Jump to content
Chanda

Сказочный мир

Recommended Posts

СКАЗКА К ПРОШЕДШЕМУ ПРАЗДНИКУ
1 сентября -  День знаний
Настасья Бетева
Притча о знаниях и еде

— О, мудрейший, — сказал ученик своему учителю. – Ваша мудрость не знает границ. Но я не понимаю, почему вы с такой неохотой делитесь ею со мной, своим учеником? Ведь другие получают так много знаний от своих учителей, а я…
— Я могу дать тебе ответ после обеда, — сказал мудрец. – Только у меня есть одно условие? Я должен буду покормить тебя с ложечки.
Ученик пожал плечами. Ему это предложение показалось странным, но он решил, что, возможно, учитель так проявляет свою заботу о нем.
— Хорошо, — сказал он наконец, и они отправились на обед.
На обед подали прекрасную мясную похлебку. Когда ложка с отменным блюдом оказалась во рту у ученика, он испытал настоящее блаженство. Но стоило ему разомкнуть губы, чтобы похвалить вкус еды, как мудрец отправил ему в рот еще одну ложку похлебки. Ученик, отказавшись от своего намерения что-либо говорить, стал жевать. Но не успел он проглотить еду, как учитель поднес к его губам очередную ложку. Ученик покорно съел и ее, но через секунду еще одна ложка ждала его. Он старался есть как можно более быстро, но мудрец давал ему все больше еды, и вскоре есть ее было уже невыносимо. Ученик сделал знак рукой, и учитель прекратил давать ему похлебку.
— Зачем было так спешить? – сказал он, едва прожевав. – Я хочу насладиться вкусом похлебки, а не съесть ее за пять минут!
— Ну, ведь ты любишь все делать в спешке, — пожал плечами мудрец.
— Вовсе нет! – ответил ученик.
— Но ведь пять минут назад ты сам сказал мне это! Просил делиться с тобой новыми знаниями, хотя ты не до конца усвоил предыдущие. Это ведь то же самое, что наполнять рот все новой и новой едой, хотя во рту еще много еды.

1ctynz.jpeg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ
9 сентября -  Международный день красоты
Ненаглядная Красота 
Русская сказка

В некотором царстве, в некотором государстве жили-были царь да царица; родился у них сын Иван-царевич.
Няньки его качают, никак укачать не могут. Зовут они мать:
– Царица-государыня, иди качай своего сына.
Мать его качала, укачать не может. Побежала она к царю:
– Царь, великий государь! Пойди сам, качай своего сына.
Царь начал качать, приговаривать:
– Спи, сынок, спи, любимый! Вырастешь большой, сосватаешь за себя Ненаглядную Красоту – трёх маток дочку, трёх бабок внучку, девяти братьев сестру.
Заснул Иван-царевич крепким сном. Через девять суток пробудился и говорит:
– Прощай, батюшка, поеду я Ненаглядную Красоту искать, себе в жёны её сватать.
– Что ты, дитятко, куда поедешь? Ты всего девятисуточный.
– Отпустишь – поеду и не отпустишь – поеду.
– Ну поезжай! Что с тобой сделаешь?!
Иван-царевич снарядился и пошёл коня доставать. Отошёл немало от дому и встретил старого человека.
– Куда, молодец, пошёл? Волею или неволею?
– Иду я, дедушка, и волею и неволею. Был я в малых летах, качал меня батюшка в зыбке, сулил за меня высватать Ненаглядную Красоту – трёх маток дочку, трёх бабок внучку, девяти братьев сестру.
– Хорошо, молодец. Только пешему тебе не дойти: Ненаглядная Красота далеко живёт.
– А как далеко?
– В золотом царстве, по конец света белого, где солнышко всходит.
– Как же быть-то мне? Нет мне, молодцу, по плечу коня неезжалого, нет плёточки шёлковой недержаной.
– Как нет! У твоего батюшки есть тридцать лошадей – все как одна. Прикажи конюхам напоить их у синя моря. Одна забредёт в воду по самую шею, и, как станет пить, начнут в синем море волны подыматься, в крутые берега ударяться. Эту лошадь себе бери.
– Спасибо на добром слове, дедушка.
Как старик научил, так царевич и сделал: выбрал себе богатырского коня, ночь переночевал, поутру рано встал, собрался ехать. Вдруг проговорил ему конь человеческим языком:
– Иван-царевич, припади к земле: я тебя трижды ногой толкну.
Раз толкнул и другой толкнул, в третий не стал:
– Ежели в третий раз толкну, нас с тобой земля не снесёт.
Иван-царевич вскочил на коня – только его и видели.
Едет далёким-далеко; день коротается, к ночи подвигается; стоит двор, что город, изба что терем.
Подъехал царевич к крыльцу, привязал коня к золотому кольцу, сам – в сени да в избу. А лежит на печи, на девятом кирпиче Баба Яга – костяная нога.
Закричала Баба Яга громким голосом:
– Ах ты такой-сякой! Железного кольца не достоин, к золотому привязал.
– Ладно, бабушка, не бранись! Коня можно отвязать, за иное кольцо привязать.
– Что, добрый молодец, задала тебе страху? А ты не страшись да на лавочку садись, а я стану спрашивать: из каких ты родов, из каких городов?
– Эх, бабушка! Ты бы прежде накормила, напоила, а потом вести спрашивала; видишь, человек с дороги, весь день не ел.
Ну, Баба Яга тотчас скатерть-самобранку постелила, принялась угощать Ивана-царевича.
Он наелся, напился, на постель повалился. Баба Яга не спрашивает, он ей сам всё рассказывает:
– Был я в малых летах, качал меня батюшка в зыбке, сулил за меня Ненаглядную Красоту – трёх маток дочку, трёх бабок внучку, девяти братьев сестру. Сделай милость, бабушка, скажи, где живёт Ненаглядная Красота и как до неё дойти.
– Я и сама, царевич, не ведаю. Вот уже третью сотню лет доживаю, а про эту Красоту не слыхивала. Ну, да спи, усни; заутро соберу своих ответчиков, – может, из них кто знает.
На другой день встала старуха раненько, умылась беленько, вышла с Иваном-царевичем на крылечко, засвистала молодецким посвистом, крикнула богатырским голосом по морю:
– Рыбы и гад водяной, идите сюда!
Тотчас море всколыхнулось, собралась рыба большая и малая, собрался всякий гад, к берегу идёт – воду укрывает. Спрашивает старуха:
– Где живёт Ненаглядная Красота – трёх маток дочка, трёх бабок внучка, девяти братьев сестра?
Отвечают все рыбы и гады в один голос:
– Видом не видали, слыхом не слыхали.
Крикнула старуха по поднебесью:
– Собирайся, птица воздушная!
Птица летит, дневной свет укрывает, в один голос отвечает:
– Видом не видали, слыхом не слыхали.
Крикнула старуха по земле:
– Собирайся, зверь лесной!
Зверь бежит, землю укрывает, в один голос отвечает:
– Видом не видали, слыхом не слыхали.
– Ну, – говорит Баба Яга, – больше некого спрашивать. – Взяла царевича за руку, повела в избу.
Только в избу вошли – налетела Могол-птица, пала на землю – в окнах свету не стало.
– Ах ты, птица Могол, где была, где летала, отчего запоздала?
– Ненаглядную Красоту в гости снаряжала.
– Вот это мне и надобно! Сослужи мне службу верою-правдою: снеси туда Ивана-царевича!
– Хорошо, бабушка!
Сел Иван-царевич на Могол-птицу. Она поднялась, полетела. Три года летела, вылетела на луга зелёные, травы шелко́вые, цветы лазоревые и пала наземь.
– Вон, – говорит, – терема белокаменные, где Ненаглядная Красота живёт.
Пришёл царевич в город, пошёл по улицам гулять. Идёт и видит: на площади человека кнутом бьют.
– За что, – спрашивает, – вы его кнутом бьёте?
– А за то, – говорят, – что задолжал он нашему царю десять тысяч, да в срок не выплатил. А кто его выкупит, у того Кощей Бессмертный жену унесёт.
Вот царевич подумал-подумал и прочь пошёл. Погулял по городу, вышел опять на площадь, а того человека всё бьют. Жалко стало Ивану-царевичу, и решил он его выкупить. «У меня, – думает, – жены нету, отнять у меня некого».
Заплатил выкуп и пошёл прочь. Вдруг бежит за ним тот самый человек и кричит ему:
– Спасибо, Иван-царевич, буду тебе я верным слугой.
– А как тебя зовут-величают?
– Зовут-величают – Булат-молодец.
– Ну, пойдём Ненаглядную Красоту добывать.
В ту пору вышла Ненаглядная Красота на крыльцо. Увидел её Иван-царевич, поклонился низко, стал присватываться. Вдруг по синему морю плывут корабли: наехало тридцать богатырей Ненаглядную Красоту сватать и ну над Иваном-царевичем насмехаться:
– Ах ты деревенский лапотник! По тебе ли такая красавица! Ты не стоишь её мизинного пальчика.
Стали к нему со всех сторон подступать да невесту отбивать.
Иван-царевич не стерпел: махнул рукой – стала улица, махнул другой – переулочек. Тут Булат-молодец схватил красавицу за правую руку, посадил на коня, ухватил Ивана-царевича за левое плечо, посадил позади девицы, ухватился сам за стремечко, и поскакали они из города во всю конскую прыть.
Много ли, мало ли они ехали – Булат-молодец снял со своей руки перстень, спрятал его и говорит:
– Поезжай дальше, Иван-царевич, а я назад ворочусь, перстень поищу.
Стала его Ненаглядная Красота упрашивать:
– Не оставляй нас, Булат-молодец, я тебе свой перстень подарю.
А он в ответ:
– Никак нельзя, Ненаглядная Красота! Моему перстню цены нет: мне дала его родная матушка. Как давала, приговаривала: «Носи, не теряй, мать не забывай!»
Поскакал Булат-молодец назад, повстречал великую погоню. Он их всех перебил, конём потоптал, сам нагнал Ивана-царевича.
– Нашёл ли перстень, Булат-молодец?
– Нашёл, Ненаглядная Красота.
Вот ехали-ехали – настигла их тёмная ночь. Раскинули они белый шатёр. Ненаглядная Красота в шатре легла. Булат-молодец у порога спит, Иван-царевич на карауле стоит.
Стоял-стоял Иван-царевич, утомился, начал клонить его сон; он присел у шатра и заснул богатырским сном.
Откуда ни возьмись, налетел Кощей Бессмертный, унёс Ненаглядную Красоту, только ленточку из косы на земле оставил.
На заре очнулся Иван-царевич, видит: нет Ненаглядной Красоты, только ленточка на земле лежит. Стал Иван-царевич горько плакать, громко рыдать.
Проснулся Булат-молодец и спрашивает:
– О чём ты, Иван-царевич, плачешь, слёзы льёшь?
– Как мне не плакать? Кто-то унёс Ненаглядную Красоту.
– Как же ты на карауле стоял?
– Да я стоял, а меня сон сморил.
– Ну, после драки кулаками не машут. Знаю я, кто это сделал, – Кощей Бессмертный. Нам его смерть три года искать. Смерть его в яйце, то яйцо в утке, та утка в колоде, а колода по синему морю плавает.
Ну что поделаешь? Пошли названые братья к синему морю. Они день идут и месяц бредут. Они год шагают и другой провожают. Истомились, устали, изголодались.
Вдруг летит ястреб. Иван-царевич схватил тугой лук:
– Эх, ястреб, я тебя застрелю да с голоду сырым съем.
– Не ешь меня, Иван-царевич, в нужное время я тебе пригожусь.
Видит Булат-молодец: бежит медведь.
– Эх, Мишка-медведь, я тебя убью да сырым съем.
– Не ешь меня, Булат-молодец, в нужное время я тебе пригожусь.
Пошли дальше. Дошли до синего моря, глядь – на берегу щука трепещется.
– А, щука зубастая, попалась! Мы тебя сырком съедим!
– Не ешьте меня, молодцы, лучше в море бросьте! В нужное время я вам пригожусь.
Вдруг синее море всколыхнулось, взволновалось, стало берега заливать. Налетела волна высокая, вынесла на берег дубовую колоду. Прибежал медведь, поднял колоду да как хватит оземь – колода развалилась, вылетела оттуда утка и взвилась высоко-высоко. Вдруг, откуда ни возьмись, налетел ястреб, поймал утку, разорвал её пополам. Выпало из утки яйцо – да прямо в море. Тут подхватила его щука, подплыла к берегу и отдала Ивану-царевичу. Царевич положил яйцо за пазуху, и пошли молодцы к Кощею Бессмертному. Приходят к нему во двор, и встречает их Ненаглядная Красота, горько плачет, Ивана-царевича целует, к плечу припадает, Булата-молодца обнимает. А Кощей Бессмертный сидит у окна и ругается:
– Хочешь ты отнять у меня Ненаглядную Красоту, так тебе, царевичу, живому не быть.
– Ты сам у меня невесту отнял.
Вынул Иван-царевич из-за пазухи яйцо, показал Кощею:
– А это что?
У Кощея свет в глазах помутился; тотчас он присмирел, покорился.
Иван-царевич переложил яйцо с руки на руку – Кощея Бессмертного из угла в угол бросило. Булат-молодец подхватил яйцо да и смял совсем – тут Кощею и смерть пришла. Взяли на конюшне трёх лошадей и в путь отправились.
Долго ли, коротко ли они ехали – настигла их тёмная ночь. Раскинули они белый шатёр. Ненаглядная Красота в шатре легла, Иван-царевич у порога спит, Булат-молодец на карауле стоит. Ополночь прилетели двенадцать голубиц, ударили крыло в крыло и закричали громким голосом:
– Ну, Булат-молодец да Иван-царевич! Убили вы нашего брата, увезли нашу невестушку, не будет и вам добра: как приедет Иван-царевич домой, велит вывести свою собаку любимую – она вырвется у псаря и разорвёт царевича. А кто это слышит да ему скажет, станет по колено каменный.
Только прокричали и прочь улетели – налетели двенадцать воронов:
– Не будет вам, молодцы, добра: как приедет Иван-царевич домой, велит вывести своего любимого коня – и убьёт конь царевича до смерти. А кто это слышит да ему скажет, тот будет по пояс каменный.
Только прокричали – наползли шипучие гады:
– Погладит царевич любимую корову, а та его забодает, убьёт до смерти. А кто это слышит да царевичу скажет, тот весь будет каменный.
Уползли гады восвояси, а Булат-молодец стоит и горькие слёзы льёт.
Утром-светом поехали дальше. Долго ли, коротко ли – приехал царевич домой и женился на Ненаглядной Красоте. Вот неделя прошла. Говорит царевич молодой жене:
– Покажу я тебе мою любимую собаку.
Булат-молодец взял свою саблю и стал у крыльца. Вот ведут собаку: она вырвалась у псаря, прямо на крыльцо бежит, а Булат махнул саблей, разрубил собаку пополам. Иван-царевич на него разгневался, да за старую службу промолчал – ничего не сказал.
На другой день приказал царевич вывести своего любимого коня. Конь перервал аркан, вырвался у конюха, поскакал прямо к золотому крыльцу. Тут Булат-молодец выхватил саблю острую, отрубил коню голову. Тут Иван-царевич сильно разгневался, приказал было схватить его и повесить, а Ненаглядная Красота не дала:
– Старую службу вовек не забудь. Кабы не он, ты бы меня никогда не достал.
На третий день приказал Иван-царевич привести любимую корову, а Булат-молодец и ей голову срубил.
Тут Иван-царевич так разгневался, что никого и слушать не стал, позвал палача срубить голову Булату-молодцу.
– Ах, Иван-царевич, Иван-царевич! Коли ты хочешь меня казнить, так лучше я сам помру. Позволь только три речи сказать.
Рассказал Булат-молодец, как прилетели двенадцать голубиц и что ему говорили, – и окаменел по колено. Рассказал про двенадцать воронов – окаменел по пояс. Рассказал про двенадцать гадов – стал белым камнем горючим.
Горько плакал Иван-царевич, лила слёзы Ненаглядная Красота. Поставили они белый камень в особой горнице, каждый день ходили туда и горько плакали.
Много прошло годов.
Как-то плакал Иван-царевич над белым камнем горючим и вдруг слышит из камня голос:
– Что ты плачешь, рыдаешь?! Мне и так тяжело.
– Как мне не плакать! Верного друга я сгубил.
– Можешь, Иван-царевич, меня спасти: есть у тебя двое любимых детей, отведи их в лес дремучий лютым зверям на съедение.
Закручинился Иван-царевич. Рассказал он обо всём, что слышал, Ненаглядной Красоте. Потужили они, погоревали, горько поплакали, завели своих милых детушек в дремучий лес, там оставили. Приехали домой и видят: стоит перед ними Булат-молодец, краше прежнего. Обнимают его муж с женой, радуются, а сами горькие слёзы роняют.
– Что? Аль жалко любимых детушек?
– Жаль, Булат-молодец, да перед тобой душа чиста.
– Не горюйте, – говорит Булат-богатырь, – раньше времени. Пойдём-ка в лес, поглядим, что там с детками делается.
Пошли они в лес и видят: спят ребята под кустиком, а матушка-медведица их тёплым мхом укрывает, а лиса от них мух отгоняет. Живы-здоровы детки любимые!
Ох, и был тут пир на весь мир – три дня, три недели, три месяца.
 

tsarevna-nenadljadnaya-krasota.jpg


СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ
9 сентября - Осенины, первая встреча осени. В этот день полагалось "вытереть" с помощью двух дощечек "новый" огонь и с этим чистым огнем начинать засидки, или посиделки. 
Семь Катерин
Русская сказка

Рассказывают, что царь Пётр частенько в заморские страны ездил. Любил своими глазами посмотреть, как и что. Прикидывал, где и чему хорошему поучиться. Однажды приезжает он к Лазоревому морю. Заморский король его встречает, во дворец ведёт, показывает ему всякие диковины.
— Жаль мне тебя, царь Пётр, — говорит. — Живёшь ты среди тёмных людей. Ничего-то они не знают, ничего не умеют. Взгляни вот, какие мастерицы в моём королевстве имеются!
И показывает кружевную скатерть. Царь Пётр посмотрел на скатерть и засмеялся:
— Где же ты в своей стране видел берёзки да ромашки? Это русское кружево, из моей страны.
— Быть того не может! — вскричал король и стал скатерть в увеличительное стекло рассматривать. Но смотри не смотри — берёза берёзой и останется. Рассердился король, приказал позвать к себе купцов. Те бросились королю в ноги и признались:
— Виноваты, ваше королевское величество! Ох, виноваты! Не вели казнить, вели миловать! Не наших это мастериц дело. У русских кружевниц куплено — у семи Катерин. Лучше них никто кружева плести не умеет, богаче узора нигде не найдёшь…
— Что ещё за семь Катерин? Опять меня обмануть хотите! — разгневался заморский король.
Тут уж царю Петру пришлось за купцов заступиться.
— Есть, — говорит, — в моём царстве такие кружевницы. Слышать я о них слышал, хоть видеть, никогда не видел.
А заморский король разошёлся — и царю Петру веры нет.
— Не поверю, — кричит, — пока своими глазами не увижу! Покажите мне этих Катерин! Едем к ним сию же минуту!
 Ну, царям сборы не долги. Приказали лошадей запрячь, да и поехали. Впереди — стража, позади — стража: на тот случай, если разбойники нападут. Начали путь в коляске, а потом и в сани пересели, в собольи шубы оделись… Ещё немного проехали — и до села добрались. Подкатили к дому, где кружевницы живут.
Вышли на крыльцо семь Катерин. Все статные, русые, ясноглазые. Поклонились они гостям в пояс, в дом к себе пригласили. А сами за работу сели. У каждой на подушечке свой узор заплетён: у одной – будто волны под руками струятся, у другой — над небывалыми цветами невиданные птицы порхают, у третьей по всему кружеву звёзды рассыпаны… Дух захватило у заморского короля. Он щипать себя стал: уж не снится ли ему всё это?.. Спрашивает:
— А кто вам узоры даёт? Кто их придумывает? Продайте мне все узоры — в убытке не будете!
Отвечают кружевницы:
— Нет у нас никаких узоров. Сказки нам помогают.
— Покупаю! — кричит заморский король. — Покупаю! Где они, эти сказки? Сколько их у вас?
Засмеялись кружевницы. А Катерина и говорит:
— Сказки у нас не продажные. Мы их сами складываем, по очереди. Что ни кружево — то и новая сказка…

1499689383.8887russkoe_kruzgevo_7.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ 
1 октября -  Международный день пожилых людей
Старуха-ворожея
Русская народная сказка

