под ней грациозно ступал меж деревьев, и Томас увидел, что каждая прядь его гривы заканчивается крошечным серебряным колокольчиком. Ну конечно, звон этих колокольчиков он и принял за журчание горного ручья.
Он сорвал с головы шапку и упал перед прекрасной всадницей на одно колено. Но она, натянув поводья белого коня, остановилась и повелела Томасу встать.
— Я королева эльфов, — молвила она, — и прискакала сюда, чтобы встретиться с тобой, Томас из Эрсилдурна.
Она ласково улыбнулась и протянула ему тонкую руку, чтобы он помог ей спешиться. Томас привязал коня к колючему кусту и повел даму в тень раскидистого дерева, зачарованный ее нежной, неземной красотой.
— Сыграй мне на лютне, Томас, — попросила она. — Хорошая музыка и лесная прохлада верные союзники, разве не так?
Томас послушно взялся за свой инструмент и начал играть. Никогда прежде не играл он так нежно и весело. Он кончил, и королева эльфов не стала скрывать своего восторга.— Мне хотелось бы наградить тебя, Томас, — произнесла она. — Проси о любой милости, я тебя одарю ею.
Томас взял обе ее белые ручки в свои и осмелился произнести:
— Позволь мне поцеловать тебя, прекрасная королева.
Королева не отняла у него рук, а лишь улыбнулась и сказала:
— Запомни, Томас, если ты поцелуешь меня, тебе придется, на горе иль на радость, отслужить мне семь долгих лет. Согласен?
— Что значат семь лет! — воскликнул Томас. — Я с радостью расплачусь.
И он прикоснулся к устам королевы эльфов.
Королева быстро встала, и тут Томас вдруг почувствовал, что отныне он будет всюду послушно следовать за ней. Однако чары любви были так сильны, что он ничуть не сожалел о своем дерзком поступке. Ну и пусть, он подарит королеве семь лет своей земной жизни.
Королева эльфов села верхом на белоснежного коня, а Томасу велела сесть позади нее, и под ласковый звон серебряных колокольчиков они полетели через зеленые ложбины и вересковые холмы быстрее всех ветров небесных. Наконец они прибыли в какое-то очень странное место. Королева соскочила с коня и сказала Томасу, что они отдохнут здесь недолго.
Томас с великим любопытством оглядывался по сторонам: он понял, что очутился на земле не для простых смертных. Позади остались непроходимые кущи вьющегося орляка. А вперед от этой бесплодной земли убегали три дороги.
Одна дорога, узкая и крутая, густо заросла по обеим сторонам колючим кустарником и диким шиповником. Над головой кусты встречались, образуя длинный темный тоннель. Другая дорога была широкая и прямая, по ней плясали солнечные зайчики, перепрыгивая на лужайки зеленого бархата, расшитого, словно драгоценными камнями, пестрыми цветами. Третья же дорога вилась вверх, сквозь заросли папоротника. Ее устилал мягкий мох, а венчала, словно высоким куполом, зеленая листва, которая дарила путнику прохладу.
Проследив за удивленным взглядом Томаса, королева эльфов сказала:
— Узкая, тернистая тропа — это Дорога праведников. Редкий путник отважится идти этой дорогой. Широкая прямая дорога, ведущая мимо цветущих долин, зовется Дорогой порока, хоть и кажется такой светлой, такой нарядной. А третья прекрасная дорога, что вьется вдоль живой изгороди из вечнозеленого папоротника, — дорога в страну эльфов. По ней мы и поскачем этой ночью в Эльфландию.
Она подошла к коню, который прядал ушами и бил копытом в нетерпении скорей вступить на эту зеленую тропу. Но прежде чем отправиться в путь, королева сказала Томасу:
— Если ты послушаешься моего совета, Томас, и будешь нем все время, что проведешь в Эльфландии, что бы ты ни услышал и ни увидел там, то по истечении семи лет ты вернешься в страну людей. Но если ты произнесешь хоть слово, ты упустишь свое счастье и будешь приговорен на вечное скитание по бесплодной пустыне, что лежит между прекрасной Эльфландией и землей людей.
Они поскакали по третьей тропе, и скакали очень долго, прежде чем достигли владений королевы. Через холмы, долины, болота и равнины. По ночам над ними чернело небо, а днем блестели золотом облака на солнце. Случалось им переходить вброд стремительные реки, наполненные красной кровью. Королева подбирала шлейф своей зеленой мантии, а на белоснежных боках ее коня оставались кроваво-красные пятна. Ибо вся кровь, пролитая когда-либо на земле, собиралась здесь в ручьи, которые орошали эти странные места.
Но вот наконец они достигли ворот Эльфландии. Тысячи волшебных труб возвестили об их прибытии. Под приветственные звуки и въехал Томас в зачарованную страну, залитую чудесным светом.
А где-то далеко, на земле простых смертных, жители Эрсилдурна шепотом передавали друг другу таинственную весть, что их сосед Томас Лермонт одним прекрасным летним днем взял да и пропал. И след его простыл.
Пока Томас оставался в Эльфландии, он не посмел ни словом ни с кем перемолвиться о тех чудесах, какие ему удалось увидеть или услышать. Семь лет пролетели, как три дня, и, когда вышел срок его службы у королевы эльфов, настал миг расставания. Королева сама проводила Томаса за ворота волшебной страны в залитый солнцем сад, который лежал по ту сторону ворот. Там росли изящные лилии и все самые прекрасные цветы земли, а под ними прогуливались изящные кроткие единороги.
Королева протянула руку, сорвала с дерева яблоко и дала его Томасу.