В некотором царстве, в некотором государстве на опушке леса стояло большое село. Принадлежало оно богатому и жестокому помещику.
На окраине этого села жили-были одинокие старик со старухой. Не было у них детей, поэтому некому было заботиться о стариках на старости лет. Старики жили очень бедно. Вот один раз и говорит старик старухе:
- Старуха, стары мы стали. Нечем нам покормитъся. Вон другие, мол, старуха ворожат и этим зарабатывают себе на кусок хлеба.
Долго говорил старик со старухой и кончил тем, что не мешало бы и старухе попытаться ворожить.
 - Что ты! - возразила было старуха. - Ведь я совсем неграмотная.
Но все же решила она попробовать ворожить.
Был у стариков небольшой огород, на котором они выращивала овощи и фрукты. И взяли старик со старухой и наварили они браги из картофеля. А мимо них за каждым вечером ходили юноши в другое село. Зазвали они этих парней, угостили брагой и некоторой снедью. И вот говорит старуха парням:
 - Задумала я, дети мои, заняться ворожбой. И прошу вас помочь мне в этом деле. Сами видите, живем мы бедно, вот и решили подзаработать.
 - Чем же мы поможем? - спрашивают парни.
И старуха начала их наставлять, что, мол, украдете вы у барина его любимого коня и спрячете в лесу, чтобы я знала, где. Кинется барин искать лошадь, а вы и скажите, что есть, мол, хорошая ворожея, и она быстро узнает, где лошадь.
Что задумано - то сделано. Наградил барин старуху золотом и серебром. И прослыла во всех соседних селах старуха как ворожея.
Богаче стали жить старик со старухой. Уже на столе вместо бражки появился самогон и заморские вина. И закуска стала богаче. Не раз пировали у стариков молодые парни.
И вот один раз говорят парни, что у барина есть молодая дочь и что у ней есть много драгоценностей. Задумали парни увести девицу гулять на улицу, а тем временем похитить у нее из комнаты сундук и спрятать в условленном месте.
Так оно и случилось. Пропал у девушки сундук. Плачет, убивается девица. Присылает к старухе барин своих слуг. Привезли они от барина старухе много богатств. Согласилась старуха поворожить.
Отделил ей комнату барин, и осталась там старуха на раздумье. Взяла она в руки книгу, может быть, и верхом вниз, она была ведь неграмотная. И начала ворожить. Через некоторое время сообщает она барину, что сундук находится в ближайшем овраге. Снова одарил барин старуху.
Отговорил уж было старик старуху. Он говорил, что кончала бы она уже ворожить, потому что это к добру не доведет. И вот однажды у барина, соседнего, пропала шкатулка с драгоценностями. Созвал барин всех ближайших и дальних ворожеек. Да это не дало никаких результатов.
Тогда барин вспомнил о старой ворожее. Вот посылает барин трех слуг к старухе-ворожее. А шкатулку-то украли слуги. А старуха ничего не знала.
Вот едут слуги к старухе. И проезжали они мимо птичьего двора. Заехали они во двор, а там не было ни одной птичницы. Решили они наворовать яиц и спрятать их в ящик в телеге. Приехали они к бабке. Изложили они причину своего приезда. Испугалась бабка и говорит:    - Дети мои, раньше я занималась этим делом, но сейчас нет. Стара я стала. Со старости я стала плохо видеть. Не вижу-то я букв в святой книге.
Стали упрашивать слуги старуху. А барин сказал слугам, что если они не привезут ему старуху, то не сносить им головы.
И решила бабка, что хоть ехать, хоть нет - все равно беда. Садится она в телегу и говорит:
 - Сажусь я, как наседка на яйца.
У воров душа в пятки ушла. Испугались они, что старуха все узнает о них.
Привезла они старуху к барину. И решили слуги проверить старуху. Подали ей на обед не баранины, а зажаренную ворону. А старуха видит, что ее окружили одни слуги, и говорит:
 - Попала среди ворон ворона - по-вороньи и каркай!
Совсем испугались воры. Дал барин старухе на раздумье одну ночь. Сидит старуха и думает о том, что скоро настигнет смерть. Вот уже и за полночь перевалило. Вот пропел уже первый петух. А старуха и говорит:
 - Вот уж и первый.
А тем временем один из слуг подслушивал под дверью. Испугался он и бежит к своим товарищам, говорит:
 - Узнала меня старуха.
Не поверили они ему. Пошел второй слуга подслушивать. А в это время пропел второй петух. Вот и говорит старуха:
 - Вот уже и второй.
Испугался второй слуга. Стали они советоваться, и решили они признаться старухе-ворожее.
Признались они старухе, что они украли у барина шкатулку с драгоценностями и закопали ее в левом углу двора. Вот приходит барин к старухе, а старуха и говорит ему, что шкатулка запрятана там-то и там-то.
 - Ты пошли своих слуг, они найдут.
Так оно и вышло. Одарил барин старуху, но закаялась старуха больше ворожить. Поняла она, что не чистое это дело.
С тех пор старик со старухой поживают, свой век доживают. И больше старуха никогда не пыталась ворожить.

800px-Elderlyspinner.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ 
А ещё, 1 октября -  Международный день улыбки
Евгений Пермяк
Первая улыбка

В стране, названия которой уже никто не помнит, жил удивительный чеканщик ваз. Если, чеканя вазу, он был весел, то она веселила всякого, кто ее видел. И наоборот: когда мастер грустил, его творение порождало печаль и раздумья. Он прославил свою страну множеством ваз, будивших в людях самые различные чувства: радость, смех, раскаяние, бесстрашие, скорбь, прощение, примирение… Но среди сотен его творений не появилось главного — вазы Любви. Потому что любовь еще не расцвела в душе молодого чеканщика, хотя молва, опережающая события, уже называла одну прекрасную девушку…
Однако не будем подражать молве и предрекать несвершившееся. Пусть молва сильна и непреклонна, подобна ветру, но между тем паруса жизни, как, впрочем, и сказки, нередко подвластны иным силам.
В этой же стране жил горшечник. Он не выделялся среди других гончаров своим ремеслом, но его дочь была так хороша собой, что о ней знали даже звезды.
Глаза дочери горшечника были синее моря и неба. Ее зубы нельзя было и сравнить с жемчугом, который всего лишь подражал зубам красавицы. А где и когда подражание превосходило то, чему оно подражает!
Тончайшее шелковое волокно казалось тростником в сравнении с золотисто-солнечными волосами красавицы. Змеи цепенели от зависти при виде грациозности движений ее рук. Ручей, нежно журчавший серебряными стихами, умолкал, как только она начинала говорить. Розы стыдливо переставали благоухать, когда она приближалась к ним и ее дыхание наполняло пространство ароматами, каких не знало ни одно растение, потому что она была самым прекрасным цветком земли. Впрочем, и это сравнение, как и все, что было сказано о ней, не стоит даже одной из ста граней вазы Признания, которой чеканщик воспел красоту дочери горшечника.
И это признание было так возвышенно и так пламенно, что всякий, любуясь новой вазой, восторгался и той, чью красоту она прославляла в не виданном доселе изыске изумительной чеканки.
Когда дочь горшечника любовалась вазой Признания, ее сердце зажигалось нежно-голубым пламенем, и девушка, светясь изнутри, становилась еще прекраснее.
И однажды она улыбнулась чеканщику. Это была первая улыбка девушки. Солнечная, Счастливая. Стыдливая. Чарующая, как весенняя заря. Да разве можно найти сравнение несравнимому!
Эта первая улыбка запечатлелась на всю жизнь в сердце чеканщика и сделала это сердце еще больше, еще добрее и пламеннее.
У вазы Признания собирались толпы. Любоваться ею приходили люди из разных городов и стран. Это были мастера, земледельцы, охотники, купцы, любители редкостей, просто зеваки, но были среди них и обладатели несметных сокровищ, повелители огромных стран. И чем больше восхищала их ваза Признания, тем жарче воспламенялись их сердца.
Чеканщику ваз и в голову не приходило, что среди них окажутся те, чья сила и чье богатство могут омрачить светлые чувства мастера.
Он, разумеется, не верил этому, но старики, видавшие на своем веку всякое, советовали чеканщику расплющить молотом свою вазу и погасить этим пылание незваных сердец. Старики очень боялись, что почести, внимание, богатства, которыми окружалась дочь горшечника, могут разлучить мастера с его возлюбленной. Старики, да и все жители этой страны, знали, как иногда девушки забывают о своей первой улыбке.
И теперь многие и очень многие властелины и повелители добивались внимания прекрасной дочери горшечника.
Они устраивали невиданные пиры… Усыпали путь красавицы драгоценностями… Показывали ей изображения своих дворцов… Манили ее сказочным великолепием палат, в которых она может жить… Обещали ей троны.
Она могла стать царицей бескрайних степей или наместницей богини гор… Ей предлагали назваться владычицей моря…
В этой маленькой, забытой ныне стране в те дни творилось неслыханное. Люди почти не спали, а те, кому удавалось уснуть, тотчас же просыпались, потому что им снились страшные сны. Сны, в которых они видели, как дочь горшечника согласилась стать женой кого-то другого, а не любимого всеми чеканщика, жившего для всех и служившего народу своими вазами, согревающими человеческие сердца, вызывающими дружбу, воспевающими труд сеятеля и ваятеля, труд рудокопа и мастера арф… Какие вазы вычеканит чудесный мастер, если она улыбнется другому?
— Это будут вазы Слез, — говорили одни, — и народ будет рыдать.
— Это будут вазы Отчаяния, — говорили другие, — и народ придет в уныние.
И однажды на феерическом торжестве, когда море сверкало всеми цветами, когда стая дельфинов исполняла танец любви под музыку ветра и тихого всплеска волн, красавица не устояла и поднесла Владыке моря пальмовую ветвь согласия. Согласия стать его женой.
И тут молния разрезала небо. Гром оглушил все живое. Воды вышли из берегов. Вихревой смерч закружил красавицу и поднял ее на вершину огромного водяного столба и умчал.
Шквальная музыка волн всю ночь прославляла долгожданное согласие. Все морские богатства были у ног красавицы. Все, населяющее море, служило и поклонялось ей. В водяном бирюзовом дворце шло штормовое коронование владычицы.
А на берегу все ждали появления страшной вазы. Вазы Горя. Вазы Отчаяния… Вероломства… Измены… А может быть, и вазы Смерти. И женщины страны готовили траурные одежды, мужчины — черные повязки. Тучи хотели закрыть небо. Цветы, протестуя, решили не распускать свои лепестки. Птицы — не петь. Но…
Но этого не случилось.
Наутро взошло солнце. Яркое. Золотое. Доброе. Засветились леса, поля, горы и море. Цветы, как никогда, зацвели обильно и пышно. Птицы пели на тысячи голосов. Люди надели самые красивые одежды. И сами собой зазвенели арфы и зазвучали трубы.
Все живое пришло на главную площадь. А на площади…
А на площади высилась новая прекрасная ваза. Ваза улыбалась первой улыбкой дочери горшечника. Эту вазу сразу же назвали «Первая улыбка» и люди, и растения, и птицы, и звери, и рыбы, и камни.
Восхищению не было предела. Ликование нельзя было измерить. Сила красоты первой улыбки оказалась такой чарующей, что хищные звери лежали смирнее черепах у подножия вазы «Первая улыбка». А гигантские ядовитые змеи пресмыкались перед нею, как безобидные гусеницы. Рыбы и морские чудища, выйдя из родной стихии, гибли, задыхаясь на берегу. У них не хватало сил оторваться от первой улыбки дочери горшечника, которой теперь на весь свет улыбалась новая ваза чеканщика.
Улыбались все. Улыбалось все живое. Не улыбался только…
Не улыбался только Владыка моря. Владея несметными сокровищами, он был беднее самой ничтожной медузы. Его женой теперь была самая прекрасная из всех прекрасных женщин. Прекрасная от коралловых ноготков до золотистых кончиков волос. Ему принадлежал ее голос, ее дыхание, синева глаз, изгиб шеи, чарующие движения рук… Ему принадлежало в ней все, кроме первой улыбки. Потому что никому и никогда не удавалось улыбнуться впервые дважды… Этого никому не удавалось на земле, как никому не удавалось дважды родиться или дважды умереть.
Владыка моря хотел уничтожить вазу «Первая улыбка», чтобы забыть ее. Но разве можно этим затемнить в памяти людей и в своей памяти первую лучезарную улыбку!
Можно опрокинуть море, вывернуть его дно, но нельзя изменить то, что было.
Ваза улыбалась. Слава о ней шла по всему миру. Первая улыбка дочери горшечника обещала пережить века и остаться прекрасным назиданием…
Так и случилось.
Владыка моря иссох от досады, от горести, а затем растворился в морской пучине от неизбывности первой улыбки… Улыбки не ему!
Не могла уйти от нее и дочь горшечника. И она не ушла от нее до последнего часа своей жизни.
Никто не знает, что стало с чеканщиком ваз. Забылась и страна, где это все произошло. Осталась одна ваза «Первая улыбка». Да и та осталась только сказкой. Сказкой, которая не подвластна смене времен и ветров.
Первая улыбка навсегда останется первой улыбкой.

122146_or.jpg

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ 
И наконец, 1 октября -   Международный день музыки
В. Железников.
Топ и Тиша

Когда Петька родился, Топ уже был взрослой собакой — лохматый, медлительно-надменный, с громадной гривастой головой. Впервые он увидел Петьку, придя за ним к родильному дому, обнюхал его чёрными широкими ноздрями... и безраздельно отдал ему своё сердце на всю жизнь.
Сначала Топ был выше Петьки. Потом Петькина голова вытянулась до спины Топа, потом стала вровень с его головой. В это время Петька зажил самостоятельной жизнью; он поступил сразу в две школы, в обыкновенную и музыкальную, где изучал «правила фортепьянной игры». Так говорила его учительница музыки, а попросту это значило, что Петька обучался играть на пианино.
Однажды Петька вернулся домой какой-то странный. Топ бросился ему навстречу, но почуял чужой запах и остановился: «Что за безобразие, что за новости!» Топ увидел в руках хозяина белый комочек.
Это была крошка болонка.
 - Ну-ну, Топ. - сказал Петька. - Ты что не понимаешь, он маленький. Понюхай. - И положил собачку на пол. - Зовут его Тиша. Запомнил?
Топ неожиданно для себя ударил Тишу своей увесистой лапой. Тиша отлетел в дальний угол коридора и завизжал. Потрясённый Петька схватил Тишу на руки, но тот продолжал скулить. Он скулил весь день и всю ночь, не давая никому спать.
Утром Петька побежал с Тишей в ветеринарную больницу.
В доме с Топом никто не разговаривал, его все презирали, и он лежал в своём углу, и скупые тяжёлые слёзы катились по его морде. Иногда он смахивал их лапой. 
Топ страдал; впервые в жизни он поднял на другого лапу!
С этого дня, каждый раз, когда Петька возвращался домой с улицы, Топ бросался ему навстречу, желая услышать знакомый Тишин запах.
Но Тишу привезли из больницы только на вторую неделю в каком-то странном седле. Оказывается, от удара Топа у него лопнуло ребро.
Топ униженно и подобострастно подлизывался к маленькому Тише. Уступал ему лучшую еду, кости, самое тёплое место на подстилке, облизывал его и лелеял.
Вскоре Тиша обнаглел. Он брал самую большую кость, например, обгладывал до полной сытости и бросал. Но стоило Топу подобрать кость, почувствовать её необыкновенный сладостный вкус и заурчать от удовольствия, как Тиша немедленно подскакивал и требовательно тявкал. Что означало на собачьем языке: «Отдай сейчас же мою кость!»
Топ послушно открывал пасть, показывая страшные клыки, а Тиша не спеша, лениво вытаскивал оттуда кость.
Когда же Тише бывало скучно, он шутил, кусая исподтишка Топа, и прятался под диван. Щель под диваном была узка, Тиша туда проскакивал, а Топ, естественно, нет. Тише эта игра очень нравилась. Он сидел под диваном и давился от хохота. Такой наглый пёс был этот Тиша.
Ещё они любили слушать музыку. А Петьке нравилось им играть — Топ и Тиша были достойные слушатели, они ведь никогда не делали ему замечаний о неправильной игре.
Но вдруг случилось несчастье: старый Топ тяжело заболел.
Петька с отцом отнесли его в ветеринарную больницу навсегда.
Домой Петька вернулся печальный, Тиша ждал его у дверей. По Петькиным глазам, по виноватому виду мальчика или ещё по чему-то, что известно только собакам, Тиша всё понял. Ссутулился, уронил голову, еле дотащился до подстилки и затих. От еды он отворачивался, гулять не ходил.
Позвали врача.
 - Сейчас мы ему сделаем укол, - сказал врач и вытащил из портфеля шприц. - у него появится аппетит, а следовательно, желание жить. Это так важно, чтобы было желание жить.
Тиша мужественно перенёс момент, когда длинная острая игла вошла ему в тело, потом снова скрутился в комочек — аппетита у него так и не появилось.
Снова пришёл врач и сказал:
 - Страстная натура... Преданная. Не может забыть друга... - Покачал головой. - Ему трудно помочь — И ушёл.
Ночью Петька проснулся от каких-то звуков — то ли кто-то сморкался, то ли приглушённо чихал. Петька прислушался и понял: это рыдал Тиша. Он взял несчастного Тишу к себе в постель. 
Однажды к Петьке пришла заниматься учительница музыки. Петька играл плохо. Всё время ошибался.
 - Блеф! - сердилась учительница. - В твоей игре сплошной блеф! - Она даже топала ногами, а один раз ущипнула нерадивого Петьку за ухо.
Петька взвыл от возмущения и боли.
В это время у них за спиной раздалось нечто отдалённо напоминающее собачий лай. Они оглянулись — перед ними стоял Тиша — жалкий, полуживой.
 - Это ещё что такое? - возмутилась учительница. - Брысь!
 - Это не кошка, а собака,  - вступился Петька.
 - Всё равно брысь! А ты садись за инструмент! - И снова топнула ногой.
Петька с тоской посмотрел на собаку. Ну что мог сделать Тиша? Кусаться он не был обучен. Сил у него не было. Тиша между тем приблизился к учительнице и... пописал на ножку её стула.
Медленно, вызывающе отошёл, и стал ждать, что же будет дальше.
Учительница испуганно посмотрела на лужицу, которую оставил Тиша, лицо её покрылось румянцем. Может быть, она задыхалась от гнева? И вдруг её прорвало, учительница... захохотала. Но как! Во всяком случае, ни Петька, ни Тиша никогда такого громкого смеха не слыхали; от него зазвенели струны в пианино, закачалась люстра под потолком.
Затем учительница принесла из кухни половую тряпку, вытерла свидетельство Тишиного хулиганства и объявила Петьке:
 -  Скажи спасибо этой собачке, а то я бы обязательно влепила тебе двойку. - Оделась и была такова.
После этого случая Петька сделал деревянную рамочку, вставил в неё фотографию Топа, молодого ещё, сильного, с открытой пастью и красным языком, и повесил над Тишиной подстилкой. Неизвестно, имело ли это какое-нибудь значение для Тиши, только он начал потихоньку успокаиваться и приветливо встречать Петьку.
Правда, музыку он больше никогда не слушал.

malt1.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ
4 октября - Всемирный день защиты животных
Сказка собственного сочинения
СКАЗКА О БЕЛОМ МОРЖЕ