— Ну вот, наконец ты можешь заговорить, Томас, — молвила она. — А в награду за семь лет верной службы мне возьми себе это яблоко. Оно волшебное и наградит тебя даром говорить всегда только правду, истинную правду, одну только правду.
Но Томас был малый смышленый и сразу смекнул, что этот дар говорить только правду и ничего, кроме правды, не великое счастье в той стране, куда он возвращается. И он попытался объяснить это королеве эльфов.
— Когда живешь среди людей, — сказал он, — иногда приходится кое-что приукрасить, когда, например, ухаживаешь за девушкой. Или если хочешь заключить выгодную сделку с соседом. Без красноречия тут никак не обойдешься.
Но королева только улыбнулась (в который раз!) и сказала:
— Откинь все волнения, Томас! И береги мой дар — он дается не каждому. Он принесет тебе славу, о какой ты и не мечтал. Навеки запомнят имя Лермонта, пока есть на земле страна Шотландия. А теперь ты должен возвратиться, Томас. Только сперва внемли моим словам. Настанет день, я снова призову тебя к себе. Так поклянись послушаться моего приказа, где б он ни застал тебя. Я за тобой пришлю моих посланцев. Их будет двое. Ты сразу их узнаешь — они прибудут из другого мира, не из твоего…
Томас заглянул в глубокие глаза прекрасной королевы, словно в омут, и понял, что чары любви, лежавшие на нем семь долгих лет, так никогда его и не отпустят. Но он был только рад дать королеве клятву, что выполнит ее приказ.
Не успели слова клятвы слететь с его уст, как Томас вдруг погрузился в глубокий сон. Зеленый сад, цветы, кроткие единороги — все растворилось вмиг в молочной дымке, что опустилась из облаков на землю, припорошенную опавшим белым цветом яблонь.
Когда Томас проснулся, он увидел, что лежит под большим дубом, что рос на самом берегу ручья Хантли. Все еще в сомнении, он пристально вгляделся в пустынные тропинки леса, тщетно надеясь уловить звуки серебряных колокольчиков. Путешествие в Эльфландию, которое затянулось на семь долгих лет, показалось ему теперь коротким послеполуденным сном.
Томас крикнул:
— Я еще вернусь!
И, подхватив лютню, зашагал в свой Эрсилдурн. Очень захотелось ему узнать, что там произошло за эти семь лет. Но еще больше Томасу хотелось проверить, сбудется ли обещание, которое подарила ему королева эльфов: неужто и впрямь отныне он будет говорить только правду?
— Боюсь, я только рассержу своих соседей, — рассуждал сам с собою Томас, — если не сумею им сказать ничего, кроме правды. Ведь они услышат не такой уж лестный отзыв, на какой рассчитывали. Да и не тот совет получат, какой ждали.
Не успел он появиться на улицах своей деревни, как услышал крик и вопли. Какой-то бедный старик решил, что Томас восстал из мертвых и вернулся в родную деревню с того света. Однако Томас быстро доказал всем, что он живой и здоровый, и добрые жители Эрсилдурна больше не удивлялись, что снова видят его. Но они не переставали удивляться, охать и ахать, когда он поведал им о своем путешествии в Эльфландию. Дети постоянно крутились у его ног, взбирались к нему на колени, чтобы еще и еще раз послушать его чудесную историю о том, как веселятся в той волшебной стране. А старики покачивали головой и тихо толковали меж собой про тех, кого вот так же увлекла за собой королева эльфов. Только они-то не пришли назад.
Но никому, никому не рассказал Томас о своем обещании вернуться к королеве, как только она пришлет за ним двух посланцев.
Со своей стороны, и Томас не мог не удивиться, что ничто не изменилось в Эрсилдурне, словно он отсутствовал не семь лет, а три дня. Конечно, надо было подправить свой дом, потому как от дождей кое-где прохудилась тростниковая крыша, а в стенах ветер пробил дырки и надо было вставить на их место камни покрепче. У соседей на лице прибавилось морщин, а в волосах — седины. Семь жарких лет, семь урожаев, семь морозных зим, семь полных солнцем весен пролетели, а все осталось на своих местах.
С того дня, как Томас вернулся, он все ждал: сбудется — не сбудется обещание королевы эльфов. Неужто он и впрямь будет теперь говорить одну только правду?
Однако он, как и прежде, спокойно любезничал с дочкой фермера. И мог без труда уговорить соседа купить у него корову или там овцу.
Но вот в один прекрасный день на деревенской сходке, когда обсуждали страшное бедствие — падеж скота во всех окрестных деревнях, Томас вдруг почувствовал, что должен встать и что-то сказать. И к своему собственному изумлению, взял да предсказал, что мор падет на все деревни, кроме Эрсилдурна. Очень удивились односельчане такому странному предсказанию, но в глубине души поверили. Что-то в его словах внушило им доверие еще до того, как предсказание Томаса сбылось. Чудо, но и впрямь ни одна корова, ни лошадь, ни овца не заболели в Эрсилдурне.
После этого Томас часто делал верные предсказания. А так как он умел с легкостью рифмовать, он говорил их стихами. Поэтому они быстро запоминались и стали гулять по свету. Но самое важное — все они сбывались, и слава Томаса-Рифмача, Томаса-Прорицателя вскоре облетела всю Шотландию. А все-таки, хоть он и стал знаменит и его приглашали во все концы страны, свой родной Эрсилдурн он не покинул. Разбогатев, он построил замок рядом и принимал там и всех соседей, и знаменитых воинов, и именитых лордов и графов. Он очень огорчился, когда сбылось его предсказание:

Пока поют в терновнике дрозды,
У Эрсилдурна не отнять его казны.

И впрямь, в одну злую весну не пели, как всегда, дрозды в колючих кустах вокруг Эрсилдурна. Лето выдалось дождливое, холодное. Урожай собрали бедный, и почти все жители деревни разорились, и пришлось им заложить свои земли богатым лендлордам.
Но самое удивительное предсказание Томас сделал 18 марта 1285 года. На шотландском троне в ту пору сидел мудрый король Александр III. На другой день граф Марч собирался на охоту и послал за Томасом, чтобы тот предсказал ему погоду.

Назавтра в полдень буря взовьется.
Ведать не ведала ране Шотландия,
Что столько крови прольется, —

предсказал Томас.
И граф Марч не рискнул отправиться на охоту.
Назавтра, ближе к полудню, он снова призвал к себе Томаса.
— Ну, где же твоя зловещая буря? — упрекнул он прорицателя.
— Полдень еще не пробило, — ответил спокойно Томас.
В этот миг в покои графа ворвался испуганный вестник. Он поведал, что великий король скончался. Он ненароком упал на крутой горной тропе с коня и более не встал.
— Увы, эта весть и означает бурю, которая нанесет жестокий урон нашей Шотландии, — произнес Томас.
На горе и печаль всех честных шотландцев, предсказание его сбылось. Но людская молва повторяла и те его предсказания, каким еще только дано будет сбыться. Вот одно из них:

Когда Коровы Гаури выплывут на сушу,
Настанет судный день по наши души.

А надо вам сказать, что Коровами Гаури называют два гигантских валуна, стоящих за чертой полного прилива в заливе Тэй, что позади Ивергаури. И каждый год они на дюйм приближаются к земле, потому как море отступает.
Еще одному предсказанию Томаса только предстоит сбыться:

Йорк был, Лондон есть,
Эдинбургу быть —
Самым славным, самым главным
из трех прослыть.