В далёкие времена, многие люди не верили, что Земля круглая,  многие сомневались, а некоторые, хотя и верили, но непременно желали проверить. Ведь если Земля подобна шару и крутится как клубок, насаженный на спицу, значит, должно быть такое место, малая точка, с которой в какую сторону не шагни, стрелка компаса обязательно на юг покажет. Вот собрались однажды самые отважные из таких мечтателей, снарядили корабль и отправились в холодные моря, всё дальше и дальше к северу.
Вот плыли они так не месяц и не два, и на каждом острове, если был он обитаем, спрашивали у рыбаков да охотников, далеко ли место, где куда не шагни, всё на юг пойдёшь. Да только ни охотники, ни рыбаки о таких местах и не слыхивали.
А дело уже к осени, а там и зима недалеко. Скрылось солнышко, потянуло ветром ледяным, почернело море холодное. Стал корабль между льдов, нет пути ему дальше на север. Пришлось повернуть назад, к островку малому, который днём раньше прошли.
Встал корабль в бухте у острова, вышли рыбаки местные навстречу. Спрашивают рыбаки путешественников:
 - Куда же вы путь держите на зиму глядя?
 - Плывём мы к северу, ищем место такое, на твёрдой земле, или посреди волн океанских, а может, и во льдах вековых, где есть точка малая, с которой куда не шагай, хоть вперёд, хоть назад, хоть влево или вправо, всё на юг пойдёшь — отвечают путешественники.
 - Нет вам пути на север, пока солнце вновь не покажется и зима не пройдёт. - молвят рыбаки. - А о местах таких, какое вы ищете, мы вовек не слыхали. Но знаем, кто указать дорогу вам может. Живёт у нас на краю острова Великий Белый Морж. Нет на свете никого, его мудрее. Отправляйтесь в наше стойбище, гости дорогие. Перезимуете у нас, потому как дальше плыть — верная гибель. А как первая пурга пройдёт — встанемте на лыжи, отведём вас к Великому Белому Моржу. Может, он вам и присоветует, куда по весне путь держать.
На том и порешили. Пошли путешественники в стойбище, разместились по чумам да ярангам, стали зимы ждать. А как выпали снега белые-глубокие, надели они лыжи да и отправились с рыбаками на другой край острова, где жил, как говорят, Великий Белый Морж.
Приходят — что за чудо? Гора не гора, сугроб не сугроб, а огромный, более всякого вероятия морж гигантский, цветом снега белее! Поклонились низко ему рыбаки и молвят:
 - Здравствуй наш Великий Белый Морж! Помоги гостям нашим дорогим-нежданным, присоветуй, куда и когда им путь держать. Ищут они в наших морях место небывалое, а какое, мы и уразуметь не можем. Пусть сами они тебе скажут. - и капитана вперёд подтолкнули.
Удивились путешественники до крайности но поклонились моржу, а капитан сказал:
 - Здравствуй, Великий Белый Морж! Плыли мы на корабле нашем, искали, где север кончается. Ищем мы место, где бы ни было оно — на земле, во льдах, или в открытом океане, где, хоть и с пути не сворачивай, дальше дороги на север не будет, только на юг, в какую сторону не иди. Скажи нам, далеко ли до такого места?
 - Знаю, есть такое место. - отвечает им Великий Белый Морж. - Как покажется снова солнышко, треснут да разойдутся льды, пролетят птицы, отправляйтесь гости дорогие дальше к северу. Плыть вам до самых льдов никогда не тающих. Причалите вы к этим льдам, возьмите все-все верёвки, какие только найдутся, привяжите к кораблю и ступайте на север. Там, посреди полей ледяных, где никогда ничья нога не ступала, вы и найдёте место искомое — год пути, час радости, славы на всю жизнь. Да берегитесь верёвку покинуть — ежели налетит пурга внезапно, не найдёте вы корабля своего, погибнете от холода и голода.
Поблагодарили сердечно путешественники Великого Белого Моржа, вернулись с рыбаками в стойбище. Стали зиму коротать, пережидать ночь полярную. А как стало вновь вставать солнышко, раскололись да расплылись льды морские, стали птицы прилетать ко гнездовьям, распрощались они с рыбаками и дальше на север отправились.
Доплыли они до полей ледяных бескрайних. Собрали все верёвки, как им морж посоветовал, двинулись по компасу дальше. Шли они долго, а сколько, и не знают — не заходит солнышко, так и ходит кругами по небу. Кончилась верёвка, а желанного места так и не достигли. Тут некоторые стали советовать:
 - Братцы, а зачем нам назад поворачивать? Вдруг место, которое мы ищем, совсем рядом, в десятке шагов? Давайте, поставим вешки, чтобы с пути не сбиться, и дальше пойдём!
Не хотелось никому возвращаться ни с чем. Согласились, стали вешки готовить. Тут потемнели вдруг небеса, замглилась даль ледяная, налетела пурга, будто и не кончилась зима нисколько. Ничего не поделаешь — схватились путешественники за верёвку, назад к кораблю заторопились. А ветер их ещё и в спину подталкивает, чуть ли не волоком тащит. Добрались до корабля, поплыли к югу, рады, что спаслись. Решили, дескать, путь теперь знакомый, на другой год взять с собой верёвок побольше, подарков для рыбаков, у них снова перезимовать а весной опять на поиски двинуться.
Плывут они обратно, а их как с другого корабля или с берега увидят, так салютом и встречают. Ведь целый год прошёл, их уже и ждать перестали, думали, что сгинули в холодных морях. Как где к берегу пристанут — так их сразу в гости зовут к местным царям да королям всяким. И слушали короли, цари, да послы чужеземные, рассказы путешественников про север крайний, про ночь полярную, о сиянии небесном и о Великом Белом Морже.
И запала история о Белом Морже в души царям да королям. Один пожелал этого моржа добыть, да чучело из него в своё собрание всяческих диковин поместить. Другому захотелось, чтобы ему моржа живым доставили, чтобы жил он у него в зверинце. Третий возмечтал о бивнях огромных, дескать, закажет он сделать из одного бивня трон, а из другого — тоже трон. И за такой-то подарок, в виде трона из кости моржовой, любой король дочку свою за него замуж отдаст. А в приданное за ней даст рудники серебряные, земли пахотные, леса строевые да шахты угольные.
И стали они созывать моряков, рыбаков да охотников, чтобы добыли они Великого Белого Моржа. Отказались моряки:
 - Мы, - говорят, - в северных морях, среди льдов, плавать не обучены. Попадёт наш корабль промеж льдин, треснет обшивка — ничего не останется, как ко дну пойти. На такое мы не согласные.
И рыбаки отказались:
- Мы, - говорят, - рыбу сетями ловим, а чтобы моржей — это и не знаем, как к такому делу подступиться. А вот запутается морж в сетях, да нырнёт поглубже — только нас и видели! В момент утонем.
Не согласились и охотники:
- Мы, - говорят, - зверя, хоть пушного, хоть морского, бить никогда не против. Только ведь морж белый — это диво дивное, один он всего. Надо бы подождать, хотя бы годков десять, чтобы наплодилось таких побольше, тогда и добыча будет, и на развод останется.
А королям да царям всё не терпится. Стали они разбойников да прочих лихих людей нанимать. А разбойники-то торгуются. Пока о цене спорили, на пристани корабли снаряжаются. А тут и весна наступила, путешественники снова на север собрались. Услыхали они в порту, о чём моряки с разбойничьего корабля толкуют, решили рыбакам островным рассказать, пусть предупредят они Великого Белого Моржа, может, спасётся.
Приплыли они опять к тому острову, встречают их рыбаки радостно, а капитан им и говорит:
 - Отведите нас скорее к Великому Белому Моржу! Плывут за нами на своих кораблях лихие люди да разбойники всякие, одни хотят его убить, а другие — посадить в клетку, лишить воли вольной!
Опечалились рыбаки, отвели скорее капитана к  Великому Белому Моржу. Поклонились ему и молвят:
 - Здравствуй наш Великий Белый Морж! Приплыли к нам снова гости дорогие, говорят, что беда по их следам идёт. Плывут, дескать, за ними злые люди хотят тебя жизни лишить! Посоветуй, что нам делать, как защитить тебя от лиходеев?
Отвечает им Великий Белый Морж:
 - Не к добру гости вас тогда посетили, зла не желая, рассказали они негодным людям о чудесах северных. Да уж сделанного не воротишь, слова сказаны, назад не вернуться. Защитить меня вы не сумеете, только сами зря поляжете. Придётся мне остров покинуть. А вы, как разбойники понаедут, так им говорите: «Никакого, дескать, моржа отродясь не бывало, а что кому спьяну да от скуки зимней привиделось, то не наше дело!». Будут хмельное подносить — не пейте, а настаивайте на мхе да грибочках малых и им же подносите. А советы вам я теперь только во снах давать буду. - Сказал и нырнул в воду, исчез в волнах, словно и впрямь не бывало его никогда.
Опечалились путешественники, что невольно беду навлекли они на рыбаков да на Великого Белого Моржа. Говорят они:
 - Люди добрые, а давайте вперёд подготовимся. Штоф очищенной возьмём, настоим, как Морж посоветовал, и, когда разбойники пристанут, вы им его и вынесете.
Сказано — сделано. Пристают корабли разбойничьи к острову, а их уже всё племя встречает. Впереди старейшина, у него на подносе штоф зелёный, в нём влага, как слеза хрустальная чистая, а на самом донышке грибочек малый покоится.
 - Откушайте, гости дорогие! - молвит.
Ну, разбойники да лихие люди себя упрашивать не заставили, и штоф зараз и употребили. На всех хватило. Как Морж говорил, так всё и вышло. Поверили они, что Великий Белый Морж путешественникам просто причудился. Так и царям-королям доложили. Те огорчились, конечно, да и забыли про это дело.
А  Великий Белый Морж с тех пор, является во снах только тогда, когда действительно важно и нужно. Да не ко всем, а с большим разбором.

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРОШЕДШЕМУ ПРАЗДНИКУ
5 октября - Международный день врача 
Как доктор Уокер преподал судье урок вежливости
Американская сказка

Случилось это давно, но рассказывают эту историю и по сей день.
Жил в штате Арканзас в местечке под странным названием Гарнизон один славный человек. Звали его — доктор Уокер. Роста он был невысокого, но зато отличался высокими идеями насчет того, как себя вести, как хранить свое достоинство, и всякое такое прочее. Правда, не все соседи соглашались с ним в этом, а потому и говорили, что он чудак. Так всегда говорят про тех, чьи идеи вам чужды.
Он утверждал, что все на свете прекрасно, кроме женщин, которые свистят, куриц, которые кукарекают, каминных решеток, которые скрипят, и скрипачей, которые фальшивят.
Слишком привередлив был этот доктор Уокер, и Бог за это наказал его. Его родная дочка, красотка Джейн, сбежала из дома со скрипачом, который безбожно фальшивил.
Когда правительство штата переехало в Литл-Рок, доктор Уокер купил себе в его окрестностях ферму.
В те времена не так уж населены были эти места. Ближайший сосед Уокера жил в двух милях от него. Звали его – судья Ровер.
Однажды судья Ровер пришел к доктору Уокеру.
– Послушайте, Уокер, – сказал судья Ровер, – мне нужно ярмо, чтобы запрячь вола и вспахать землю. Мое сломалось пополам. Не одолжили бы свое на время?
– Берите, пожалуйста, судья. Пользуйтесь им, сколько потребуется.
Ровер взял ярмо, пользовался им, сколько было надо, а потом «забыл» его вернуть.
Уокер ждал, ждал… Ярмо ему самому было нужно, и он послал человека с весточкой к Роверу. Ровер в тот день был в плохом настроении и рявкнул:
– Если оно ему так срочно нужно, пусть сам придет и возьмет!
Услышав ответ судьи, Уокер чуть не задохнулся от возмущения. И, прихватив хорошо смазанное ружье, отправился к дому судьи Ровера, хотя день был жаркий и идти надо было две мили. Но меньше всего он думал о солнце.
Судью Ровера он нашел на заднем дворе, тот осматривал молодого бычка.
– Дэвид Ровер, – сказал доктор Уокер, наставив ружье на судью, – берите-ка ярмо, которое вы у меня когда-то одолжили, и немедленно отнесите его ко мне домой или вы обратитесь в прах!
Ровер глянул на дуло ружья и сказал:
– Миленькое обращение с соседями! Я что, по-вашему, обворовал церковный алтарь? Ладно, я пришлю ваше поганое ярмо с моим человеком!
– Ни с кем вы его не пришлете! Вас следует учить добрососедским отношениям и простой вежливости. Снимайте-ка с гвоздя ярмо и несите ко мне домой, не то…
Ровер перевел взгляд с Уокера на ружье, нацеленное ему в грудь, и прикусил язык. Он снял со стены тяжелое ярмо, надел на себя и отправился в путь. Две мили по солнцепеку. А Уокер шел за ним по пятам с ружьем на плече.
Ровер еле передвигал ноги. Ярмо с каждым шагом делалось все тяжелей. Он трижды хотел остановиться и сбросить его на землю, но каждый раз доктор Уокер приставлял дуло ружья к его затылку и говорил:
– Вперед!
Наконец они дошли до дома Уокера. У ворот Ровер сбросил ярмо и прислонил его к изгороди.
– Вы взяли его не у ворот, – заметил Уокер строго, – а в сарае. Отнесите его туда, где взяли. – Тон его не терпел возражений.
Ровер поднял ярмо и отнес в сарай. Когда он повесил ярмо на место, Уокер опустил ружье и сказал миролюбиво:
– Пойдемте на веранду, судья Ровер. Там лучше продувает, а день-то жаркий. Я попрошу мою жену сходить за водой и приготовить нам прохладный напиток.
Они сели на веранде, Уокер позвал жену, и она приготовила им прохладный напиток.
Доктор Уокер поговорил с судьей о том о сем, о ферме, о делах, а потом добавил:
– Ровер, вы в любое время можете брать мое ярмо для вола, только, чур, уговор: когда закончите пахать, верните его на место, чтобы мне не приходилось просить об этом. Вот это будет по-добрососедски.
И они расстались друзьями.

O_tom-_kak_doktor_Uoker_prepodal_sude_urok_vezhlivosti_-_Amerikanskaya_skazka.jpg

СКАЗКА К ПРОШЕДШЕМУ ПРАЗДНИКУ
А ещё, 5 октября - Всемирный день учителя.
Булат Окуджава
Пусть кол, да собственный

   И здесь, оказывается, льют дожди. И здесь - холодно и сыро. И келья моя протекает. И четыре кубометра осиновых дров гниют под дождем. Чем я буду зимой отапливаться? 
   - Еще будут хорошие деньки, - говорит Мария Филипповна, пионервожатая. - Еще в колхозе наработаемся. 
   - То есть как это? 
   - Обязательно, - говорит она. - Все пойдем: и ученики, и учителя. 
   Если бы я был посчастливей, сидел бы сейчас в публичке. Завтракал бы дома. Ходил бы в кино, когда хотел... 
   - Вы приходите к нам пообедать, - говорит Мария Филипповна. - Что ж на молоке на одном сидеть... Разве можно?.. Живот испортите. 
   - Я солдат, - смеюсь я. - Я привык ко всему. 
   А у них дома, наверное, тепло. Они обжились... Дом! 
   - Мне бы вот сахару достать, - говорю я. 
   - А вот мы в воскресенье в Козельск за продуктами поедем... Давайте с нами... 
   Чаю хочется!.. Обыкновенного горячего чаю... Раньше мне хотелось быть великим, хотелось попасть на Северный полюс... Хотелось написать роман... А сейчас хочется чаю... 
   - А я примус в Козельске куплю. Чай буду варить себе. 
   Она смотрит на гнилые дрова. Покачивает головой. 
   - Безобразие, - говорит. - Человек университет окончил, а они дров хороших дать не могли!.. - И оглядывается. 
   - Кто о н и? 
   Она смеется. Оглядывается по сторонам. 
   - Вы потише, - лицо у нее растерянное, - у нас в поселке слышно очень. 
   - Колхоз тут у вас развалюшка какая-то, - говорю я. 
   - Тшшш... 
   Губы у нее становятся белыми. И она шепчет этими белыми губами: 
   - Что вы... что вы... - И снова громко: - Послевоенные трудности. Ничего, это мы наладим... - И снова шепотом: - А то еще ученики услышат. Белыми губами: - Они знаете какие?.. - И снова, извиняясь: - Вы мне всю работу испортите... 
   ...Я говорю своим восьмиклассникам: 
   - Результаты третьего диктанта - колы. Нравится? 
   Они молчат. 
   - Не нравится? 
   Они молчат. 
   - Цыганков Ваня, тебе нравится? 
   Он стоит за партой. Крутит рыжей кудлатой головой. 
   - Ну, нравится тебе такой результат? 
   - Не-е... 
   - Кому нравится? 
   Они молчат. 
   - Вот и выбирайте. Сами выбирайте, - говорю я. - Как скажете, так и буду поступать. 
   Что-то подкатывает к горлу. Что-то душит меня. Ну вы, ну поддержите хоть вы меня! Скажите хоть одно слово. Я не знаю, чем это кончится, но давайте воевать... 
   - Мы можем писать легкие диктанты, как тогда... Если вы хотите. Я даже могу подсказывать вам. Вы меня любить будете за доброту мою... А? 
   Они молчат. 
   - Меня все хвалить будут... Хороших дров мне привезут. Будет большой праздник... 
   Кто-то фыркает. Или я напрасно взываю к ним? 
   - И спрашивать я буду очень облегченно. И когда буду спрашивать, буду в окно глядеть, чтобы не мешать вам в учебник подсматривать... 
   Коля Зимосадов сидит насупившись. У Маши Калашкиной растерянная улыбка на некрасивом лице. Шура Евсиков барабанит по парте пальцами. Он очень сосредоточен. 
   - Хотите такую жизнь? Да? Одно слово, и всё будет по-вашему. 
   Они молчат. 
   - Хотите? 
   - Не хотим, - говорит Гена Дергунов и прячется за развернутую книгу. 
   - А ты за всех не отвечай, - говорит Саша Абношкин. 
   - Хотите? 
   - Лучше, чтоб полегче, - улыбается Маша Калашкина. 
   Подвел ты меня, Абношкин! 
   - Полегче не будет, - говорю я. 
   Они молчат. Бунт? 
   - Пусть кол, да мой собственный, - говорит Шура Евсиков. - Мне чужие четверки не нужны. 
   Ааа... Вот оно! 
   - Зимосадов. 
   - А мне тоже не нужны... 
   - А ты, Абношкин? 
   - А чего я?.. 
   - Нагорит вам потом, - говорит мне Маша Калашкина. - Вам Шулейкин даст... 
   - Не твоя забота, - говорит ей Саша Абношкин. 
   - Выставлять колы в журнал? - спрашиваю я. 
   Они молчат. 
   - Выставлять? 
   Они молчат. 
   - Выставлять или нет? 
   - Ставьте, - говорит Гена Дергунов и прячется за развернутую книгу. 
   - Кто за? 
   Они поднимают руки. 
   Ну вот, теперь и начнется!.. Зачем мне это? Друг мой, друг мой, за то ли ты взялся?.. А в монастыре бывал Толстой... Забыл ты об этом, забыл... Хватал бы ниточку за неверный ее конец... Потомки спасибо сказали бы!.. 
   - Не тем вы занимаетесь, - мягко говорит мне в учительской Шулейкин. Возбудили детей. 
   - Детей? - смеюсь я. 
   Теперь наши позиции стали хоть определеннее. Теперь легче. Вот - я, а вот - он. Главное теперь - это не нарваться, не раскричаться, не устроить истерику. 
   - Детей? - смеюсь я. 
   - Вы еще очень неопытны, - мягко говорит он. - Можете споткнуться... 
   Я улавливаю легкую угрозу. Она едва ощутима, как в жару - будущий дождь. 
   - Они не так безграмотны, как вам кажется, - говорит Шулейкин. 
   - Вы мне угрожаете? 
   - Вот видите, как вы поняли товарищеский совет? - качает он головой. Вот видите?.. 
   - А может быть, и в самом деле, - говорит Клара Ивановна, - начать с колов?.. Ну пусть уж... 
   Он останавливает ее едва заметным движением руки, и она послушно смолкает. 
   - Послушайте, Михаил Андреевич, - говорю я Шулейкину, - вы что, боитесь меня? Или я ваши планы нарушил? А? 
   - Я ничего не боюсь, - говорит он. 
   - А чего вас бояться, - говорит Маракушев Николай Терентьевич вызывающе, а сам смотрит на Шулейкина, словно ждет его распоряжений. 
   Я резко поворачиваюсь к нему. 
   - А вы еще откуда взялись? - говорю я ему очень обидно. Но он не обижается. Только бы не сорваться. Пусть знают!.. Еще бы мне широко улыбнуться, помахать им рукой и выйти... Не могу... 
   - Вы не вмешивайтесь, - говорит Маракушеву Шулейкин. 
   Они уже между собой воюют. Ладно, у меня тоже свои соображения на сей счет... 

okudjava-bulat-foto.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРОШЕДШЕМУ ПРАЗДНИКУ
Ну, и ещё, 5 октября - Всемирный день архитектора. 
Совет Лу Баня 
Китайская сказка

Много лет назад задумали в одном уездном городе построить храм Конфуция. Решили, что здание должно быть высоким и большим, а главная балка должна быть из самшита. За храмом хотели построить беседку «Весны и осени» с крышей из цельного красного камня. Но где найти такое огромное дерево и такой большой камень? Посоветовались и решили послать людей по деревням искать самшит и красный камень. Искали три месяца, но не нашли такого большого дерева, не разыскали и глыбу красного камня. Тогда объявили о награде тому, кто найдет нужное дерево и красный камень. Через месяц пришел в город старик дровосек.
— На западе, — сказал он, — на вершине девятого холма растет самшит. Его и два человека не обхватят. Заросло дерево травой и лианами. Я собирал хворост и подобрал сучья этого дерева. Вот потому и узнал о нем.
Послали с ним людей проверить. Дровосек не ошибся, и его наградили. Целый день рубили дерево пять человек. Несколько топоров затупили. Перевозили дерево тридцать человек и лишь через месяц доставили в город.
Потом пришел старик крестьянин и рассказал:
— За восточными горами лежит красный камень величиной с фанзу. Он зарос цветами и мхом, потому его и не могли найти другие. Я косил траву и точил косу об этот камень.
Послали людей проверить. Старик сказал правду, его наградили. Чтобы обвязать камень, понадобилось восемьсот цзиней веревки, а перевозили камень в город целый месяц сто человек.
И самшит и красный камень нашли. Но кому поручить строить храм? В городе было только два хороших мастера: Чжан и Ван. Оба были одинаково искусны, у каждого были помощники и ученики. Какого же мастера избрать? Выбрали мастера Чжана: он и возрастом старше, добросовестный и осторожный. Мастеру Вану это, конечно, не понравилось, но он ничего не сказал.
Мастеру Чжану не приходилось строить такие большие здания. И он мечтал показать здесь все свое мастерство и применить весь свой опыт. Поэтому с самого начала он лично все рассчитывал и проверял. Часто советовался он с мастером Ваном. Но тот втихомолку строил козни: придирался к мелочам и не одобрял правильные решения Чжана.
Работали на постройке триста сорок человек: и столяры, и каменщики, и штукатуры. Были и удачи и неполадки. Но больших неудач в первые полгода на стройке не было. Заложили фундамент, возвели стены, установили колонны.
Укладка главной самшитовой балки на храме и укрепление цельной каменной крыши на беседке должны были сопровождаться торжественной церемонией. Ее назначили на полдень пятнадцатого августа.
Десять дней мастер Чжан высчитывал размеры балки. Он трижды измерил стены. Выходило, что длина балки должна быть семь чжанов, семь чи, семь цуней и семь фыней. Трижды отмерил мастер Чжан эту длину на дереве и наконец отпилил. «Теперь, — думал он, — осталось только установить балку. Ошибки не должно быть».
Каменная крыша для беседки тоже была готова. Но, как втащить тяжелую каменную крышу на колонны, мастер Чжан не мог придумать. Он посоветовался с другими мастерами, но и те ничего не могли сказать. Чжан пошел к мастеру Вану, а тот только усмехнулся:
— Ты главный мастер — и то не знаешь, как же я могу знать?
До пятнадцатого августа осталось четыре дня. А как установить крышу на беседку, мастер Чжан еще не знал. Подошел он к балке и решил еще раз проверить ее длину. А когда измерил, чуть не лишился сознания. Балка укоротилась: вместо семи чжанов, семи чи, семи цуней и семи фыней стало семь чжанов и шесть чи. Не хватало одного чи, семи цуней и семи фыней. Мастер не верил глазам, он все мерил и мерил, и каждый раз получалось семь чжанов и шесть чи. От волнения выступил у него на лбу холодный пот.
— Конец…Конец…- шептал он. — Всему конец…
Утром мастер Чжан спросил у подмастерья:
— Когда я отпиливал балку, ты был со мной. Помнишь, какую длину я отмерил?
— Как же не помнить! Было семь чжанов, семь чи, семь цуней и семь фыней!
— Удивительно! Удивительно! — забормотал мастер Чжан.
— Учитель! В чем дело?
— Вчера я снова измерил длину балки. Не хватает одного чи, семи цуней и семи фыней.
— Вот тебе и раз! — удивился подмастерье. — Определенно, это он! Это сделать мог только он!
— Кто он? О ком ты говоришь?
— О мастере Ване. Я уверен, что это сделал он! Мастер Чжан строго возразил:
— Ты не должен подозревать мастера Вана, он на это не способен.
— Погодите, мастер! Послушайте лучше. Третьего дня ночью я вышел во. двор и увидел, что мастер Ван бежит от храма, а в руках у него пила. Вчера я проходил мимо него, а он шепчет: «Теперь посмотрим!»
Мастер Чжан был поражен, но сдержался и спокойно возразил:
— Ван, как и я, старый мастер. Я ему верю. Хороший подмастерье не должен сомневаться в нем. Никому об этом не рассказывай.
Два дня мастер Чжан не ел и не спал, все думал. Вспомнил, как всю свою жизнь учился мастерству, вспомнил старых мастеров-учителей. Но не мог придумать, как спасти дело. За эти два дня и две ночи мастер Чжан постарел, лицо его побледнело и осунулось.
И вот наступило 14 августа. Завтра должна быть торжественная церемония. Что же делать? Когда солнце стало клониться к западу, мастер Чжан почувствовал себя совсем плохо. Ведь ему еще нужно время подумать, и он досадовал, что не может остановить солнце. Но тут открылась дверь, и в дом вошел высокий худой старик в старой и рваной одежде.
За поясом у него торчали топор и долото. Он сказал, что разыскивает здешнего старшего мастера.
— А зачем он тебе нужен? — спросил мастер Чжан.
— Я хочу заработать немного.
— Я здешний мастер…Но завтра я должен буду распустить свою артель…Так что я не могу взять тебя на работу!
Но старик продолжал просить:
— Дружище! Я согласен на любые условия! Уже не сколько месяцев я ни чоха не заработал.
Мастер Чжан терпеливо возражал:
— Я уважаю таких, как ты, старых мастеров. Но ничем не могу тебе помочь, я не знаю… Эх! Словом, я не хочу задерживать тебя. У меня нет работы!
— Как? Храм ведь еще не достроен. Разве здесь случилось что-нибудь?
— Нет, нет! — ответил Чжан и нахмурил брови. Он не хотел рассказывать: ведь это не принесет никакой пользы и лишь вызовет у старика жалость.
— Скоро наступит ночь. Может быть, разрешишь мне у тебя переночевать? — попросил старик.
— Ну что ж. Если хочешь — оставайся. Чжан пригласил старика сесть и спросил:
— Как тебя зовут, дедушка?
— Мое имя Юй Жи.
— Ты еще не ужинал?
— Сегодня я даже не завтракал.
Мастер Чжан сходил в лавку, купил двух карпов и велел жене приготовить ужин. Потом подсел к гостю, и они начали беседовать. Старик расспрашивал его о постройке храма: глубоко ли заложен фундамент, достаточно ли высоки стены храма, какой толщины колонны в беседке. Мастер Чжан, слушая его, проникался все большим уважением к старику и как будто повеселел. Но, вспомнив о своем горе, он снова загрустил. Старик будто угадал, что творится у Чжана на сердце.
— Дружище! — сказал он. — Когда появляются неудачи, какой толк вздыхать! Нам, мастерам, нужно лишь хорошенько подумать, а выход всегда найдется.
Запали в душу Чжана эти слова, но он все же ничего о своих неудачах не сказал. Вскоре ужин был готов, и мастер Чжан пригласил гостя к столу.
— Я шел сегодня целый день, — сказал старик. — Ломит поясницу и ноги. Хорошо бы было,если бы ты сходил за вином.
Чжан взял кувшин и снова пошел в лавку. Он шел и все думал о завтрашнем дне. Когда же он вернулся с вином, старик уже ушел. На столе все было в полном беспорядке: обе рыбы лежали на отдельных чашках брюхом вниз, головами друг к другу. В их рты были всунуты концы палочек для еды. На углу стола лежала куча вареного риса, покрытая большой красной чашкой. Сняв чашку, мастер Чжан увидел, что в кучу риса воткнуты четыре палочки. Мастер Чжан сначала удивился, но, поразмыслив, воскликнул:
— Я тебя понял! — и выскочил на улицу.
Он прибежал к самшитовой балке, из оставшихся кусков самшита вырубил двух рыб с большими головами и концы балки вставил в разинутые рты этих рыб. Когда затем он измерил расстояние от середины брюха одной рыбы до середины брюха
другой, у него получилось семь чжанов, семь чи, семь цуней и семь фыней. Как раз то, что было нужно.
Уже светало. Он созвал всех землекопов и приказал засыпать землей беседку «Весны и осени». Из-под земли остались видными только верхушки четырех столбов.
В полдень раздались взрывы хлопушек, и люди волоком по насыпанной земле втащили крышу из цельного камня на столбы беседки. У мастера Чжана лились по щекам слезы радости. Он беспрестанно повторял слова старика: «Нам, мастерам, нужно лишь хорошенько подумать, а выход всегда найдется».
Среди ликующей толпы стоял, опустив глаза, и мастер Ван. Ему было стыдно, и он ушел, не дождавшись конца церемонии.
Только потом догадался мастер Чжан, что старик, назвавший себя Юй Жи, — это старый мастер Лу Бань.

81470197.jpg

Edited by Chanda

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ
14 октября - Покров
Пришвин Михаил Михайлович  
Птицы под снегом

У рябчика в снегу два спасения: первое - под снегом тепло ночевать, а второе - снег тащит с собой на землю с деревьев разные семечки на пищу рябчику. Под снегом рябчик ищет семечки, делает там ходы и окошечки вверх для воздуха. Идёшь иногда в лесу на лыжах, смотришь - показалась головка и спряталась: это рябчик. Даже и не два, а три спасения рябчику под снегом: и тепло, и пища, и спрятаться можно от ястреба.
Тетерев под снегом не бегает, ему бы только спрятаться от непогоды. Ходов больших под снегом, как у рябчика, у тетеревов не бывает, но устройство квартиры тоже аккуратное: назади отхожее место, впереди дырочка над головой для воздуха. 
Серая куропатка у нас не любит зарываться в снегу и летает ночевать в деревню на гумна. Перебудет куропатка в деревне ночь с мужиками и утром летит кормиться на то же самое место. Куропатка, по моим приметам, или дикость свою потеряла, или же от природы неумная. Ястреб замечает её перелёты, и, бывает, она только вылетать собирается, а ястреб уже дожидается её на дереве.
Тетерев, я считаю, много умнее куропатки. Раз было со мной в лесу. Иду я на лыжах; день красный, хороший мороз. Открывается передо мною большая поляна, на поляне высокие берёзы, и на берёзах тетерева кормятся почками.
Вдруг все тетерева бросились вниз и зарылись в снегу под берёзами
Долго я любовался, но вдруг все тетерева бросились вниз и зарылись в снегу под берёзами. В тот же миг является ястреб, ударился на то место, где зарылись тетерева, и заходил. Ну, вот прямо же над самыми тетеревами ходит, а догадаться не может копнуть ногой и схватить. Мне это было очень любопытно. Думаю: «Ежели он ходит, значит, чувствует их под собой, и ум у ястреба велик, а такого нет, чтобы догадаться и копнуть лапой на какой-нибудь вершок - два в снегу». 
Ходит и ходит.
Захотелось мне помочь тетеревам, и стал я подкрадываться к ястребу. Снег мягкий, лыжа не шумит; но только начал я объезжать кустами поляну, вдруг провалился в можжуху (Можжухи - кусты можжевельника; когда их снегом завалит, не видишь этих кустов, а снег не выдержит - и провалишься.) по самое ухо. Вылезал я из провалища, конечно, уж не без шума и думал: «Ястреб это услыхал и улетел». Выбрался и о ястребе уж и не думаю, а когда поляну объехал и выглянул из-за дерева, ястреб прямо передо мной на короткий выстрел ходит у тетеревов над головами. Я выстрелил. Он лёг. А тетерева до того напуганы ястребом, что и выстрела не испугались. Подошёл я к ним, шарахнул лыжей, и они из-под снега один за другим как начнут вылетать; кто никогда не видал, обомрёт. 
Я много всего в лесу насмотрелся, мне всё это просто, но я всё-таки дивлюсь на ястреба: такой умнейший, а на этом месте оказался таким дураком. Но всех дурашливей я считаю куропатку. Избаловалась она между людьми на гумнах, нет у неё, как у тетерева, чтобы, завидев ястреба, со всего маху броситься в снег. Куропатка от ястреба только голову спрячет в снег, а хвост весь на виду. Ястреб берёт её за хвост и тащит, как повар на сковороде.

DETAIL_PICTURE_655605_27880474.jpg

foto63.jpg

1290880840_1.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ
16 октября - День шефа 
В. М. Дорошевич 
Суд над сановником 
Нравоучительная персидская сказка

В старые годы, давным-давно, в славном городе Тегеране случилось такое происшествие. Во дворец великого визиря в час, назначенный для приема жалоб, явился крестьянин Абдурахман.
Так как он пришел с подарком, то стража пропустила Абдурахмана, а начальник караула даже похвалил его:
- За догадливость и за усердие. Вдвое. 
Абдурахман подошел к слуге, которому было поручено принимать жалобы и доказательства. Поклонился ему до земли, как Аллаху, и сказал:
- Великий шах, - да прольется благодатный дождь над его садом, и только дорожка, по которой он изволит гулять, пусть останется сухой! - великий шах наш поставил своего великого визиря, чтобы его рукой рассыпались милости, награды и подарки на головы достойных, отличившихся, преданных и мудрых сановников. Вот все, что я имею, - уздечка для осла. Я хотел бы подарить ее хану Магомету-Бэн-Ахмету, но так как награды должны сыпаться на головы сановников рукою великого визиря, то я принес ему эту уздечку. Пусть он своими руками передаст этот подарок хану Магомету-Бэн-Ахмету! Сказал и ушел.
Великий визирь никогда не упускал случая отличить достойного сановника.
Узнав о приношении Абдурахмана, великий визирь чрезвычайно заинтересовался:
- Чем это хан Магомет-Бэн-Ахмет так сумел заслужить расположение и благодарность народа, что простой крестьянин приносит ему в подарок последнее, что имеет?
С другой стороны, он обеспокоился:
- Слова этого мужика кажутся мне загадочными: почему это он хочет украсить голову хана Магомета-Бэн-Ахмета ослиной уздечкой? Что это значит? И нет ли тут унижения для власти?
Великий визирь приказал немедленно разыскать Абдурахмана.
Абдурахмана схватили и привели.
- Почему, - грозно спросил великий визирь, - ты принес в подарок хану Магомету-Бэн-Ахмету ослиную уздечку? Говори так, как будто бы ты говоришь перед самим Аллахом и в последний час твоей жизни!
- С самым младшим из твоих слуг я говорю так, как будто я говорю с самим Аллахом! - стоя на коленях, ответил Абдурахман. - Как же я осмелюсь иначе говорить перед тобой самим? А что касается до последнего часа, - с тех пор, как я умираю от голода, я каждый час своей жизни считаю последним. Я действительно принес ослиную уздечку в подарок хану Магомету-Бэн-Ахмету. На что мне уздечка, если хан Магомет-Бэн-Ахмет украл у меня осла? У него осел, у него пусть будет и уздечка!
Великий визирь вскричал:
- Может ли это быть, чтобы хан у мужика украл осла?!
- Последнего! - кланяясь в ноги, с покорностью подтвердил Абдурахман. - И так я был нищ, а теперь хан Магомет и вконец меня обобрал. Единственный способ, чтобы я не умер от голодной смерти, это - посадить меня на кол.
- Может ли это быть? - хватаясь за чалму, воскликнул великий визирь. - Неужели это правда?!
- Правда! - отвечал, кланяясь в ноги, Абдурахман. - И если бы мои ребра могли говорить, они подтвердили бы, что я говорю правду. И глаза тоже. Я сам, вот этими глазами, видел хана Магомета-Бэн-Ахмета на моем осле. Осел даже закричал от радости, увидав меня. Люди врут, ослы, ты сам знаешь, - никогда. И если бы ослы могли говорить, а люди замолчали, в мире слышалось бы столько же правды, сколько теперь лжи. И я, и осел сказали, что хан едет на краденом животном. Но хан Магомет дал ослу один удар палкой, а мне - столько, что каждое ребро мое может подтвердить правоту моих слов.
- Иди, - сказал великий визирь, грозный, как туча, - и живи спокойно: дело будет разобрано, и виновный получит то, что заслужил.
И приказал позвать к себе хана Магомета-Бэн-Ахмета.
- Тебя следовало бы посадить на кол, - закричал великий визирь, едва хан Магомет переступил порог его покоя, - если бы ты не заслуживал, что бы тебя повесили вот на этой уздечке! Как?! Хан украл у нищего мужика последнего осла?!
Хан Магомет, видя, что великий визирь все знает, стал на колени и сказал:
- Мой отец Саид-Али-Бэн-Омар был великий воин и своими победами прославил и расширил границы Персии. Я женат на дочери Ассумана-Бэн-Ралида, богатейшего среди торговцев Тегерана. Прошу тебя не за себя, а за этих знаменитых и славных людей. Подумай, какое горе и бесчестье причинишь ты им, подвергнув меня позору!
- Славному Саиду-Али-Бэн-Омару лучше было бы быть убитым в первом же бою, когда он еще был холостым, чем иметь потом такого сына, как ты, - гневно ответил великий визирь, - а почтенному Ассуману-Бэн-Ралиду лучше бы вечно видеть дочь девушкой, чем тебя - своим зятем! Ты посадил их честь на краденого осла. Когда ты будешь болтаться на этой уздечке, с них будет снято грязное пятно: в их роду не будет вора!
Великий визирь призвал к себе судью Азирби-на-Бэн-Асмана и приказал:
- Да воссияет хоть на этот раз справедливость! Преступление слишком кричит о себе, чтобы правосудие молчало. Исследуй вину этого человека и доложи ее совету сановников. Пусть совет сам увидит, в чем этот человек повинен, и отдаст его верховному суду! Ступайте все и ищите справедливости.
В тот же вечер собрался совет сановников, и судья Азирбин-Бэн-Асман встал, поклонился всем и сказал:
- Аллах - как воздух. Аллах невидим, но Аллах везде. И без Аллаха мы не могли бы дышать. И, говоря в вашем почтенном собрании, я говорю в присутствии Аллаха. Не подозревайте же меня в кознях, злобе или низких замыслах. Свидетель Аллах, с радостью я посадил бы на кол Абдурахмана за ложный донос, за клевету на хана: "Тебе приходили в голову гнусные мысли, когда ты лежал у себя на постели, - может быть, придут хорошие, когда ты будешь сидеть на колу!" Но сказанное им - увы! - совершенная правда. Лучшие из свидетелей видели осла Абдурахмана в стаде хана Магомета: мои глаза. И если бы было наоборот, - если бы Абдурахман украл осла у хана Магомета, - я не задумался бы вынести приговор: "Абдурахман - вор". Отрубил бы ему правую руку, посадил бы его на кол, а на друзей его и родственников наложил бы штраф: "Вы сами должны быть плохими людьми, если среди вас водятся воры. Тухлая та вода, в которой лежит тухлая рыба". Но сказать это хану Магомету-Бэн-Ахмету! Сказать это вам, почтенные сановники, его друзьям, близким и знакомым! Не значило ли бы это оскорбить вас? А если даже судья, поставленный охранять уважение к власти, оскорбляет вас, что же будет делать простой народ?
Весь совет, потупившись, задумчиво гладил бороды.
- Великий визирь возмущен, - продолжал судья Азирбин-Бэн-Асман, - чем? Тем, что в Персии украли осла? Но воруют даже слонов! Тем, что вор пойман? Но этому надо только радоваться! Великий визирь возмущен до глубины своей праведной души тем, что вором оказался сановник. Сановник возмущен, - чего же ждать от простого народа? Если негодует свой, чего же ждать от чужих?
Не скажут ли нам: "Вы - тухлая вода, если в вас лежала тухлая рыба?" Не уроним ли достоинства власти, назвав деяние хана Магомета-Бэн-Ахмета "кражей"? Да свершится правосудие! Я - судья, и первый говорю это. Но да не будет произнесено слово "кража", - я стою на страже достоинства власти, и первый этого требую. Мы не можем сказать: "Хан Магомет-Бэн-Ахмет украл осла у нищего крестьянина Абдурахмана".
Тяжелое молчанье воцарилось после этих слов судьи в совете.
Кто не хан?
- После этого хоть не выезжай на улицу, если мы - сами ханов так честим!
Тамбэн-Бэн-Абдалла первый прервал молчание и, погладив свою седую бороду, сказал:
- Судья Азирбин-Бэн-Асман совершенно прав. Следует сказать так: "Хан Магомет-Бэн-Ахмет виновен в том, что взял без спроса осла у крестьянина Абдурахмана". Так будет лучше!
- Позволь, почтенный Тамбэн-Бэн-Абдалла! - с живостью воскликнул сановник Абдрохаман-Бэн-Бамба. - Отпуская яд, надо взвешивать каждую крупинку. Слово - яд. И мы должны взвешивать каждое слово. Почему же непременно: "у крестьянина Абдурахмана". Хан Магомет мог и не знать, что осел принадлежит именно Абдурахману. Он взял просто чужого осла. Так и скажем: "Виновен в том, что взял без спроса неизвестно кому принадлежащего, чужого осла"!
Все согласились было, но хан Али-Бэн-Ивесси воскликнул:
- Стойте, почтенное собрание! "Неизвестно кому принадлежащего". Это уж меняет дело! Неизвестно кому принадлежащая вещь. Это находка! И хан Магомет-Бэн-Ахмет виновен в "утайке находки, неизвестно кому принадлежащего, чужого осла"!
- Верно! Верно! - послышалось было среди сановников, но их остановил Абаха-Бэн-Мохаддин:
- Сановники! Это уже несправедливо! Хан Магомет взял не чужого осла. Раз осел был находкой, половина принадлежала нашедшему. Значит, хан Магомет взял не чужого осла, а только не совсем своего. Это разница! Он принял не совсем своего осла за своего. Это большая ошибка! Хан Магомет-Бэн-Ахмет должен лучше знать своих ослов! И не ошибаться!
Судья Азирбин-Бэн-Асман вскочил даже с места:
- Вот, вот! Скажи, что ты ешь, почтенный Абаха-Бэн-Мохаддин, что ты такой умный? Скажи, чтобы и я поел этого блюда! Кражи, следовательно, совсем не было! Хан Магомет виновен только в том, что он сам не знает своих ослов.
И совет сановников единогласно постановил:
- Разобрав все подробности дела, признать хана Магомета-Бэн-Ахмета виновным в том, что он не знает своих ослов. Ввиду же того, что это незнание повело к тяжелым последствиям для крестьянина Абдурахмана, предать хана Магомета верховному суду.
Верховный суд собрался, грозный, как всегда. Перед судом стояла плаха. Около нее стоял палач с остро наточенной секирой. Его помощники держали наготове заостренные и обитые железом колья.
Но хан Магомет-Бэн-Ахмет вошел в это грозное судилище с гордо поднятой головой, со смелым взглядом, как человек, у которого в карманах нет ничего чужого.
Старейший из судей сказал:
- Хан Магомет-Бэн-Ахмет, сын хана Саи-да-Али-Бэн-Омара, ты обвиняешься в том, что не знаешь своих ослов. Это причинило тяжелое несчастье крестьянину Абдурахману, который, благодаря твоему незнанию, должен умирать с голода. Так обвиняют тебя люди. Обвиняет ли тебя твоя совесть?
Хан Магомет с достоинством поклонился судьям и ответил:
- Нет! В том, что крестьянин Абдурахман, когда у него взяли осла, помирает с голода, я не виноват: не моя вина, что у него, кроме осла, ничего не было. В том же, что я не знаю своих ослов, я виноват не больше, чем вы. Сделаем опыт. Прикажите смешать вместе все стада ваших ослов. И пусть каждый из вас отберет своих. Всякий, который чужого осла примет за своего, платит большой штраф. А все ослы, которые не будут опознаны их хозяином, идут в пользу шаха. Желаете?
В верховном суде все переглянулись. Хан Магомет улыбнулся:
- Почему же, в таком случае, вы судите меня, а не я - вас?
Старший из судей спросил его:
- А сколько у тебя ослов? Хан Магомет ответил:
- Пятьсот.
Верховный суд вынес приговор:
- Принимая во внимание, что невозможно знать в лицо 500 ослов, признать хана Магомета-Бэн-Ахмета оправданным.
Хан Магомет отправился к великому визирю, поклонился ему и сказал:
- Правосудие изрекло свое слово. И все ли должно пред ним преклониться?
- Все! - твердо отвечал великий везирь.
- Даже клевета?
- Как низкая гадина, она должна ползти по земле, пока ее не раздавят пяткой.
- Почему же я не вижу ползущего у моих ног Абдурахмана? - воскликнул хан Магомет. - И почему же твоя пятка не раздавит его? Он обвинил невинного, - это доказал суд, оправдавши меня. Ты справедлив. Ты не отказал в правосудии крестьянину Абдурахману. Надеюсь, ты не откажешь в справедливости хану Магомету.
Великий визирь воскликнул:
- Ты прав! Я требовал правосудия, но и сумею заставить его уважать, когда оно пришло.
Он приказал немедленно привести Абдурахмана. Но Абдурахман, оказалось, скрылся.
- Он бежал в тот же самый день, как ты приказал отдать под суд хана Магомета! - донес посланный.
- И о нем нет ни слуха ни духа? - спросил великий визирь.
- Убегая, он оставил письмо домашним. "Дорогие мои, - писал Абдурахман своим близким, - завтра, с рассветом, увидев, что меня нет, вы спросите с горем и недоумением: почему же Абдурахман бросил свой бедный, милый дом, близких, которых он любил, деревню, в которой родился, страну, населенную его народом? И когда же? В тот день, когда его злодей, когда хан Магомет отдан под суд? На это я вам отвечу старой сказкой. Лисица встретила на опушке леса зайца. Заяц летел сломя голову из родного леса. "Что случилось?" - спросила лисица. "И не говори! - ответил заяц. - Большое горе: пришли люди, убили волка!" - "Тебе-то что? Разве ты так любил волка?" - "Любил! Тоже скажешь! Первый лиходей! Деда, прадеда, пра-пра-пра-прадеда разорвал. Всех моих близких!" - "Чего ж тебе так волноваться?" - "Не понимаешь! Раз уж волка - и того убили, чего же, значит, зайцу-то ожидать?" Вот почему я бегу из моей страны, мои близкие. Раз самого хана Магомета отдали под суд, чего же Абдурахману ждать?"
Великий визирь выслушал письмо.
Долго гладил бороду.
И сказал:
- Да!.. Сановников не надо отдавать под суд. Это пугает простой народ.