А вот какую легенду сложили про Томаса сами шотландцы.
Прошло дважды семь лет с тех пор, как Томас-Рифмач вернулся от королевы эльфов, когда Шотландию втянули в тяжкую войну. Английский король после победы над Джоном Бальолем при Данбаре одолел Шотландию. Но доблестный рыцарь Уильям Уоллес поднял шотландцев, чтобы отбиться.
Так случилось, что армия бравых шотландцев стояла лагерем близ замка Томаса. И Томас решил устроить великий пир для славных воинов. Такого великого праздника еще не знал замок Эрсилдурн. Гости заполнили большой зал замка — благородные рыцари в тонких кольчугах, прекрасные дамы в шелестящих шелках. Вино лилось рекой, деревянные кубки то и дело наполнялись веселым шотландским элем.
Музыканты услаждали слух важных гостей, сказители развлекали историями о подвигах войны и охоты. Но главное ждало гостей впереди. Когда пир был закончен, сам хозяин замка Томас велел принести его любимую лютню и запел. Затаив дыхание, не проронив ни слова, слушали гости его песни о славном прошлом британской земли.
Он пел о короле Артуре и рыцарях Круглого Стола. Об отважном Говэйне и волшебнике Мёрлине, о печальной любви Тристана и Изольды. И все, кто слушал его, думал и чувствовал, что такого барда им больше не услышать никогда.
Они оказались правы.
В эту ночь, когда гости разошлись и над рекой спустился туман, воин, дежуривший в палатке на склоне холма, проснулся от странного топота легких копыт по высохшей траве.
Он выглянул из палатки и увидел необычайное зрелище.
В свете яркой августовской луны по тропе к нему приближались белоснежные олень и олениха. Они ступали величественно и гордо. Воин позвал друзей, все окружили необыкновенную пару, но они продолжали идти вперед, не обращая ни на кого внимания.
— Надо разбудить Томаса Лермонта, — предложил кто-то. — Может быть, он нам скажет, что это значит.
— Верно, надо послать за Томасом-Прорицателем! — закричали все и отправили в замок маленького пажа разбудить Томаса Лермонта.
Услышав весть, Томас тут же вскочил с постели и быстро оделся. Он был бледен, даже руки у него дрожали. Ни один дикий зверь никогда прежде не покидал леса и не появлялся на улицах деревни. И потом, разве кто когда-нибудь слышал про белых оленей? Нет. Значит, это посланцы за ним, Томасом-Рифмачом, от королевы эльфов. Он и обрадовался: вскоре он снова увидит прекрасную королеву, но и загрустил — оборвалась нить его земной жизни.
Прихватив свою лютню, Томас вышел из замка и, с белым оленем по правую руку, с белой оленихой по левую, прошел по улицам деревни, освещенным серебристой луной, и скрылся в лесу, покинув родной Эрсилдурн навсегда.

ТОМАС-ЛЕРМОНТ.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ 
Ну, и наконец, 1 мая - День гитариста. 
Виктория Будд
Сказка о музыканте и пекаре

Одним весенним днём в одной итальянской деревне под знойным полуденным солнцем играл музыкант на гитаре. Как много людей пришло послушать его песню? Целая площадь. А почему?
Была у этого музыканта гитара не простая. Да-да-да...именно волшебная. Стоит к ней приложить толику желания и любви к музыке, как рождалась великолепнейшая, душераздирающая, страстная мелодия, незабываемая и неповторимая.
Поэтому и приходили люди каждый день и каждый раз за новой и несравненной музыкой.
А что надо народу? Хлеба и зрелища!
Второе они получили, теперь искали первое.
Была на этой площади пекарская лавка.
Вот и получалось: что музыкант привлекал зрителей, по совместительству клиентов данной лавки, так как устоять перед запахом только что приготовленного хлеба - не возможно, а пекарь взамен кормил музыканта и сдавал ему комнату на чердаке.
Все бы да ничего...но однажды то ли от старости, то ли от усердия, так самозабвенно играл музыкант, лопнули струны на гитаре.
Починить нельзя. Гитара-то волшебная. И струны волшебные.
Где взять - не известно...
Музыкант без инструмента стал ненужным. Пекарь его выгнал, посмеявшись вослед...
...долго расстраивался герой, долго голодал, пока от тоски не перевернул гитару и не начал отстукивать первую, попавшую на ум мелодию...
Кто же знал, что волшебные инструменты по своей природе не могут оказываться бесполезными?!!
Так и создался новый и неповторимый инструмент...
Музыкант перестал голодать, снял очередной чердак и решил закрепить успех созданием новоизобретенных инструментов.
И дело даже пошло на лад!
Через год, когда урожай был скудным из-за засухи, пришёл к музыканту пекарь.
С мольбой сжалиться и помочь : поиграть день другой на площади.
И как ты думаешь? Что сделал музыкант??
Он отдал один из инструментов своих. Новоизобретенных.
Пекарь кричал, что он не умеет играть, как же ему это поможет?!!
Тогда музыкант сказал спокойно:"... мне же помогло".