<1923>

oslik.jpg

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ
16 октября - Всемирный день продовольствия.
Сказочка собственного сочинения

Давным-давно, в одном восточном селении жил мальчик по имени Люй. Мечтал он стать сильным магом, или, на худой конец, героем, бродить по свету и творить добро. И во всех своих играх он представлял себя великим и непобедимым. Оттого никто из ребятишек играть с ним не хотел.
«Ничего, - думал Люй. - Вот вырасту, выучусь на волшебника, стану самым великим героем, тогда пожалеете, что не хотели со мной дружить!»
Когда Люй подрос, он поступил в ученики к старому волшебнику из соседнего селения и многому у него научился. Постиг искусство превращений, науку исцеления, знание сути предметов и истину равновесия. Напоследок, учитель дал Люю совет:
 - Мальчик мой! Никогда не берись за трудное дело, если рядом с тобой не будет верных друзей. Творя добро, не забывай о равновесии. Не действуй сгоряча и будь щедрым. Всегда помни о том, что сделанного не воротишь. Удачи тебе, малыш!
Поблагодарил Люй своего старого учителя и стал в путь собираться. Налепил он пельменей, заморозил, сложил в заговорённый короб, чтобы не растаяли, и отправился искать Чудесную гору, с которой весь белый свет видать.
Шёл он, шёл, и вышел к Хрустальной реке. Перед ним вода струится, слева над цветами шмель гудит, справа комарик пищит звонко.
«Вот, - думает Люй — мне и первый товарищ!»
Раскинул он руки, сказал волшебное слово, ладони соединил — оказались в ладонях и шмель и комарик. Сказал Люй другое слово, развёл ладони — вылетела фея Тинь-Гу. Крылья у неё цвета лунного сияния, халат золотого шёлка, чёрными драконами расшитый. В рукавах две флейты. Как подует Тинь-Гу в левую флейту, так пойдёт по земле гул — горы задрожат, как заиграет на правой, звон зазвучит такой, что трава поляжет, в фанзах стёкла потрескаются.
Пошли они дальше вдвоём. Поднялись на Чудесную гору, глянул Люй далеко-далеко в закатную сторону. Видит, в прериях зверёк небольшой — отважное сердце. Дикой кошки-кугуара не испугался, распушил свой мех чёрно-белый — отступила кошка, фыркая и отплёвываясь.
«Вот, - думает Люй — и второй товарищ!»
Протянул он мысль творящую, перенёс скунса к себе, превратил в маленького героя Юного Фу. Ни перед кем Фу не отступит, любого врага в бегство обратит.
Проголодался Люй от таких дел, да и друзей следовало накормить. Развёл он костерок, надёргал дикого хрена, чтобы пельмени вкуснее есть, стал тереть...
«О! - сообразил, - вот и третий товарищ!»
Поколдовал Люй над хреном — встал перед ним Мастер Х. Два меча у него, звёздочки метательные, нунчаки на поясе, а сколько по карманам секретных штук — то никому не ведомо. В самом деле, великим мастером клинка был Мастер Х.
И за четвёртым товарищем дело не стало. Превратил Люй последний пельмень в Могучего Вэня. Был Вэнь великий силач а ещё мог в одно мгновение заморозить что угодно.
И пошли они все вместе странствовать и творить добро. Слишком много и долго пришлось бы рассказывать об их приключениях. Везде их радостно встречают, везде провожают с благодарностью.
Вот шли они однажды в Диких горах, приходят в селение, а там со всех домов крыши сорваны, окна побиты, заборы поломаны.
 - Что же такое здесь случилось? - спрашивает Люй у крестьян.
 - Ой, беда! - отвечают ему крестьяне. - Живёт по соседству с нами великан Большой Ын. Никогда не чинил он нам никакой обиды, а как осень началась, вдруг стал он гром и ветер на нашу деревню напускать. Была у нас волшебница, прекрасная Син, пошла она к великану, хотела его унять. Не знаем, что случилось, только вдруг стала она древней старухой. Некому теперь нам помочь, хоть деревню бросай!
 - Вот это дело для нас! - ответил им Люй. - Солнце зайти не успеет, как избавим мы вас от злого великана!
 - Тогда идите, повидайте сперва волшебницу Син, если не померла она ещё. Расскажет она всё, что знает про великана.
Пришли друзья в крайнюю фанзу, смотрят — лежит на кане старушка древняя-предревняя. Спрашивает Люй:
 - Не вы ли, бабушка, будете волшебница Син?
 - Ох, дитя, была я когда-то Прекрасной Син. Не хотелось мне становиться старухой, и выучилась я волшебству, чтобы сохранить красоту и молодость на десять тысяч лет. Не счесть, сколько раз я встречала вёсны в этих горах, так бы вечно мне жить да радоваться, да вот попросили меня односельчане унять великана, Большого Ына. Пошла я к нему, а того не знала, что есть у него амулет чудесный, всякое волшебство разрушающий. Лишилась я враз и красоты и молодости и силы волшебной. Чувствую, недолго мне осталось, помру от старости.
 - Не бойся, Прекрасная Син! Победим мы великана и верну я тебе красоту и молодость. - пообещал ей Люй. - А если не выйдет у меня, я своего старого учителя призову, он всё сможет.
Вышел Люй с товарищами из деревни, договорились, как будут великана окружать, разделились — спереди Тинь-Гу и Юный Фу, сзади — Могучий Вэнь и Мастер Х. Люй должен был стоять в стороне и колдовать по надобности. 
Вот увидели они великана. Сидит Большой Ын в ущелье, нос вытирает. Двинулся к нему Юный Фу, прячась в кустах, а Тинь-Гу полетела следом, флейты из рукавов достала, а великан как чихнёт! Дикий порыв ветра пронёсся по ущелью, унесло Тинь-Гу в неворотимую сторону, а что с Фу случилось — неизвестно.
Тут сзади Мастер Х. и Могучий Вэнь подошли, мечи вынимая. Только приблизились — и упали пельменем и кучкой хрена.
А Большой Ын сгрёб их ладонью, в рот засунул, прожевал и говорит:
 - Вкусно! И хрен хорош, так нос и прочистил!
А Люй расстроился.
 - Оставил ты меня без моих товарищей! Как мне теперь тебя победить, деревню от тебя избавить? 
Большой Ын ему отвечает:
 - Вылечи меня от насморка, перестану я чихать, и не будет здесь больше бурь. Деревню я быстро отстрою, а раз остался ты без товарищей, буду я тебе помогать. Только ты готовь мне пельмени, такие же, как этот был. 
Так и сделали. Вылечил Люй великана, потом призвал учителя, и тот исцелил Прекрасную Син. А Большой Ын с Люем отправились дальше странствовать и творить добро. Ын подвиги свершает, а Люй при нём пельмени стряпает.

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ
17 октября - Ерофеев день.
В няньках у лешего
Сказка Архангельской губернии

В Нёноксе жила старуха на веках, Савиха. Пошла она за ягодами и заблудилась. Пришел мужик: «Бабка, што плачешь?» — «А заблудилась, дитятко, дом не знаю с которой стороны». — «Пойдём, я выведу на дорогу». Старуха и пошла. Шла, шла: «Што этта лес-от больше стал? Ты не дальше-ле меня ведёшь?» Вывел на чисто место, дом стоит большой; старуха говорит: «Дёдюшка, куды ты меня увёл? Этта дом-то незнакомой?» — «Пойдём, бабка, отдохнём, дак я тебя домой сведу». Завёл в избу, зыбка веснёт. «На, жонка, я тебе няньку привёл». Жонка у лешего была русска, тожа уведена, уташшона. Старуха и стала жить, и обжилась; три года прожила и стоснулась. Жонка зажалела. «Ты так не уйдёшь, от нас, а не ешь нашего хлеба, скажи, што не могу ись». Старуха и не стала; сутки и други, и третьи не ес. Жонка мужа и заругала: «Каку ты эку няньку привёл, не лешого не жрёт и водичча не умет, отнеси ей домой». Лешой взял на плечи старуху, посадил да и потащил. Притащил, ко старухину двору бросил, весь костычёнко прирвал, едва и старик узнал старуху. Вот она и рассказывала, что у лешего жить хорошо, всего наносит, да только скушно: один дом, невесело.

5031.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

Как кошка, мышь и собака врагами стали
Белорусская сказка

Говорят, что когда-то давным-давно кошка, мышь и собака жили в большой дружбе. Тогда еще собака имела дворянство и владела она особой бумагой. А в той бумаге было сказано, что никто эту собаку, лицо дворянского звания-сословия, тронуть не может, и даже ругать ее запрещалось. Рассказывают еще, что собака очень гордилась этой дворянской грамотой и заботливо берегла ее. Но хранить эту бумагу было неудобно: она могла и размокнуть и потеряться,— ведь собака служила у хозяина, стерегла его добро и в темные дождливые ночи бегала по двору.
Вот попросила собака кошку, чтоб та припрятала ее дворянскую грамоту. А у кошки, вестимо, забот было меньше: она день-деньской на печи сидела, мурлыкала да в жмурки играла — вот и все ее дела. Пусть, мол, кошка спрячет грамоту где-нибудь на печке али на полатях — там и сухо и чисто. И пусть одним глазком все время поглядывает, чтобы ту грамоту хозяин не утащил, а то собака попадет в его полную власть, и будет он ее бить да ругать, и нигде она не найдет на него управы…
А кошка рада-радехонька была сослужить собаке, ведь они и жили вместе, вместе ели-пили, радость и горе делили пополам. Взяла кошка ту собачью грамоту и утащила ее на полати. Положила грамоту с краешку, чтобы кончик ее был виден, а сама взобралась на печку и стала подремывать. Дремлет и на грамоту поглядывает…
А собака в то время где-то бегала. Прошло немало времени. Надоело кошке сидеть на печи. Захотелось ей добродить по двору, на солнышке погреться, воробышков на заборе попугать… Но как же оставить собачью грамоту без присмотра? Пока она раздумывала, из-под печки выбежала мышка. А с нею тогда кошка тоже в дружбе была. Вот позвала кошка мышку и говорит ей:
— Слушай-ка, мышка, спрячь-ка ты эту собачью грамоту, а я пойду погуляю немного, а то умаялась совсем на печи сидючи…
А мышка была рада-радехонька услужить кошке.
— Ладно,— говорит,— ступай себе погуляй, а я бумагу эту в норку спрячу.
И утащила мышка собачью грамоту в подполье, а сама отправилась в амбар, чтоб там чем-нибудь поживиться. Надеялась она, что уж в подполье-то никто не заберется и собачья грамота будет в полной сохранности.
А кошка спрыгнула с печки и пошла во двор погулять. Походила она по двору, забралась в сад, погрелась на солнышке, согнала с забора воробышков, да так увлеклась, что и о грамоте позабыла. Известно: о чужом добре голова не очень болит!
Забыла о той грамоте и мышка. И лежала бумага в подполье не день и не два, а невесть сколько. Однажды мышкины детки так разыгрались, что разорвали собачью бумагу на клочки и растащили их по всему подполью…
И вдруг по какому-то случаю собаке понадобилась грамота. Прибежала она к кошке и говорит:
— Дай-ка, сестричка, мои дворянские документы!
— Сейчас, сейчас, милая, принесу!—сказала кошка и шмыг под печку. Позвала она мышку:
— Давай-ка, кумушка, мне ту бумагу, которую я тебе спрятать велела. Собака требует документ свой.
Мышка нырнула в норку. Глядь-поглядь — нету бумаги! Даже клочков не осталось.
Спрашивает своих мышенят:
— Куда собачью грамоту девали?
— Какую такую грамоту?
— А ту, которую я недавно сюда притащила.
— Мы и не знали, что она собачья. Поиграли, разорвали ее на клочки и растащили в разные стороны…
Побранила их мышка, даже наказать хотела, но делать нечего — бумаги не вернешь. Вылезла она из норки и побежала к кошке:
— Так и так, подруженька, нет того документа!
Рассердилась кошка:
— Что ж ты, поганая, наделала?! Что я собаке теперь скажу? Зачем брала, коль стеречь не умеешь?!
И так кошка рассердилась на мышку, что и о давнишней их дружбе позабыла, схватила мышь зубами за шиворот и потащила к собаке, но по дороге так сильно сдавила мышке горло, что даже не заметила, как задушила ее.
Вылезла кошка из-под печки и с мышью в зубах пошла к собаке:
— Погляди-ка, сестрица, на эту негодницу! Она твои дворянские бумаги не уберегла. Мышата грамоту порвали…
— Как так?!— рассердилась собака.— Ты меня дворянства лишила, а теперь на мышку сваливаешь? Я тебя грамоту стеречь просила?! Тебя. Что ж мне от того, что ты мышь задушила?! Что?! Теперь кто захочет, тот меня и облает… Не надо было брать мою грамоту, коль не хотела стеречь ее. Я тебя задушу!
И бросилась собака на кошку. А та фыркнула на нее, хвост трубой и — на печь!
Так и разладилась дружба кошки с собакой. И с тех пор собака не может спокойно смотреть на кошку. Как увидит ее, так и норовит задушить. А кошка свою обиду на мышах вымещает.
Не любит мышей и собака. Как заметит где мышиную норку, сейчас же разроет ее, и — баста!— не будет мышки. А кошка, завидев собаку, на забор, на дерево прыгает и долго-долго пережидает, пока собака уйдет и можно будет домой удрать.
А все из-за этой собачьей дворянской грамоты!..

1385040965_0359.jpg

1320574161_allday.ru_56.jpg

1351605737_allday.ru_14.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ 
31 октября - Хеллоуин 
Привидение из Снайфедля
Исландская сказка 

       В давние времена жил в Снайфедле пастор по имени Йоун, а по прозвищу Стойкий. Он был сыном Торлейва. Пастор Йоун был человек мудрый, и в те времена это для многих было большим благом. Он был дважды женат, первую его жену звали Сесселья, она родила пастору троих детей, один из них жил вместе с отцом, и звали его тоже Йоун. От второй жены у пастора детей не было.
       Случилось так, что Йоун, пасторский сын, влюбился в их служанку. В нее же влюбился и пасторский пастух. Как часто бывает в подобных случаях, Йоун и пастух враждовали друг с другом. Однажды в начале зимы пастух отправился в горы, чтобы пригнать домой овец, но в это время началась гололедица, и он вернулся домой без стада. Пастор решил, что пастух просто-напросто струсил, и стал посылать за овцами своего сына Йоуна. Йоуну не хотелось идти в горы.
       — Там, видно, и впрямь не пройти, — сказал он отцу.
       Но пастор не желал ничего слушать, и пришлось Йоуну подчиниться. Из этого похода он не вернулся, погиб где-то в горах, и даже неизвестно, нашли его труп или нет. Едва ли прах его покоился с миром на кладбище, потому что начал этот мертвец посещать и служанку и пастуха. Скоро привидение прославилось своей злобностью, чаще всего оно обитало на склонах Снайфедля и донимало путников, швыряя в них камнями. В пасторской усадьбе оно било стекла, умерщвляло овец, а иногда сидело вместе с женщинами, прядущими шерсть в общей комнате, и вечером ему всегда ставили еду, как и всем домочадцам.
       Однажды работник пастора услыхал, как кто-то сдирает кожу с вяленой рыбы. Пригляделся он и увидел привидение.
       — Возьми нож, приятель, — сказал работник.
       — Мертвецам ножи ни к чему, — ответило привидение.
       Того, кто делился с ним едой, оно никогда не трогало и не швыряло в него камнями.
       Однажды зимой в тех краях случилось так, что во всех домах разом подошел к концу запас табака. Как помочь этой беде, придумал пастор Йоун. Он узнал, что на Север, в Акурейри, привезли табак, и отправил за ним привидение, при этом он щедро снабдил его едой на дорогу. Говорят, будто на Севере один человек видел, как привидение расположилось на камне и хотело подкрепиться, на земле у его ног лежал табак. Он возьми да скажи:
       — Добрый человек, кто бы ты ни был, дай мне табачку!
       Привидение посмотрело на него со злобой, сгребло в охапку табак и исчезло, но на камне, где оно сидело, остались табачные крошки.
       После этого случая пастор Йоун надумал отправить привидение на Восток в Скоррастадир, к пастору Эйнару. Рассказывают, что пастор Эйнар был школьным товарищем пастора Йоуна и только с ним одним пастор Йоун делился своими заботами и поверял ему свои невзгоды. Привидение явилось в Скоррастадир и предстало перед пастором Эйнаром, когда тот уже лежал в постели.
       — Ты что, хочешь здесь переночевать? — спросил пастор, увидев гостя.
       — Да, — отвечало привидение. Гость показался пастору подозрительным. Неожиданно он кинулся на пастора, но тот успел выхватить из кровати доску и так ударил гостя, что повредил ему руку. Тут уж привидению пришлось открыться пастору и отдать ему письмо.
       Пастор велел ему убираться, но гость попросил, чтобы ему дали какое-нибудь поручение. Тогда пастор сделал вид, будто одобряет такое желание, и велел ему вернуться домой, встретить по окончании службы в воротах кладбища пастора Йоуна и передать ему от него письмо. Не хотелось привидению возвращаться домой, да пришлось подчиниться. Встретило оно в воротах кладбища пастора Йоуна и вручило ему письмо, а в том письме были написаны заклинания от привидений. Пастор Йоун тут же стал заклинать привидение, чтобы оно оставило в покое и людей, и скотину и сгинуло в подземном царстве. В заклинании оказалась такая сила, что привидение тотчас исчезло под землей и, говорят, с той поры уже никому не причиняло вреда.
       А еще говорят, будто одна старуха, кажется, это была Гудни из Арнарфьорда, позавидовала мудрости пастора Эйнара и решила с ним потягаться. Колдун Лейв советовал старухе не шутить с пастором, однако она пренебрегла добрым советом. И вот, рассказывают, однажды вечером в Скоррастадире раздался стук в дверь. Пастор Эйнар велел дочери посмотреть, кто пришел. Она подошла к двери, но там никого не оказалось. Потом постучали второй раз и третий, дочь пастора выходила на каждый стук, но так никого и не увидела. На четвертый раз она вышла на порог и обнаружила за углом дома человека, тот сказал, что ему надо видеть пастора. Она пригласила его в дом, но пастор ее предостерег, чтобы она не шла впереди гостя, и поэтому она пропустила его первым. В комнате было светло, пастор Эйнар сидел у стола и писал.
       — По какому делу пожаловал? — спросил он у гостя.
       — Задушить пастора из Скоррастадира! — еле выговорил гость, потому что начал терять силы при одном взгляде на пастора Эйнара.
       Пастор уложил гостя в постель, что стояла на чердаке, и изгнал из него злого духа. А на другой день в Арнар-фьорде умерла старуха Гудни, потому что пастор отправил к ней того самого духа, которого она накануне к нему присылала.