The end.

6348.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ 
 27 мая - Сидоров день. В этот день я выкладываю сказки про коз.
Три козлика и тролль
Норвежская народная сказка.
 
Однажды далеко-далеко, в сказочной стране с высокими горами, с зелеными лугами, прозрачными ручьями жили-были три брата козлика. Фамилия у них у всех была Граф. Самого старшего брата звали Огромный Козел Граф, среднего — Средний Козел Граф, а младшего — Маленький Козел Граф. Жили они на маленькой полянке посреди дремучего леса. Лето выдалось в тот год засушливым, и братья быстро выщипали всю траву на своей поляне. Что было им делать дальше? И они решили отправиться искать себе пропитание. Брели они, брели и пришли к широкой и глубокой реке. На другой стороне реки братья-козлики увидели сочный, зеленый луг.
— Как хорошо! — воскликнул Маленький Козел Граф. — Когда мы съедим эту траву, мы станем толстые-претолстые.
— Да, ты прав, — ответил Средний Козел Граф.
— Пойдемте туда поскорее, — предложил Старший Козел Граф.
Но все дело в том, что под мостом, который протянулся через реку, жил тролль. Но это был не такой тролль, какого вы себе представляете в виде маленького добродушного человечка, а наоборот, этот тролль был с огромной уродливой головой, с длинными запутанными волосами, с ужасными, горящими злобой глазами, красным носом, большими клыками и острыми когтями. Это был очень злобный и страшный тролль. Он сидел под мостом и охранял его. Три брата с грустью посмотрели в сторону моста.
— Как же быть с троллем? — зашептал Маленький Козлик Граф.
— Да, как нам быть? — спросил Средний Козел Граф.
— У меня есть план, — ответил Старший Козел Граф.
Братья чуть-чуть посовещались, и Маленький Козлик Граф отправился к мосту. Не успел он вступить на первое бревнышко, как злобный тролль выскочил из-под моста и кинулся на него.
— Кто ты такой? — заревел он жутким голосом. — И почему ты ходишь по моему мосту?
— Я Маленький Козел Граф. Я хочу перейти по твоему мосту речку, чтобы добраться до зеленого сочного луга на том берегу.
— Ах так! — захохотал тролль. — За это я тебя сейчас съем.
— Ой, пожалуйста, не надо, не торопись! — взмолился Маленький Козел Граф. — Почему бы тебе не подождать другого козла, он гораздо толще и вкуснее меня.
— Пожалуй, ты прав, — сказал тролль, — проходи на другой берег и не мешайся здесь.
Едва Маленький Козлик перебежал мост. Средний Козел Граф отправился навстречу троллю. Не успел он пройти и трети пути, как увидел тролля.
— Кто ты такой? И что ты делаешь на моем мосту? — закричал он.
— Я Средний Козел Граф, и я прохожу по этому мосту на другой берег этой реки.
— О! Я тебя сейчас за это съем, — зарычал тролль.
— Не делай этого. Подожди немного. Сейчас по этому мосту пойдет другой козел. Он гораздо больше и вкуснее меня, — сказал средний брат.
— Ну, ладно, проходи скорее, — ответил тролль.
Настала очередь идти по мосту Старшему Козлу Граф. Не успел он дойти до середины моста, как навстречу выскочил тролль.
— Кто ты такой? И почему ты стоишь на моем мосту?
— Я — Старший Козел Граф и хочу пройти на другой берег реки.
— Ах так! Тебя-то я и поджидаю, чтобы съесть, — захохотал тролль.
— А я пришел сюда, чтобы тебя проучить, — ответил старший брат и боднул злобного тролля рогами так, что тот свалился с моста в воду и утонул.
А Старший Козел Граф спокойно перешел на другой берег, где на зеленом сочном лугу его ждали братья. Вскоре, когда люди узнали, что тролля больше нет, они стали селиться рядом с мостом, ничего не боясь, а три козлика Граф ели сочную траву и становились все жирнее и жирнее.

tri-kozla.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ 
31 мая - Всемирный день блондинок 
Про Елену Красоту, золотую косу
Русская народная сказка