88972.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ
1 ноября - Международный день вегетарианца 
Редька
Русская сказка

Жил-был старик да старуха. У них росла редька; росла да росла — до неба доросла. Старик стал лестницу ладить; ладил да ладил — три годы проладил. Полез на эту лестницу-ту, срезал редечки и стал спущаться; спущался да спущался — три годы проспущался.
Пошел к старухе да и сказал: «Поди, старуха, к верху-то полезь». Старуха-то и пошла; полезла с мешком, нарезала редьки полон мешок; спустилась взад-ту до половины да и пала, — у старухи все косточки разлетелись. Старик-от пошел, собрал косточки-те да и склал на хлеб.
Позвал соседей выдергивать эту редечку. На ту пору дожжик задожжал, — старик-от с лестницы-то и пал.
Вот полезли соседи. Опять дожжик задожжал, — и соседи все пали. И все.

f5620d.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

Элиот Фловер
Проданная голова

- Замечательная голова, я бы ничего не имел против того, чтобы иметь такую.
- Если она вам кажется такой достойной внимания, можете приобрести ее, для меня же она ровно никакого интереса не представляет.
Фреер был в очень стесненных обстоятельствах, он уже давно лишился места и никак не мог найти нового. Когда человек, которому перевалило за сорок, теряет службу, поневоле приходится призадуматься. Желающих много, спросу нет, а если есть, то требуют все молодых. Фрееру приходилось туго, и он, разочарованный во всем, не придавал особенной цены своей голове. Но доктор Линскот был, кажется, другого мнения. Фреер явился к нему в качестве пациента с легким негодованием. Входя к нему в кабинет, он зацепился за какое-то оружие, висевшее над дверью, и хватившее его по голове. Факт, что этот удар не произвел на Фреера никакого впечатления, очевидно, не причинив ему никакого вреда, сам по себе еще более возбудил интерес доктора, который нашел его голову необыкновенной формы и, вероятно, и не совсем обычного строения. Череп был дюйма на два толще нормального, были также и другие особенности, которые мог оценить только специалист, занимавшийся изучением ненормального развития черепов.
- Ну, нет, она чего-нибудь да стоит! - ответил доктор на замечание Фреера. - Сколько вы бы взяли за нее?
Тот вытаращил глаза.
- На что же мне деньги, скажите, пожалуйста, раз у меня будет головы?
- Но я заплатил бы вперед, а пока голова могла бы остаться у вас.
- Надолго?
- Пока у вас будет необходимость в ней.
- Что ж, я ничего не имею против, - покупайте! Только, я думаю, неизвестность, когда вы именно получите ее в свою полную собственность, не совсем будет вам приятна.
- Не беспокойтесь особенно об этом, я вполне согласен, что ваша голова, пока она у вас на плечах, не особенно драгоценна, как и многие другие, но в моих руках она приобретет ценность для науки. Я бы очень хотел в свободное время исследовать ее подробно и снаружи и внутри; меня ужасно интересует вопрос, какая потребуется сила разбить этот череп, и, кроме того, хочется найти причину такого ненормального строения. Опыты на вашей голове, вероятно, прибавят ценных данных науке в моей коллекции любопытных аномалий черепов. Я вполне понимаю ваше нежелание видеть свой череп на полке, раз вы имеете личную надобность в нем, но я терпелив и все, что прошу, это получить его после вашей смерти.
- Мне разрешается, конечно, умереть, когда вздумается?
- Раз это будет зависеть от меня, пожалуйста.
- Очень любезно с вашей стороны.
- Я и сам того же мнения. Некоторые, да и не только некоторые, а большинство, не захотели бы оставлять свою собственность во владении другого на неопределенный срок, но я человек великодушный и нетребовательный. Если вы продадите мне голову, то можете пользоваться ею, пока живете, и я даже не вычту с вас процентов.
- А вдруг вы умрете первый?
- Ну, тогда я завещаю ее своему коллеге.
- Не скажу, чтобы меня привлекала мысль фигурировать своей головой в ящике завещаний на суде со всей этой процедурой. Ну-с, и во сколько же вы оцениваете мою голову?
- Пятьсот фунтов.
- Наличными?
- О, нет! Я не могу дать вам сразу такую сумму. Я буду давать вам по пять фунтов в неделю и вдобавок медицинскую помощь бесплатно, теперь же я вам заплачу за целый месяц вперед.
- Итак, закончим на двадцати фунтах, и я подпишу завещание, когда вы пожелаете. Двадцать фунтов для меня в настоящее время огромная сумма, а имея хоть пять фунтов в неделю, нельзя умереть с голода.
Почувствовав деньги в кармане, Фреер с легким сердцем оставил доктора, но позже он стал чувствовать какую-то неловкость: ему стало казаться, что человек, которому не принадлежит собственная голова, самое несчастнейшее и ничтожнейшее существо. Во всяком случае, человек, уважающий себя, не согласился бы продать такую существенную часть своего организма, как голова, что совершенно уничтожает его независимость и унижает человеческое достоинство. Он не имеет права поступать по собственному усмотрению, а всегда должен рассчитывать только на великодушие постороннего ему человека. Голова его была теперь собственностью доктора, и все действия, связанные с ней, некоторым образом находились под его контролем. Если он мог читать, то этим он был обязан ему. Если он изучал что-нибудь, то этим он развивал и совершенствовал мозги, принадлежащие доктору. Все, что бы он ни делал, - все находилось во власти и под контролем того же доктора. Руки, ноги - все, все! Чувствовать свою голову в собственности другого было большим унижением, но, несмотря на все, это была выгодная сделка, потому что он получал даром еще и медицинскую помощь. 
- А теперь, если я и заболею, то мне... - он остановился, не докончив фразы, пораженный внезапно осенившей его мыслью. - Бог ты мой, да неужели я буду таким дураком, что дам собственнику моей головы лечить себя? А вдруг им овладеет нетерпение? Нет уж, покорно благодарю!
Преследуемый этой мыслью и, чтобы успокоиться окончательно, выяснив этот вопрос, он первым долгом отправился к доктору и заявил тому, что не желает пользоваться его услугами.
- Вы сомневаетесь в моих познаниях? - спросил его доктор.
- Я питаю слишком большое доверие к вашим знаниям, почему и не хочу искушать вас. Вдруг вам бы захотелось получить голову раньше срока! О, я вовсе не желаю, чтобы она так легко досталась вам!
- Но ведь голова-то моя! - сказал внушительно доктор. - Кажется, я могу рассчитывать и, кажется, имею право следить за тем, чтобы она пользовалась надлежащим уходом. Если у вас не в порядке сердце или печень, можете советоваться с другим врачом, но если что случится с моей головой, то это уж извините, вы должны сейчас же представить мне ее.
- Что ж, вы можете осматривать ее по временам, чтобы убедиться, что она в добром здравии, но, смею вас уверить, я и сам очень заинтересован этим вопросом, по крайней мере, настолько, чтобы самому следить за ней.
- Правда. Но этот интерес наш взаимный, забота о вашей голове принадлежит также и мне, и я считаю долгом предупредить вас быть осторожным!.. Если вам хочется ломать себе руки, ноги или ребра - на здоровье! Это меня не касается. Но где замешана голова - это мое дело. Смотрите, чтобы вам не свалилось что-нибудь на нее. Не забывайте, что вы некоторым образом охраняете чужую собственность и должны быть особенно осторожным. Если вы ее разобьете, она теряет для меня всякую ценность,
- Для меня не меньше вашего.
- Конечно, конечно. - согласился доктор. - В общем, я же могу довольствоваться осмотрами изредка.
В течение некоторого времени после этого все шло так хорошо и гладко, что Фреер совершенно успокоился, и был очень доволен своей аферой. Денег у него было достаточно, так что можно было и не работать. Раз в неделю он отправлялся к доктору за деньгами, который вначале уплачивал без всяких возражений, но скоро стал выказывать раздражение. Вероятно, это происходило от того, что капитал, помещаемый в голову, все более и более увеличивался, и соответственно этому рос и риск, что начинало его очень тревожить. Однажды, когда Фреер явился с синяком под глазом, доктор совсем вышел из себя.
- Это (Слово удалено системой) знает что такое! Вы злоупотребляете моей добротой! Что вы делаете с моей головой? - крикнул он. - Я не потерплю этого. Вы не имеете права так рисковать, вступая в драки. Этого еще недоставало. Вы подумайте только, как пострадают мои интересы, если какой-нибудь негодяй хватит вас и разобьет вам голову.
- И мои интересы, кажется, пострадают не меньше ваших!
В другой раз доктор, встретив Фреера на улице, крикнул ему во все горло:
- Эй, вы, тащите-ка сюда мою голову!
Публика стала оглядываться и смотреть на Фреера к его великому неудовольствию. Но что еще хуже, доктор, очевидно, нарочно, громко стал упрекать его за то, что он проходил под лесами, где была масса рабочих.
- А вдруг бы вам на голову уронили молоток. На мою голову, не забудьте! - кричал он. - Ваше поведение возмутительно. Это непростительно, нечестно так рисковать моей головой! 
Кругом них собиралась толпа.
- А я вам говорю, что с вас достаточно и вашей собственной старой головы! разозлился Фреер. - Вероятно, мало в ней толку, если вы так хватаетесь за чужую! (Слово удалено системой) бы их побрал обе!
- Ну-с, так почему же вы так не спешите расстаться с ней? А потому, что вы, скопидом, собираетесь жить до самого конца выплаты всех денег только ради того, чтобы досадить мне! На науку вам наплевать! Вам все равно, что наука ждет сведений, которые я почерпну из вашей головы! Вам все равно! Вам бы только деньги, а до интересов общества, человечества вам нет никакого дела! Будьте осторожны, а то я обращусь к суду и оштрафую вас за недобросовестное обращение с моей собственностью.
Время шло, а доктор становился все более и более нетерпеливым. Когда бы и где бы он ни встречал Фреера, он властно приказывал ему подставлять свою голову для осмотра, к великому удивлению посторонних. Являясь за получением денег, Фреер зачастую находил у доктора его коллег. В таких случаях доктор демонстрировал его с величайшим интересом и подробностями, которые раздражали того.
- Ну, как вы находите мою покупку? - спрашивал он обыкновенно. - Дайте-ка ее сюда, Фреер.
И Фреер должен был покоряться всем этим обзорам и исследованиям, выслушивая бесконечные ученые диспуты.
Однажды доктор достал тяжелую тарелку и разбил ее об голову Фреера. Тот взбесился.
- Вы не имеете права! - кричал он, разъяренный.
- Нечего волноваться, все обошлось благополучно, - возразил тот. - Конечно, это было рискованно, но я хотел только показать этим скептикам крепость вашего необыкновенного черепа.
Затем он повел их всех в соседнюю комнату, где на полке стояла масса черепов.
- Вот некоторые очень любопытные экземпляры, но этот, - он положил руку на голову Фреера - этот самый редкий, и для него я цриготовил почетное место. - Он указал на пустое пространство в середине полки. - Этот господин - продолжал он, указывая на Фреера - будет настолько любезен, что не станет нас задерживать и отправится скоро к праотцам. Я буду рад, господа, видеть вас всех здесь при вскрытии черепа и думаю, что он оправдает возлагаемые на него надежды.
Фреер расстался с ними под впечатлением не совсем приятной картины, рисовавшейся его воображению. Он видел свой череп среди других на полке и докторов, этих бесчувственных людей науки, кромсающих его голову. Нельзя сказать, чтобы подобная перспектива была приятна. Он даже теперь чувствовал, что у него под черепом что-то шевелится. Неприятное и унизительное сознание, что не имеешь права распоряжаться своей собственной головой! Положение становилось прямо невыносимым, и он, не долго думая, отправился в полицейский участок. 
- Я, право, не знаю, чем мы можем помочь вам, - сказал ему инспектор, когда Фреер объяснил ему, в чем дело. Человек вправе распоряжаться собой, и если он желает продать свою голову, это его личное дело. Если бы кто другой продал вашу голову - это другое дело. Но, насколько мне кажется, мы не должны допускать маклерских спекуляций на живых головах. Самое лучшее, если бы вы порылись в законах, чтобы наверное знать, под какую категорию отнести этот случай. Скорее, к азартной игре, я думаю, хотя, насколько я понимаю, в случае вашей смерти раньше, чем все платежи будут произведены, на долю доктора приходится все, что остается невыплаченным.
- Он хочет получить голову, не выплатив всей суммы, потому и бесится, и желает, и думает почему-то, что я с удовольствием должен умереть как можно скорее,
- Что ж, случай, все зависит от счастья, как и в игре.
- Имеете вы право вмешаться в это?
- Мы можем вмешиваться во все, но в данном случае это мало бы принесло вам пользы, самое лучшее, что я вам посоветую, это выкупить ее обратно.
Но каким это образом удалось бы Фрееру выкупить ее, когда доктор, конечно, потребовал бы вознаграждения, а где бы он достал денег? Как оказывается, единственным его достоянием, имевшим какую-либо ценность, была его голова, которую он не мог даже заложить, так как право на нее принадлежало другому, если бы даже ее и согласились принять в обеспечение, а кроме того, это ничему бы не помогло.
- Если я сам не имею права на собственную голову, - сказал он, то ее с успехом можно оставить у доктора. Другой, может быть, оказался бы еще хуже. Для меня все потеряно, а никогда не буду иметь свою собственную голову, а пользоваться головой другого, право, мало удовольствия. Если бы, например, я теперь задумал жениться, воображаю, как бы отнеслась жена к безголовому мужу! Удивительно странное положение! Не таскай я на себе головы этого молодца, я бы мог поступить в цирк в качестве безголового и зарабатывать хорошие деньги, (Слово удалено системой) возьми, чтобы купить себе обратно то, что необходимо каждому, чтобы иметь право называться человеком.
Прошел год, в течение которого Фрееру все чаще и чаще рисовались соблазнительные картины полной независимости, потому что доктор становился все более требовательным, предписывая ему целый ряд правил, на соблюдении которых он настаивал, а все его разговоры относительно будущих экспериментов были настолько реальны, что могли хоть кого привести в отчаянное расположение духа. Он саркастически издевался над жадностью Фреера, заставлявшей его быть таким живучим и не умирать, пока не получит всех денег сполна. Разговаривая об этом со своими коллегами в присутствии того же Фреера, он положительно пожирал глазами свое приобретение, показывал даже место, где он собирался прободать череп. Бедный Фреер терял голову, проклиная все на свете. Но, наконец, случай выручил его, случай в виде доставшегося ему наследства от дальнего родственника.
- Что же вы намерены делать с вашими деньгами? - спросил его адвокат.
- Купить голову!
- Какую голову? - спросил тот удивленно,
- Человеческую,
- Человеческую? Чью?
- Когда-то принадлежавшую мне, а теперь собственность доктора Линскота. Но она, как никак, а мне нравится, а потому я желаю приобрести ее обратно.
- Извините, пожалуйста, а вы никогда не были сума... я хочу сказать, вы никогда не были в лечебнице для нервныхбольных?
- Представьте, нет.
- Вот как! - было сказано самым сомнительным тоном.- Но, вы знаете, весь этот разговор относительно покупки головы, когда у вас имеется своя собственная...
- А (Слово удалено системой) бы ее побрал! Мне кажется, человеку приятно иметь голову, которой он когда-то пользовался, а не таскать на себе (Слово удалено системой) знает что! Как вы думаете?
- Конечно. Я, право, не встречал человека, который бы не пользовался своей головой.
- Ну-с, теперь вы понимаете, - сказал раздраженно Фреер - это не моя голова.
- Не ваша?
- Нет. Я имею право только на часть ее, где шея.
- Тогда позвольте, кто же говорит со мной? Передо мной стоит новая проблема.
- Не запутывайте, Христа ради! Довольно с меня, я и так чуть с ума не сошел с этой дурацкой головой.
- Этому я вполне верю, но советую вам, если вы хотите оставаться на свободе, никому не рассказывать о потере собственной головы.
- Ну, это, положим, пустяки, она-то у меня будет.
- Надеюсь! - уронил адвокат, но его так и подмывало пригласить специалиста.
Как только Фреер получил деньги, он сейчас же опять явился к доктору.
- Я хочу купить обратно свою голову.
- Мою голову. - поправил его доктор.
- Ну, все равно, пусть будет вашу.
- Которую?
- Ту голову, которая у меня на плечах для собственного пользования, и ту, которая у вас для игры в футбол. Мне бы доставило большое удовольствие забить ею гол.
- Не имею ни малейшего желания расставаться с обеими.
- Не будьте таким эгоистом! Только скопидом может повеситься на двух головах, когда существует человек, чувствующий настоятельную потребность в одной из них. Или вам мало вашей?
- Только законные власти имеют право назначать цену человеческой голове. И, кроме того, это была бы такая потеря для науки! Такая голова бесценна.
- Если вы не продадите голову, все свои сто тысяч я потрачу на путешествия; морские, заметьте!
- (Слово удалено системой) возьми, а вдруг вы утонете - голова пропала!
- Ну, уж в этом не сомневайтесь.
- Послушайте, а если я буду вам давать проценты?
- Благодарю вас, теперь у меня и без вас имеются средства.
- Но, представьте себе, без всякого вмешательства и критики с моей стороны. Я обойдусь тем, что вы найдете достаточным.
- Этого мне мало. Я должен иметь голову в полную собственность, быть же в качестве сторожа не желаю, как бы легки ни были ваши условия. Вы не можете оценить положения вещей, потому что вы никогда не были без головы, но я не успокоюсь, пока не верну ее.
Доктор начал злиться. Он вовсе не собирался уступать голову.
- Мое первое путешествие будет кругосветное и непременно на парусном судне! - подзадоривал его Фреер.
- Может быть, мы сумеем прийти к какому-нибудь соглашению. Я дам вам полное право на голову пожизненно, а вы завещаете ее мне и освободите от дальнейшей вам платы.
- И она будет вполне моя? И вы не будете читать над ней лекции, пока я владею ей?
- Ни полслова,
- Тогда я согласен.
Доктор облегченно вздохнул. Как только все необходимые бумаги были написаны, Фреер отправился к своему адвокату.
- А голова-то опять моя!
- Насколько не ошибаюсь, она та же самая?
- Другая. Все это так вас беспокоило прошлый раз, что я счел долгом показать вам, что она опять моя.
Смущенный адвокат долго потом, старался разрешить эту загадку головы, не находя объяснения. Но если бы когда-нибудь на суде зашел вопрос о здравости рассудка Фреера, и решение зависело бы от этого адвоката, то бедному Фрееру, вероятно, пришлось бы пережить несколько неприятных минут.
 

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ
12 ноября — Зиновий-синичник, синичкин день.
Евгений Пермяк
Про торопливую куницу и терпеливую синицу

Стала торопливая Куница шелковый сарафан к лету кроить. Тяп-ляп! Весь шелк искромсала — изрезала в лоскутки. И не то что сарафан — платка из этих лоскутков нельзя сшить.
Стала терпеливая Синица из холстины фартук кроить. Тут прикинет, там смекнет, сюда подвинет, туда подвернет. Все она сообразила. Все высчитала, все вычертила, потом за ножницы взялась. Хороший фартук получился. Ни одного лоскутка не пропало даром.
Диву далась Куница. На фартук глядит — завидует:
— Где ты кройке-шитью училась, Синица? У кого?
— Бабушка меня шитью выучила.
— А как она учила тебя?
— Да очень просто. Пять волшебных слов велела запомнить.
— Каких?
— «Семь раз отмерь — один отрежь».

1333225370_primershaya-k-derevu.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ
27 ноября -  День Чёрной кошки
Анри Труайя 
 Странный случай с мистером Бредборо 

 Редакция "Женского Ералаша" послала меня взять у мистера Оливера Бредборо интервью по поводу его разрыва с лондонским обществом психических исследований и отставки с поста президента Клуба искателей призраков. Я знал его как автора статей об оккультизме и, будучи в этом деле новичком, полагал, что такой человек должен жить в старинном особняке, где стены украшены оленьими рогами, окна завешены тяжелыми портьерами, полы устланы медвежьими шкурами, а в невероятных размеров камине пылают огромные поленья. 
 Меня ожидало разочарование, от которого интервью неминуемо должно было пострадать. Мистер Бредборо жил в пансионе с табльдотом на Корт Филд Гарденс. Дом как дом: фасад кремового цвета с парочкой колонн; в подъезде чисто, дорожка на лестнице, половицы в коридоре скрипят, освещение не хуже, чем в витрине магазина, только слегка пахнет кухней. Может быть, комната Оливера Бредборо обставлена в согласии с моим воображением? Я постучал в дверь с затаенной надеждой. 
 - Войдите! 
 Увы, действительность вновь обманула меня: обои в цветочках, стандартная мебель, стандартный газовый камин... Я почувствовал себя так, словно меня обокрали. 
 Хозяин комнаты поднялся мне навстречу. 
 - Мистер Бредборо? 
 - Он самый. 
 Это был кряжистый, несколько сутуловатый здоровяк. Загорелое лицо траппера, седые волосы, подстриженные ежиком, светло-голубые глаза, усы торчком, как у кота... Редакция предупредила его о цели визита. Он был явно польщен. 
 - Не думал, что столь серьезный вопрос может интересовать ваших читательниц, - сказал он, устремив на меня внимательный взор. 
 Французским языком мистер Бредборо владел в совершенстве. У него был низкий голос, и слова грохотали во рту, как булыжники. 
 Я что-то промямлил насчет высокого культурного уровня наших подписчиц. Он хихикнул. 
 - Ладно, садитесь. Виски? Вы парень ничего. Так что же вам надо? 
 Я чувствовал себя неуверенно: мистер Бредборо разочаровал меня, как и вся обстановка. Должно быть, на здоровье не жалуется, любит кровавый ростбиф, холодный душ по утрам, прогулки на свежем воздухе... Ничто в нем не выдавало, что он - завсегдатай астрального мира, водится с призраками и укрощает вертящиеся столики. Все же я начал: 
 - Публика с удивлением узнала о том, что вы заявили об уходе с поста президента Клуба искателей призраков, и мне хотелось бы... 
 - Выяснить причины? 
 - Да. 
 - Дорогой мой, вы уже пятнадцатый журналист, задающий этот вопрос. Отвечу, как и вашим предшественникам. Но вы, как и они, не напечатаете того, что я вам расскажу. 
 - Уверяю вас... 
 - Не уверяйте, я знаю. 
 - Неужели такая страшная история? 
 - Не страшная, а странная. В высшей степени странная. Но сначала скажите, вы верите в призраков? 
 - Да... То есть... - замялся я. 
 - Врете. Но скоро поверите. 
 - Скоро? 
 - Как только выслушаете мой рассказ. До последнего времени я полностью разделял мнение членов нашего клуба о природе призраков. Бесплотные существа, общение с которыми доступно лишь тем, кто наделен особым даром, существа бессмертные, всеведущие и так далее. Но после событий, о которых я вам поведаю, мои убеждения поколебались настолько, что я просто вынужден подать в отставку. 
 - Что же вы узнали? 
 - Что призраки смертны, как и мы с вами. Они живут, как и мы, но в мире, отличном от нашего; они умирают, как и мы, от старости, болезней и несчастных случаев, но тотчас же воплощаются в другие существа. Ничто не гибнет безвозвратно, ничто не возникает из ничего. 
 - Переселение душ? 
 - Вроде того. 
 - Но как же духи Наполеона и Юлия Цезаря, которых вызывают спириты? 
 - Шутки других духов! Духи Наполеона и Юлия Цезаря давным-давно скончались. Вернее, вселились в кого-нибудь, совершая кругооборот. А среди духов есть немало шутников, играющих на легковерии спиритов. 
 - Я поражен... 
 - И я был поражен, когда понял это. Слушайте же! 
 Мистер Бредборо понизил голос и, отведя глаза, вперил их куда-то в пространство. 
 - Месяца два тому назад мои друзья Уилкоксы пригласили меня на уик-энд в свой замок в Шотландии... 
 Я вынул блокнот и карандаш. 
 - Не надо! Мой рассказ настолько необычен, что вы запомните все и без записи. Замок Уилкоксов стоит на вершине голого каменистого холма, вечно окутанного туманом. Его не реставрировали, как почти все шотландские замки, и он подставлял всем ветрам свой дряхлый фасад с узкими стрельчатыми окнами, массивными башнями и зубцами, увитыми плющом. Впрочем, мои друзья жили в южном крыле, переустроенном по их вкусу: скрытые светильники, двери на роликах, современная мебель, похожая на ящики... Комнатами для гостей - а они расположены в северном крыле пользовались редко. Как только я приехал, мне объявили, что в комнате, предназначенной для меня, появляется призрак. Не стеснит ли это меня? Не предпочту ли я ночевать в гостиной? Я наотрез отказался. 
 Мы провели весь день в прогулках и беседах на сугубо земные темы. В одиннадцать часов вечера Джон Уилкокс предложил проводить меня в мою комнату. Так как в этой части замка электричества нет, он вручил мне три свечи и коробку спичек, взял подсвечник с горящей свечой, и мы двинулись длинным коридором, стены которого были увешаны потемневшими от времени картинами и рыцарскими доспехами. Каменные плиты пола гулко отражали звуки наших шагов. Слабый свет свечи падал то на чье-то бледное лицо, склоненное над молитвенником, то на блестящее лезвие шпаги, и эхо, казалось, шло нам навстречу. 
 Доведя меня до двери, Уилкокс пожелал мне доброй ночи и удалился. Желтоватое пламя свечи окружало его словно ореолом. Я остался один... 
 - Наверное вы очень волновались? 
 Мистер Оливер Бредборо отхлебнул виски и отрицательно покачал головой. 
 - Нисколько. Я давно привык к уединению и к призракам. Все вы делаете одну и ту же ошибку: вы их боитесь. А бояться совершенно нечего, надо привыкнуть к этим явлениям природы, как привыкают к молниям, к блуждающим огням, к насморку. Здравый смысл должен быть превыше всех суеверий! 
 Но вернемся к тому вечеру. Я вошел в комнату. Высокий потолок, кровать с балдахином, массивная мебель, слабый запах переспелых яблок. Внизу, под окном, темнел ров, которым опоясан замок. Звериные шкуры и лохмотья, бывшие некогда штандартами, прикрывали стены. Царило могильное молчание, лишь изредка раздавался крысиный писк или доносился крик ночной птицы. Я вставил свечу в канделябр и начал раздеваться. На кресло возле кровати положил револьвер, а рядом - фотопистолет своего изобретения, которым еще ни разу не пользовался; с его помощью я рассчитывал сфотографировать призрака при яркой вспышке, доказав тем самым его существование. У пистолета оказались и другие свойства, но об этом я тогда не знал. Минут через десять я лег на отсыревшие простыни, и сон быстро одолел меня. 
 Как долго я спал? Не знаю. Меня разбудили яростные завывания ветра и стук дождевых капель о стекло. Я открыл глаза. Вспышки молнии то и дело озаряли комнату, вырывая из мрака отдельные предметы. Сквозь шум ливня и ветра я различал и какой-то другой звук, что-то вроде пощелкивания пальцами или постукивания клювом о стекло: тук-тук! Затем раздалось визгливое, протяжное мяуканье, будто где-то поблизости рожала кошка. Мне показалось, что от окна исходит слабое свечение. Оно трепетало, приобретая постепенно неясные очертания, и наконец превратилось в высокую белую фигуру, прозрачную, как хвосты китайских рыбок. Лицо трудно было различить, но глаза фосфоресцировали, а ноздри темнели. 
 Мистер Бредборо сделал паузу, чтобы насладиться моим удивлением. У меня и в мыслях не было записывать его слова - затаив дыхание; я внимал поразительному рассказу. 
 - Что же вы сделали? 
 - То, что сделал бы каждый на моем месте: стал ждать, что будет дальше. Призрак принялся бродить по комнате, постукивая по стенам костяшками пальцев: тук-тук! тук-тук! Пожал смутно видными, будто в тумане, плечами и, приблизившись к двери, прошел сквозь нее, впитался, как клякса в промокашку. Я вскочил с кровати, схватил револьвер и фотопистолет и бросился вслед за духом. В коридоре светились следы. Босиком, на цыпочках, я двинулся по ним в надежде настичь духа и убедить его покинуть замок, чтобы не причинять беспокойства моим друзьям. Он убегал молча; в лицо мне веял разреженный будто в горах воздух. Когда я почти настиг его и громко закричал "Стой! Стой!", произошло нечто ужасное: призрак обернулся, и вокруг него заполыхали зеленые искры гнева. Он поднял над головой длинные руки, простер их ко мне, и внезапно шпага, висевшая до того на стене, упала к моим ногам, едва меня не поранив. Вслед за тем массивный щит задел мое плечо и с грохотом покатился по плитам коридора. 
 Я прижался к стене и заорал: "Что вы делаете? Я не желаю вам зла!" В ответ просвистела стрела и вонзилась в стену, вибрируя в считанных сантиметрах от моей щеки. В панике я выхватил револьвер и нажал курок. Вслед за громким выстрелом послышался дребезжащий смех. Призрак подбрасывал на светящейся ладони маленькую темную пулю. Тотчас вторая стрела разорвала рукав моей пижамы. Тогда я непроизвольным движением нажал на спуск фотопистолета; сам не знаю, как это пришло мне в голову. Раздался щелчок, яркая вспышка озарила мрак коридора, а затем наступила тишина. Я успел заметить, как подогнулись слабо светившиеся колени призрака. Он рухнул на плиты и остался недвижим. Мужской голос, задыхающийся, без всякой интонации, доносился как бы издалека: "Я ранен!". 
 Я рванулся к своей жертве. "Я ранен! - повторил голос. - Ваше оружие смертельно для меня". - "Откуда мне было знать..." - пробормотал я. - "Но я-то знал, вернее, предчувствовал. И поэтому бежал, увидев этот пистолет на вашем кресле. И защищался, когда вы преследовали меня. Теперь уже поздно..." - "Но разве духи умирают?" Он покачал смутно очерченной головой. Пятнышки ноздрей стали шире, зрачки поблескивали, словно два светлячка. - "Увы, мы так же смертны, как и вы", - простонал он. 
 И я стал свидетелем небывалого, потрясающего, непостижимого зрелища: смерти призрака. 
 Из груди, на которой он скрепил руки, вырывалось прерывистое дыхание, но губы оставались невидимыми. Его тело, неплотный сгусток субстанции, материализованной лишь частично, порою резко вздрагивало. 
 - О, как я страдаю! Нет, вы не виноваты, вы же не знали, не могли знать. Как больно! И я боюсь, боюсь будущего. В какое существо я перейду? Дайте вашу руку! 
 Его холодные, светящиеся пальцы коснулись моей ладони. 
 - Кто вы? - спросил я. 
 - Неважно. Призрак, каких много. 
 - Могу ли я что-нибудь сделать для вас? 
 - Останьтесь со мной. Я чувствую, что умираю. В меня проникает иная жизнь... Это ужасно! Моя душа вселяется в чуждое мне тело, я как бы между двумя мирами... Не хочу умирать, я так молод. Я многого не успел узнать. Хочу... 
 Свет, испускаемый призраком, стал медленно угасать, мерцая. Голос был еле слышен. 
 - Нет, лучше исчезнуть. Довольно страданий! Я покину свою оболочку, так надоевшую мне, я узнаю мир. Прощайте... 
 Пробормотав это, призрак содрогнулся в последний раз. Я склонился над ним, но увидел только каменные плиты. Его рука растаяла в моей, как тают снежные хлопья. Все было кончено. 
 Некоторое время я стоял там, потрясенный до глубины души. Затем вернулся в комнату, открыл окно и выбросил в ров револьвер и фотопистолет. В углу послышалось мяуканье: в мое отсутствие кошка произвела на свет черных котят. Они копошились, сбившись в кучку, и тихо пищали. Дождь перестал лить, ветер утих; лишь ветви деревьев за окном продолжали ронять капли. 
 На другое утро я покинул замок. А еще через день подал в отставку. 
 Мистер Бредборо умолк. Я не мог отвести глаз от этого здоровяка с румянцем во всю щеку, вернувшегося из потустороннего мира так спокойно, будто он побывал в бане. 
 - Какая замечательная история, - промямлил я. И тут же вздрогнул, услышав мяуканье. Выгнув спину, мягко ступая кривыми лапками, ко мне приближался черный кот. Его зрачки блестели, как драгоценные камни. 
 - Я взял одного, - сказал мистер Бредборо. - Почем знать... Его зовут Тук-тук.

1311688016_allday.ru_33.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ
15 декабря -  Международный день чая
А. П. Чехов
Писатель

   В комнате, прилегающей к чайному магазину купца Ершакова, за высокой конторкой сидел сам Ершаков, человек молодой, по моде одетый, но помятый и, видимо, поживший на своем веку бурно. Судя по его размашистому почерку с завитушками, капулю и тонкому сигарному запаху, он был не чужд европейской цивилизации. Но от него еще больше повеяло культурой, когда из магазина вошел мальчик и доложил:
   - Писатель пришел!
   - А!.. Зови его сюда. Да скажи ему, чтоб калоши свои в магазине оставил.
   Через минуту в комнатку тихо вошел седой, плешивый старик в рыжем, потертом пальто, с красным, помороженным лицом и с выражением слабости и неуверенности, какое обыкновенно бывает у людей, хотя и мало, но постоянно пьющих.
   - А, мое почтение... - сказал Ершаков, не оглядываясь на вошедшего. - Что хорошенького, господин Гейним?
   Ершаков смешивал слова "гений" и "Гейне", и они сливались у него в одно - "Гейним", как он и называл всегда старика.
   - Да вот-с, заказик принес, - ответил Гейним. - Уже готово-с...
   - Так скоро?
   - В три дня, Захар Семеныч, не то что рекламу, роман сочинить можно. Для рекламы и часа довольно.
   - Только-то? А торгуешься всегда, словно годовую работу берешь. Ну, показывайте, что вы сочинили?
   Гейним вынул из кармана несколько помятых, исписанных карандашом бумажек и подошел к конторке.
   - У меня еще вчерне-с, в общих чертах-с... - сказал он. - Я вам прочту-с, а вы вникайте и указывайте в случае, ежели ошибку найдете. Ошибиться не мудрено, Захар Семеныч... Верите ли? Трем магазинам сразу рекламу сочинял... Это и у Шекспира бы голова закружилась.
   Гейним надел очки, поднял брови и начал читать печальным голосом и точно декламируя:
   - "Сезон 1885-86 г. Поставщик китайских чаев во все города Европейской и Азиатской России и за границу, З. С. Ершаков. Фирма существует с 1804 года". Всё это вступление, понимаете, будет в орнаментах, между гербами. Я одному купцу рекламу сочинял, так тот взял для объявления гербы разных городов. Так и вы можете сделать, и я для вас придумал такой орнамент, Захар Семеныч: лев, а у него в зубах лира. Теперь дальше: "Два слова к нашим покупателям. Милостивые государи! Ни политические события последнего времени, ни холодный индифферентизм, всё более и более проникающий во все слои нашего общества, ни обмеление Волги, на которое еще так недавно указывала лучшая часть нашей прессы, - ничто не смущает нас. Долголетнее существование нашей фирмы и симпатии, которыми мы успели заручиться, дают нам возможность прочно держаться почвы и не изменять раз навсегда заведенной системе как в сношениях наших с владельцами чайных плантаций, так равно и в добросовестном исполнении заказов. Наш девиз достаточно известен. Выражается он в немногих, но многозначительных словах: добросовестность, дешевизна и скорость!!"
   - Хорошо! Очень хорошо! - перебил Ершаков, двигаясь на стуле. - Даже не ожидал, что так сочините. Ловко! Только вот что, милый друг... нужно тут как-нибудь тень навести, затуманить, как-нибудь этак, знаешь, фокус устроить... Публикуем мы тут, что фирма только что получила партию свежих первосборных весенних чаев сезона 1885 года... Так? А нужно кроме того показать, что эти только что полученные чаи лежат у нас в складе уже три года, но, тем не менее, будто из Китая мы их получили только на прошлой неделе.
   - Понимаю-с... Публика и не заметит противоречия. В начале объявления мы напишем, что чаи только что получены, а в конце мы так скажем: "Имея большой запас чаев с оплатой прежней пошлины, мы без ущерба собственным интересам можем продавать их по прейскуранту прошлых лет... и т. д." Ну-с, на другой странице будет прейскурант. Тут опять пойдут гербы и орнаменты... Под ними крупным шрифтом: "Прейскурант отборным ароматическим, фучанским, кяхтинским и байховым чаям первого весеннего сбора, полученным из вновь приобретенных плантаций"... Дальше-с: "Обращаем внимание истинных любителей на лянсинные чаи. из коих самою большою и заслуженною любовью пользуется "Китайская эмблема, или Зависть конкурентов" 3 р. 50 к. Из розанистых чаев мы особенно рекомендуем "Богдыханская роза" 2 р. и "Глаза китаянки" 1 р.80к." За ценами пойдет петитом о развеске и пересылке чая. Тут же о скидке и насчет премий: "Большинство наших конкурентов, желая завлечь к себе покупателей, закидывает удочку в виде премий. Мы с своей стороны протестуем против этого возмутительного приема и предлагаем нашим покупателям не в виде премии, а бесплатно все приманки, какими угощают конкуренты своих жертв. Всякий купивший у нас не менее чем на 50 р., выбирает и получает бесплатно одну из следующих пяти вещей: чайник из британского металла, сто визитных карточек, план города Москвы, чайницу в виде нагой китаянки и книгу "Жених удивлен, или Невеста под корытом", рассказ Игривого Весельчака".
   Кончив чтение и сделав кое-какие поправки, Гейним быстро переписал рекламу начисто и вручил ее Ершакову. После этого наступило молчание... Оба почувствовали себя неловко, как будто совершили какую-то пакость.
   - Деньги за работу сейчас прикажете получить или после? - спросил Гейним нерешительно.
   - Когда хотите, хоть сейчас... - небрежно ответил Ершаков. - Ступай в магазин и бери чего хочешь на пять с полтиной.
   - Мне бы деньгами, Захар Семеныч.
   - У меня нет моды деньгами платить. Всем плачу чаем да сахаром: и вам, и певчим, где я старостой, и дворникам. Меньше пьянства.
   - Разве, Захар Семеныч, мою работу можно равнять с дворниками да с певчими? У меня умственный труд.
   - Какой труд! Сел, написал и всё тут. Писанья не съешь, не выпьешь... плевое дело! И рубля не стоит.
   - Гм... Как вы насчет писанья рассуждаете... - обиделся Гейним. - Не съешь, не выпьешь. Того не понимаете, что я, может, когда сочинял эту рекламу, душой страдал. Пишешь и чувствуешь, что всю Россию в обман вводишь. Дайте денег, Захар Семеныч!
   - Надоел, брат. Нехорошо так приставать.
   - Ну, ладно. Так я сахарным песком возьму. Ваши же молодцы у меня его назад возьмут по восьми копеек за фунт. Потеряю на этой операции копеек сорок, ну, да что делать! Будьте здоровы-с!
   Гейним повернулся, чтобы выйти, но остановился в дверях, вздохнул и сказал мрачно:
   - Россию обманываю! Всю Россию! Отечество обманываю из-за куска хлеба! Эх!
   И вышел. Ершаков закурил гаванку, и в его комнате еще сильнее запахло культурным человеком.
  

zQ6TZlSjHbk.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ
19 декабря -  Международный день помощи бедным
 Дымки очагов
(из «Анналов Японии»)

...Весной 4-го года, в день Киноэ-нэ месяца Кисараги, когда новолуние пришлось на день Цутиното-но хицудзи, государь отдал повеление министрам, сказав: «Я поднялся на высокую площадку и посмотрел вдаль, но над землей нигде не поднимаются дымки. И я подумал — видно, крестьяне совсем обеднели, никто даже не разводит огня в доме. Слышал я, что во времена мудрого правителя люди славили его добродетель и в каждом доме слышались спокойные песни. Я же смотрю на миллионы — десятки миллионов подданных вот уже три года. Дымки очага видны все реже. Из этого явствует, что пять злаков не вызревают и все сто родов живут в нужде. Даже в окрестностях столицы есть еще люди, не покорные властям. Что же, спрашивается, происходит за пределами столичного округа?»
В день Цутиното-но тори месяца Яёи, когда новолуние пришлось на день Цутиното-но уси, государь отдал повеление: «Отныне и до истечения трех лет все поборы прекратить и дать ста родам передышку в их тяжелом труде».
С того дня государю не шили нового платья и обуви, пока старые не износятся. Не подавалось новой еды и питья, пока прежние не скиснут. Сердце свое он унял, волю сжал и ничего не предпринимал ради себя самого.
Потому, хотя изгородь его обители сломалась — ее не восстанавливали, настланный на крыше тростник обветшал — его не перестилали. В щели врывался ветер с дождем, одежда на государе промокала. Сквозь проломы в настиле крыши государю с ложа было видно мерцание звезд.
Зато дождь и ветер стали соответствовать ходу времени, а пять злаков — давать богатые урожаи.
Через три года все сто крестьянских родов сделались зажиточными. Повсеместно уже воспевали в песнях государеву добродетель, повсюду вились дымки очагов.
Летом 7-го года, в день новолуния Каното-но хицудзи месяца Удуки, государь соизволил подняться на возвышение и оглядеться далеко кругом — везде во множестве виднелись дымки очагов.
В тот день он соизволил сказать государыне-супруге: «Вот я уже и богат. Теперь печалиться нет причины».
Государыня в ответ рекла: «Что ты называешь быть богатым?»
Государь ответил: «По всей стране от очагов поднимаются струйки дыма. А могут ли сто родов стать богатыми сами по себе?»
На это государыня возразила: «Изгородь дворца развалилась, и никак ее не починить. Крыша обветшала, и платье промокло от росы. Почему же ты говоришь о богатстве?»
Государь рек: «Небесного властителя ставят на его пост ради блага ста родов. И при этом сам властитель сто родов полагает за главное. Поэтому мудрые правители прошлого, даже если всего один подданный голодал и мерз, старались сократить свои потребности. Когда сто родов бедны — я тоже беден. Богатеют сто родов — богатею и я. Не было еще такого — чтобы сто родов были богаты, а правитель беден». <...>
В 9-м месяце от всех провинций поступили такие запросы: «С тех пор как были отменены все подати и повинности, прошло уже три года. За это время дворец обветшал и развалился, государевы амбары пусты. Теперь народ — «черные головы» богаты, упавшее с земли не подбирают. В деревнях нет вдовцов и вдов, в домах есть излишки. Если в такую пору не исполнять повинности, и не вносить налоги, и не поправить дворец, то уж, верно, не простит Небо такой вины». Однако государь решил еще какое-то время потерпеть и не согласился.
Весной 10-го года, в десятом месяце, наконец снова была собрана дань и перестроен дворец. Не приходилось подгонять людей ста родов — даже старики сами прибрели, и детей взрослые привели, все дружно перетаскивали бревна или корзины на спине носили. Дня и ночи не различая, сил не жалея, наперегонки работали. Так что и времени много не прошло, а уж дворец был готов.
Вот почему до сих пор этого государя именуют правителем-мудрецом.