Была у короля дочь Елена Красота, золотая коса. И она была у него спрятана и росла в спальне: никому он её не казал.
Первая жена, мать Елены Красоты у короля умерла. Взял он себе другую, волшебницу. Эта его жена выйдет на балкон утром и говорит: «Заря хороша, а я ещё лучше!» А заря отвечает: «Елена Красота ещё лучше тебя!»
Она и спрашивает мужа: «Где Елена Красота? Заря мне говорит, что она ещё лучше меня... Если скажешь, с тобой буду жить; не скажешь — не стану!» — «Она у меня в западях растёт».
Королева и говорит: «Посади её в повозку, вели кучеру заколоть в лесу; сердце вытащить и принести мне!» Елена Красота выпросила у кучера: «Не бей меня! Собаку убей и отдай мачехе сердце собачье!»
Он её опустил. Принёс собачье сердце.
Елена Красота ушла, куда глаза глядят. По лесу ходила, вся истерзалась. Пришла в дом; у дома два льва. Эти львы никого не пропускали — не конного, не пешего. Она прошла. Видит: в дому не обиход; видно, что мужчинская работа. Она взялась, убрала в доме, обиходила, исправила всё по-бабьему. Вечером приходят разбойники, 25 человек. Видят, что обиход у них. Есаул кричит: «Кто это обиходил? Если старичок, будь нам тятинька! если молодая девица, будь нам сестричка!» А она за сундуками схоронилась. Выглянула и говорит: «Я обиходила».
Оне её убрали, нарядили,  не могут наглядеться.
Волшебница, жена короля, опять выходит утром на балкон: «Заря хороша, а я ещё лучше!» А заря отвечает: «Елена Красота ещё лучше тебя!»
Голубкой обернулась волшебница, принесла Елене платье: «Возьми, тебе родимая мамонька прислала  платье!» Елена Красота взяла, надела и померла. Львы заревели благим матом. 
Разбойники хотели её хоронить; сняли с неё платье, она и ожила. «Ты, Елена Красота, — тебя мачеха обманывает, извести  хочет, ты ей не откликивайся!»
Опять уехали разбойники в лес. Вышла жена короля на балкон: «Заря хороша, а я ещё лучше!» А заря отвечает: «Какая в тебе красота? Елена Красота лучше тебя!»
Снова голубем обернулась, к Елене прилетела: «Прислала перстень мамонька». Надела Елена Красота тот перстень и умерла. Львы заревели недобром опять. Пригоняют разбойники: Елена Красота умерла. Платье сняли; а колец-то много было, не догадались снять их все. Не встает.
Делать нечего, надо хоронить. Повесили на четыре столба, на цепях, гроб. Есаул: «Что я сделаю, то и вы!» Сам закололся, все и закололись вокруг её гроба.
Едет однажды на кораблях купеческй сын по морю и видит: какая-то гробница лежит с-под золотом. Остановился, гроб открыл; не может налюбоваться. Взял её с собой, увёз на казёнке с товарами. Приезжает домой с ними. Товар складывать надо, а ему — как пронёс в спальну эту девушку? Пронес, прокрался с нею и начал свою спальню запирать.
Мать начала за ним замечать: «Что-то сынок свою спальню запирает! Надо поглядеть!» Поглядела и говорит: «Отец, у него мёртвое тело лежит! Надо сжечь». Взяли смолья, хотели жечь а прачка молвит: «Надо мне снять кольца». Первое кольцо взяла, — она и ожила. Обезумели все.
«Я царская дочь! — объяснила она. — Меня мачеха оморачивает». Купец взял и своего сына на ней женил.

2.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРОШЕДШЕМУ ПРАЗДНИКУ
5 июня - Всемирный день охраны окружающей среды 
Евгений Клюев
Обыкновенная мусорная яма

Когда человеку приходит в голову написать сказку об обыкновенной мусорной яме, это может означать только одно: человек сошёл с ума. Ибо нет на свете ничего более непоэтичного, чем мусорная яма… причём обыкновенная мусорная яма. Впрочем, необыкновенных мусорных ям, видимо, даже и не существует: каждая мусорная яма обыкновенна!
Будем тогда считать, что человек, пишущий эту сказку, сошёл-таки с ума… раз уж, зная, что о мусорных ямах не пишут сказок, всё-таки продолжает писать свою сказку – и останавливаться не намерен. Подождём лучше, что из этого получится – да вот, кстати, и герои сказки собрались перед глазами. Выглядят они, прямо скажем, неважнецки… но чего ждать от обитателей мусорной ямы!…
– Я вот не понимаю, продолжается наша жизнь или уже закончилась…
Эти слова в глубокой задумчивости произнесла Вчерашняя-Газета-Концы-Которой-Трепал-Ветер.
– Гм, – ответил ей Разбитый-Стакан-с-Острым-Сколом, – странный вопрос… Но судя по тому, что Вы задаёте его… даже нет, судя по тому, что Вы всё ещё способны задавать вопросы, Ваша жизнь продолжается. Те, чья жизнь закончилась, не задают вопросов. Да и моя жизнь, значит, продолжается… раз я ещё способен отвечать.
– А зачем Вам обоим нужна такая жизнь? – грустно рассмеялась Обёртка-от-Клубничного-Мороженого. В отличие от Вчерашней-Газеты-Концы-Которой-Трепал-Ветер и Разбитого-Стакана-с-Острым-Сколом она давно уже была выброшена в мусорную яму и постепенно приняла свою судьбу как должное, вообще перестав задумываться о чём бы то ни было.
Ни Вчерашняя-Газета-Концы-Которой-Трепал-Ветер, ни Разбитый-Стакан-с-Острым-Сколом не знали, что ей сказать. Да и что ж тут скажешь? Даже если жизнь их действительно продолжалась, это была совсем грустная жизнь… как и всякая жизнь – в обыкновенной мусорной яме. В мусорных ямах и вообще-то мало чего интересного случается. Лежи себе весь день на боку да думай невеселые свои мысли. Чем так жить, лучше уж, может быть, и правда не жить!
– А давайте тогда не жить, – печальным голосом предложила Вчерашняя-Газета-Концы-Которой-Трепал-Ветер, обращаясь к Разбитому-Стакану-с-Острым-Сколом.
– Это как же у нас с Вами такое получится-то… не жить? – опешил Разбитый-Стакан-с-Острым-Сколом.
– Ну… – задумалась Вчерашняя-Газета-Концы-Которой-Трепал-Ветер, – надо, наверное, просто сказать: «Прощай, жизнь!» – и всё.
– Вы думаете, этого достаточно? – спросил Разбитый-Стакан-с-Острым-Сколом. – А что изменится, если мы скажем: «Прощай, жизнь!»?
– Если мы скажем: «Прощай, жизнь!» – мы сразу умрём и попадем в рай.
– В рай? – переспросил Разбитый-Стакан-с-Острым-Сколом. – Это звучит неплохо. Говорят, что в раю на самом деле здорово! Там цветы и фрукты… и вообще красота – не то что здесь, в обыкновенной мусорной яме!
Тут Вчерашняя-Газета-Концы-Которой-Трепал-Ветер и Разбитый-Стакан-с-Острым-Сколом взялись за руки и сказали в один голос:
– Прощай, жизнь!
После этого они зажмурились и стали ждать попадания в рай. Долго ждать не пришлось: раздался всплеск, и на головы им посыпались фрукты.
– Чувствуете? – спросила Вчерашняя-Газета-Концы-Которой-Трепал-Ветер. – Фрукты уже посыпались! Значит, раз теперь мы умерли и находимся в раю, – пора нам начинать радоваться и на всегда забыть про мусорную яму. Мы даже можем считать, что мусорная яма была просто кошмарным сном!
– Как Вы думаете, – поинтересовался тогда Разбитый-Стакан-с-Острым-Сколом, – не настало ли время открыть глаза и убедиться в том, что мы в раю?
– Глаза-то вам обоим давно настало время открыть! – расхохоталась Обёртка-от-Клубничного-Мороженого. – Если бы вы, например, сделали это минуту назад, то увидели бы, что вам на голову просто выплеснули остатки компота!
Вчерашняя-Газета-Концы-Которой-Трепал-Ветер и Разбитый-Стакан-с-Острым-Сколом переглянулись: значит, жизнь их в обыкновенной мусорной яме всё ещё продолжалась – и от рая они так же далеко, как и прежде.
А потом случилось нечто неожиданное: такое всегда случается неожиданно. Вчерашняя-Газета-Концы-Которой-Трепал-Ветер заметила, как восхитительно блестит на солнце острый скол Разбитого Стакана. Да и Разбитому-Стакану-с-Острым-Сколом в тот же самый момент стало непонятно отчего тревожно: он вдруг обратил внимание на то, как красиво… ах, как же красиво треплет ветер концы Вчерашней Газеты!
И оба они принялись, не отрываясь, смотреть друг на друга.
– До чего же острый у Вас скол! – с восхищением произнесла наконец Вчерашняя-Газета-Концы-Которой-Трепал-Ветер.
– До чего же Вы похожи на балерину! – отозвался Разбитый-Стакан-с-Острым-Сколом.
И они улыбнулись друг другу.
– Тут мусорная яма, – напомнила им Обёртка-от-Клубничного-Мороженого. – Обыкновенная мусорная яма.
– Разве? – удивилась Вчерашняя-Газета-Концы-Которой-Трепал-Ветер.
– Разве? – эхом откликнулся Разбитый-Стакан-с-Острым-Сколом.
…острый скол ослепительно сиял в солнечных лучах. Концы Вчерашней Газеты взлетали, как кружевная пачка. И всё вокруг, вообще-то говоря, сильно напоминало рай – даже фрукты, выплеснутые вместе с остатками компота. Не хватало только цветов… но вполне можно было надеяться на то, что очень скоро кто-нибудь выбросит в мусорную яму увядший букет!

000.JPG

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ
9 июня — Международный день друзей
Б. Сергуненков
Рыбка и головастик 

Жили в старом пруду рыбка и головастик, и были они большими друзьями. Но вот пришло на землю жаркое лето.
Старый пруд начал пересыхать. Задумалась рыбка: как быть, что делать? Говорит рыбка головастику:
— Надо искать новое место.
А головастик — ни в какую, твердит:
— Здесь хорошо. Останемся.
Спорили они, спорили, ничего и не выспорили. Остался головастик в пруду, а рыбка отправилась искать новое место.
Плывёт она и думает: «Вот какое надо найти местечко: чтобы не было там ни холодно, ни жарко, чтобы не было там голодно, чтобы солнышко вставало утром, а вечером заходило, чтобы всюду было просторно и в ширину, и в глубину».
Думала так, думала и приплыла в озеро. Проплыла в один конец, проплыла в другой, нырнула в глубину, по сторонам осмотрелась. Понравилось ей озеро. Ширина есть, только глубины не хватает. «Хорошее место, но, боюсь, головастику не понравится, поищу чего-нибудь получше».
Плывёт рыбка дальше и думает: «Вот какое надо найти местечко: чтобы не было там ни холодно, ни жарко, чтобы не было там голодно, чтобы солнышко вставало утром, а вечером заходило, чтобы всюду было просторно и в ширину, и в глубину».
Приплыла рыбка в большую реку. Подплыла она к одному берегу, подплыла к другому, в глубину нырнула, по сторонам осмотрелась. Понравилась ей река. Глубина есть, только ширины не хватает. «Хорошо здесь, но, боюсь, головастику не понравится, поищу что-нибудь получше».
Плывёт рыбка дальше и думает: «Вот какое надо найти местечко: чтобы не было там ни холодно, ни жарко, чтобы не было там голодно, чтобы солнышко вставало утром, а вечером заходило, чтобы плавать было просторно в глубину и ширину».
Приплыла в океан. Меряла она один конец океана, а ему конца нет, меряла другой, а ему тоже конца нет, ширина у океана такая, что с одной стороны солнышко встаёт, а с другой опускается, а где дно, никто не знает. «Тут головастику понравится», — подумала рыбка и поплыла домой.
Плывёт она рекой и удивляется: раньше река ей казалась большой, а теперь она берега своими боками задевает. Раньше озеро казалось большим, а теперь она дно озера брюхом скребёт. В пруд приплыла, а в пруду поместиться не может: голова в воде, а хвост наружу торчит, — вот какая огромная рыба стала.
Звала рыба головастика, а он не отвечает. Слышит она: скачет по дороге лягушка. Высунулась рыба из воды и говорит:
— Не встречала ли ты, лягушка, головастика? Я нашла для него хорошее местечко.
— Нет, — говорит лягушка, — я обскакала всю землю, а головастика не встречала. А ты не встречала ли маленькую рыбку?
— Нет, — отвечает рыба, — я проплыла все моря и реки, но маленькой рыбки не встречала.
Так они ни с чем и разошлись. Ищут они друг друга: рыба ищет головастика по рекам и морям, а лягушка рыбку — по дорогам.

karas.jpg

1349027759_allday.ru_20.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

Create an account or sign in to comment

You need to be a member in order to leave a comment

Create an account

Sign up for a new account in our community. It's easy!

Register a new account

Sign in

Already have an account? Sign in here.

Sign In Now

×
×
  • Create New...

Important Information

We have placed cookies on your device to help make this website better. You can adjust your cookie settings, otherwise we'll assume you're okay to continue. Terms of Use