3_3.gif

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ
22 декабря — тёмный праздник Новогодья
Полярная сова Лэнгкэй
Долганская сказка

В старину, говорят, в этих краях было тепло, все птицы — гуси, утки и малые пташки — жили на этой земле. Вместе с ними и полярная сова Лэнгкэй жила, питаясь утками, гусями, куропатками. Вожак у всех птиц один был — Гусь.
Потом, говорят, начались холода, и Гусь-вожак созвал весь птичий народ на совет. Собралось птиц столько, что заполнили они всю долину и склон сопки.
Прилетел на собрание и Лэнгкэй.
Гусь-вожак обратился к птичьему народу:
— Видите — погода меняется? Здесь мы можем только летом жить. Но я знаю землю, где не бывает зимы. Только по земле идти туда — далеко. Мы, крылатые, зачем будем мерзнуть в этом краю? Давайте напрямик полетим в ту страну и будем там жить, пока не пройдут эти холода. Если останемся тут, все перемерзнем и пропадем. А полетим туда — выживем. Ну, что скажете, крылатые? Кто согласен лететь?
— И правда! Останемся здесь — пропадем! Мы все туда полетим! — на то ответили птицы.
— Я тоже с вами полечу! — говорит сова Лэнгкэй.
Гусь-вожак спрашивает у птиц:
— Вот Лэнгкэй тоже собирается с нами! Согласны ли взять его с собой?
— Мы не хотим брать Лэнгкэя! — сказали птицы.
— Почему не хотите? Скажите ему в глаза!
Птицы как думали, так и ответили:
— Тут Лэнгкэй живет, питаясь нашими семьями. И там не оставит своей привычки. Мы не берем его!
Гусь-вожак говорит сове:
— Видишь: птичий народ против! Все птицы высказались — это закон. Здесь останешься.
— Просить больше не буду! — ответил Лэнгкэй. — Остаюсь. Все равно где пропадать одинокой душе! Может, я и здесь выживу.
Все птицы улетели искать теплую страну.
А Лэнгкэй вернулся домой и говорит старухе-сове:
— Знаешь, нас не берут. Сшей мне пышную доху-сокуй, чтоб и в пургу не продувало, и в мороз не было холодно.
— Сошью, — говорит старуха-сова.
— И пусть сокуй будет белым, как снег.
Старуха-сова сшила белую доху-сокуй, белее, чем у Гуся. Лэнгкэй надел доху-сокуй, а она так и прилипла к его телу: как раз пришлась. Лэнгкэю и в мороз не холодно, и снег к нему в пургу не пристает.
С тех пор полярная сова Лэнгкэй живет в этом краю и никуда не улетает. В отместку за то, что птицы его не взяли, Лэнгкэй еще больше стал пожирать мелких пташек, а особенно зимующую здесь куропатку.

1314032891_resize-of-15614950.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ 
25 декабря – Рождество Христово по григорианскому календарю (Католическое Рождество) 
Охотник и зайцы
Швейцарская сказка

Дело было накануне Рождества. В деревушке Вер-ле-Пишон окна домов горели все до единого: ее жители готовились к грядущему радостному событию. Дети читали Евангелие и с нетерпением ждали, когда же, наконец, стемнеет и можно будет, поздравив друг друга, сесть за праздничный стол. Взрослые занимались приготовлением рождественского ужина. В каждой семье к Рождеству было припасено что-нибудь вкусненькое – большой кусок баранины, жирный гусь или свиная нога. В очагах пылал огонь, в котлах бурлила похлебка, в печах румянились пироги. Никому и дела не было до злой метели, которая со свистом и улюлюканьем плясала в горах, грозя замести снегом человеческие жилища.
Когда до полуночи оставался всего лишь час, один обитатель Вер-ле-Пишона по имени Антуан Морон вдруг решил поохотиться на зайцев. На это у него было две причины. Во-первых, будучи страстным любителем пострелять, он захотел прогуляться с ружьецом на свежем воздухе, а во-вторых, ему улыбалась мысль полакомиться в праздник зайчатиной. Не долго думая, Антуан Морон чмокнул жену в щеку, подмигнул детям, снял со стены ружье, встал на лыжи и покатил с горы в лощину. Накануне он приметил там место, где снег из-за дождей стаял и открылась земля с зеленой травой. Охотник был уверен, что зайцы в поисках пищи обязательно придут на эту проталину. Предвкушая поживу и напрочь забыв о том, что доброму христианину вовсе не пристало стрелять зверей в ночь перед Рождеством, наш почтенный отец семейства притаился у проталины в кустах.
Ждать пришлось недолго. Вскоре из-за снежного бугра выпрыгнул большой белый заяц. Сопя и фыркая, он стал поедать сочные стебли. Антуан хорошенько прицелился и уже приготовился метким выстрелом уложить его наповал, как, откуда ни возьмись, появился еще один косой, который, казалось, был еще толще, чем предыдущий. Охотник поспешно перевел на него ружье, но не успел он пальнуть, как на маленькую проталину выскочили еще три зайца, один жирнее другого. Проголодавшиеся бедняжки жадно ели траву, совершенно не обращая внимания на охотника с ружьем.
Антуан ни разу в жизни не видал столько зайцев одновременно. Взволнованно он переводил дуло с одного зверька на другого, все не решаясь выстрелить. Наконец, выбрав самого крупного, он нажал на курок. Когда дым рассеялся, оказалось, что все ушастые целы и невредимы. Более того — раздавшийся грохот даже не спугнул их. Зайцы внимательно посмотрели на человека, затем переглянулись и вдруг принялись барабанить лапками по земле. Дробь эта разнеслась далеко по окрестностям, и в ответ сотни их пушистых лопоухих родичей выскочили из леса и со всех ног бросились к проталине. Там они принялись скакать вокруг Антуана Морона и сердито махать на него лапками.
Что и говорить, у охотника душа ушла в пятки! Он бросил свое ружье и побежал к деревне. Только захлопнув за собой дверь, он смог перевести дыхание, — ему все казалось, что разгневанные зайцы гонятся за ним, чтоб поколотить.
Дома Антуана заждались, – давно уж пробило полночь, и пора было садиться за стол. Антуан Морон рассказал домашним о столь напугавшем его удивительном событии и затем торжественно дал слово никогда больше не охотиться в ночь перед Рождеством.

171489he7i.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРОШЕДШЕМУ ПРАЗДНИКУ
С НОВЫМ ГОДОМ!
Серж Петров
Коровкина сказка.

Далеко-далеко, где небо касается земли, где реальность превращается в сказку, там, где всегда происходят удивительные вещи, на краю дремучего леса, стоит полосатый столб. На том столбе красуется табличка:
"Добро пожаловать на виллу "Коровелла лос Бычачос!"

Однажды возле этой таблички остановились большие груженые сани. Дедушка, управляющий этими санями, с удовольствием понюхал свежий воздух, послушал заразительный смех жителей виллы, потом посмотрел на часы, покачал головой и сказал:
– Рано мне к ним ещё. Придётся подождать чуток. 


***
С самого утра на виллу "Коровелла лос Бычачос" приезжали гости, и братья-бычки – Кефир и Зефир – то и дело бегали открывать ворота. Раньше всех пришла старая Коза, потом постучал в ворота Конь, затем поскреблась Кошка, следом за ней прибежала Курица.
– Что будет? Что за праздник? – спрашивала у всех Коровка Пенка, самая маленькая коровка на вилле. А звали её так потому, что и цветом эта коровка была как молочная пенка, и пахло от неё как от пенки, и сама она очень любила утром, днём и вечером пить молоко и вылавливать из него пенки.
– А что у нас на носу? – спросили у Пенки её старшие братья Кефир и Зефир.
Пенка внимательно посмотрела на свой нос и сказала:
– У меня – Божья Коровка.
– Новый Год у всех носу! – засмеялись они. – Мы сегодня встречаем Новый Год!
"Новый Год! – удивилась Пенка. – Очень интересно! Я ни разу не встречала этот самый Новый Год!"

Коровка Пенка очень разволновалась – ведь это первый Новый Год в её жизни! И чтобы получше узнать о Новом Годе, она снова побежала со своими вопросами к гостям.
– А какой он – этот Новый Год? – спрашивала она.
– Это самый веселый праздник! – отвечали ей.
– А когда он начнется?
– Тогда, когда придёт Дед Мороз! – ответила старая Коза. – Уж я-то знаю!
– А кто это – Дед Мороз?
– О-о! Это самый добрый дедушка на свете! – сказала Кошка.
– А ко мне он придёт?
– Он ко всем приходит, Пенка.
– Ко всем сразу?
– Ко всем сразу и к каждому по отдельности.
– Ой, как интересно! – хлопала большими длинными ресницами Пенка. – А когда он придёт?
– Вот выпадет белый снег…
– Выпал уже: всё белым-бело.
– Значит, когда завоют метели…
– Вовсю воют!
– Оголодают волки, – вдруг вставила Коза.
– Волки? – от страха округлила глаза Пенка.
– Нечего ребенка пугать! – нахмурился Конь. – Нам-то с чего волков бояться? Нас вон сколько! А если и придёт волк, так мы сразу заступимся друг за друга!
– За кого я могу заступиться? – очень удивилась Коза. – Рога у меня с рождения острыми не были, да и ноги мои дрожать начинают, когда кто-нибудь скажет "волк". Не верите? А вот скажите!
– Волк! – с озорством крикнул Кефир, и коза чуть не упала: так сильно затряслись у неё ноги.
– Вот видите, что получается! – голос у козы, кстати, тоже дрожал. – А вы говорите: заступиться! Я сейчас до вечера успокаиваться буду! – пожаловалась всем Коза.
– Кто-нибудь угостит старую Козу "Птичьим молоком"? – без особой надежды спросила она. – Оно для меня как успокоительное.
– "Птичье молоко"? Вот смеху-то! – засмеялись коровы. – Откуда у нас "Птичье молоко"?
Но это только вслух все смеялись над "Птичьим молоком", а на самом деле все обитатели виллы "Коровелла лос Бычачос" его любили, и в магазинчике "Птичье молоко" никогда не залеживалось и очень быстро раскупалось. 
– Возьмите, – протянула конфетку Пенка, – у меня есть одна конфетка "Птичье молоко".
– Вот спасибо, Пенка, – обрадовалась старая Коза и сразу успокоилась.

***
Надо сказать, что молочные братья-бычки, Кефир и Зефир, были самыми озорными в Коровелле. Поэтому сеньор бык Быкодор де Му частенько делал им замечания.
– Кефир! Зефир! Забодай вас комар! – громко мычал он. – Ну, сколько можно носиться по Коровелле без дела? Заливайте каток водой: у нас будет супер-шоу "Коровки на льду"!…
Но бычки, как всегда, продолжали бегать и веселиться. И только когда у Быкодора де Му краснели глаза и из ноздрей начинал идти густой пар, тогда Кефир и Зефир сразу становились послушными и трудолюбивыми. 
– А теперь пора лепить снегобыка, – напомнил бычкам сеньор Быкодор де Му, когда каток был готов. Но бычки только сделали вид, что послушались сеньора Быкодора, а на самом деле снова побежали играть да баловаться.
И не успели они вдоволь набегаться, как старая Коза затрясла бородой и грозно сказала:
– А будете и дальше носиться без дела – я вас превращу в черепах!
– Ой! – испугался Кефир. – Колдует! Сейчас начнется превращение! Что делать, Зефир?!
– Мамин поцелуй разрушает злые чары и колдовство! Скорее бежим к маме – пусть она нас поцелует! – ответил Зефир.
– Мама! Мама! Где наша мама? – кричали они. И чем дольше они её искали, тем страшнее им казались колдовские чары. А мама вместе с другими коровами в это время готовила виллу к празднику: украшала ёлку, накрывала на стол, мыла и убирала. Бычки подбежали к маме и попросили её срочно поцеловать их. Мама засмеялась, поцеловала Кефира и Зефира, и им сразу стало легче.
– Займитесь делом, – сказала мама, но Кефир и Зефир, громко мыча, снова выбежали на улицу и принялись озорничать.
– Пойдем, Кефир, Волка пугать! – разгоряченный своим озорством, предложил Зефир.
– А что?! – радостно воскликнул бычок Кефир. – Пойдём! А как мы будем его пугать?
– Мы будем громко мычать и пускать пар из ноздрей, как сеньор Быкадор, вот волк и испугается!

***
– Пенка! – позвал коровку сеньор бык Быкадор де Му. – Найди, пожалуйста, поскорее Кефира и Зефира и напомни им, что нужно лепить снегобыков!
– Хорошо! – сказала Пенка и побежала искать бычков. Она обежала всю виллу, но нигде бычков не было. Тогда Коровка Пенка забежала в дом и хотела спросить, видел ли кто-нибудь Кефира и Зефира, но там гости завели такой горячий спор, кого считать домашним животным, а кого – диким, что на Пенку никто внимания не обратил.
– А я считаю, – утверждал Конь, – что все домашние животные начинаются с двух букв: «К» и «О». Вот я, например – КОнь. Значит, я – домашнее животное.
Всем сразу захотелось проверить себя на дикость.
– КОза! – проверила себя старая Коза и очень обрадовалась тому, что она домашнее животное. - Верно говорит Конь! Я с ним согласна!
– КОровка! – сказала Пенка.
– КОшка! – сказала Кошка.
– КО-КО-КО! – испугалась Курица. – Я что ли, по-вашему, получаюсь – дикая лесная птица? 
Все с сожалением посмотрели на неё. Но тут Пенка спросила:
– А КОлобок – домашнее животное или дикое? – и все засмеялись.
Но коровка этого уже не слышала, она бежала дальше по вилле "Коровелла лос Бычачос" в поисках своих озорных братьев. 

***
Волк де Мор вот уже много лет жил один глубоко в лесу. Никто и никогда не заходил так далеко в лес, а значит, и не бывал у Волка в гостях. Но Волк де Мор все равно решил приготовить праздничный ужин на Новый Год. Он оглядел свою кухню. В животе у него было до боли пусто. На кухне тоже. 
– Скоро Новый Год, а мне стол накрыть нечем, – расстроился Волк де Мор. – Мне бы ужин! Самый обыкновенный!
Волк задумался.
– Самый оБЫКновенный! – снова сказал он и завыл от голода.
И только Волк успокоился, как опять пришла к нему мысль о еде:
– Мне бы ужин. Самый об… простенький, – сказал он, поглаживая пустой живот. – Я бы быстренько его приготовил. Вот у меня и сКОРОВАрка есть…
– Опять корова в слове! – пуще прежнего взвыл Волк. – Эх, я сегодня какой-то КОРОВАжадный.
Волк де Мор посмотрел на пустую посуду. Проглотил слюну, надел заячий тулуп, нахлобучил кроличью шапку, скрипнул дверью и вышел из домика в поисках новогоднего ужина.

***
Бычки тайком выбежали с виллы "Коровелла лос Бычачос" и направились в сторону леса. Они долго бегали по лесу, громко мычали, пока не поняли, что оказались в незнакомом месте.
– Ну вот, – захныкал Зефир, – и волка не напугали и дорогу домой потеряли!
– Да, – согласился Кефир, – и холодно как-то стало!
– И я замерз!
– И темнее обычного почему-то!
– И я ничего не вижу!
– И страшно, – уже шепотом добавил Кефир.
– И я боюсь, – задрожал Зефир.
– Побежали! – предложил Кефир.
– Куда? – спросил Зефир, готовый бежать в любую сторону, лишь бы не оставаться в этом месте…
– Кто здесь? – спросил Волк де Мор и вышел из-за дерева.

***
Пенка очень волновалась за братьев, поэтому сама пошла их искать в лес. Но, только она вышла за ворота виллы Коровеллы лос Бычачос, да поднялась на горочку, как сразу встретила незнакомого дедушку, сидящего на санях с большим-большим количеством разноцветных коробочек.
– Здравствуйте, – поздоровалась Коровка Пенка.
– Здравствуй, коровка! Куда ты так поздно отправилась? – спросил её дедушка.
– Братьев бычков иду искать. Кефира и Зефира. Скоро Новый Год, к нам должен приехать Дедушка Мороз, а они в лес убежали, а ведь там могут быть волки!
– Волки, говоришь?!– дедушка задумался.
– Волки сегодня будут добрые! – сказал дедушка и стукнул посохом.


***
Бычки, увидев волка, бросились наутёк! Их копыта мелькали так быстро, что со стороны казалось, будто у них по сорок ног вместо обычных четырех. Ну, а снега из-под них вылетало, словно дворник лопатой работал. Волк бежал за бычками и лязгал зубами, пытаясь схватить бычков за какую-нибудь ногу. "Это хорошо, что у них по сорок ног! – радовался волк. Мне их тогда надолго хватит". Но вместо того, чтобы поймать бычков, он и не заметил, как наглотался полный живот снега, и через несколько минут погони Волк уже не мог бежать. Он остановился. Тяжело вздохнул и подумал, что он сейчас уже и не такой голодный, как был до этого.
– Что-то я не пойму, – сам себе сказал Волк, – я и бычков не съел, и сытым стал. Чудеса, да и только!
Волку де Мор захотелось полежать, и он огляделся в поисках удобного места. Развалившись недалеко от тропинки, Волк с удивлением увидел, как бычки снова промчались мимо него. Когда во второй раз бычки пробежали мимо, Волк нахмурился. Ну, а когда в третий раз бычки пробежали мимо волка, тогда он понял, что бычки просто-напросто заблудились.
– Ну, раз я сыт, почему бы в такую волшебную ночь не сделать доброго дела? – решил он.
Волк де Мор вышел на тропинку, которую уже успели хорошенько протоптать бычки, и принялся ждать. На этот раз ждать пришлось довольно долго. И только Волк надумал повыть на луну, как перед ним снова появились Кефир и Зефир. 
– А вот и я, – улыбнулся во все зубы Волк. Бычки встали как вкопанные. Они никак не могли понять: почему они так долго и быстро бежали, а Волк не только догнал, но и перегнал их. И мало того, ещё нисколечко не запыхался! 
– Далеко путь держите?
– Прежде чем получить ответ на свой вопрос, уважаемый Волк де Мор, скажите нам, а вы улыбаетесь или скалитесь?
– Пока улыбаюсь, ребята, – сказал Волк и сел на снег. – Ночь новогодняя впереди, а я уже сытый – чудеса, да и только!
– Уважаемый Волк де Мор, если вы улыбаетесь, значит, вы нас отпустите? – с надеждой спросил Зефир.
– Отпущу и дорогу покажу, но только с одним условием! Уж такая моя волчья натура.
– С каким условием? – с тревогой в голосе спросили бычки.
– Я вам загадку загадаю, а вы должны правильно на неё ответить. Если вы мою загадку разгадаете, тогда вы мне свою загадываете. Ну, а если я вашу загадку отгадаю, то пеняйте на себя! – грозно сказал Волк де Мор.
Бычки понурили головы.
– Загадывайте, уважаемый Волк де Мор, свою загадку.
– Кто зимой холодной ходит хмурый и голодный? – улыбаясь во всю пасть, спросил Волк, всем видом показывая, что ему нисколечко не холодно и, тем более, не голодно. 
Кефир и Зефир даже засомневались: кто может кроме волка ходить зимой по лесу хмурый и голодный? Медведь, что ли? Так спит медведь зимой. Быть может, лось? Так его грустным никто и никогда не видел. Вот, буквально вчера, опять слышен был смех лося на весь лес, когда он узнал новую природную примету: если заяц стоит прямо и смотрит, выпучив глазки, – значит, на улице минус сорок.
– У нас один вариант: это вы! – прижавшись от страха друг к друг, ответили бычки.
– Сами догадались или подсказал кто? – удивился Волк. – Правильно, это я! Ладно, теперь ваша очередь мне загадку загадывать!
– Ты знаешь какую-нибудь загадку? – спросил Кефира Зефир.
– Нет, не знаю. А ты?
– И я не знаю! – сказал Зефир и захныкал.
– Придется убегать, – прошептал на ухо Зефиру Кефир.
И только приготовились бычки снова бежать, как на тропинке появилась их сестра – Коровка Пенка.
– Ах, вот вы где! – обрадовалась она братьям бычкам, но тут же заметила Волка и насторожилась.
– Иди к нам! – позвал Пенку Волк. – Загадай мне загадку: если я не смогу её разгадать – отпущу всех троих! Ну, а если разгадаю… всех троих съем!
Пенка смело подошла к Волку де Мору и, не раздумывая, загадала загадку:
– Один глаз, один рог, но не носорог?
Волк даже испугался немного. "Кто ж это может быть? Один глаз, один рог, но не носорог?"
– Не знаю, – сказал он, после минутного молчания. – Говори ответ.
– А слово сдержишь?
– Сдержу, коли дал, – махнул лапой Волк.
– Хорошо, слушай тогда отгадку. "Один глаз, один рог, но не носорог" – это корова из-за угла выглядывает!
Волк де Мор представил, как это может выглядеть, и засмеялся.
– Ладно, идите! И больше мне не попадайтесь!

***
Пенка, Кефир и Зефир быстро-быстро возвращались на виллу Коровелла лос Бычачос. Совсем скоро Новый Год, а каток ещё не чищен и снегобыки не слеплены!
– Только от безделья плохие идеи в голову приходят! – говорила бычкам Коровка. – Чистили бы каток, строили бы снегобыков – ничего бы плохого не приключилось!
– Ой, Пенка! Обещаем, что целый год будем слушаться старших, прилежно учиться и хорошо себя вести! – мычали братья-бычки, постоянно оглядываясь.

***
Когда Пенка, Кефир и Зефир оказались на вилле Коровелла лос Бычачос, сеньор Бык Быкадор де Му бил копытом и выпускал пар из ноздрей. Но не успел сеньор Бык Быкадор де Му что-либо сказать бычкам, как Кефир и Зефир быстро почистили каток и слепили всех-всех снегобыков.
И тут кто-то громко постучал в ворота.
– Дед Мороз! – обрадовались все и побежали открывать. Заиграла веселая музыка, но сразу же прекратилась, потому что в воротах стоял Волк де Мор.
– Нет, вы не подумайте, – сказал Волк. – Просто мне в лесу одному… скучно. Я к вам на праздник пришёл!
– А как ты докажешь, что не будешь наш есть? – спросил Конь и спрятался за бычков.
– Да я же Волк де Мор…
– Вот именно: Вы – Волк де Мор!
– Я Волк де Мор… де Мор…, – волк никак не решался выговорить свою фамилию полностью. – Словом, я Волк де Морковин.
И всем сразу стало весело. Потому что волк с такой фамилией никого съесть не может. И все засмеялись. И громче всех смеялась старая Коза.
И тут снова постучали в ворота. 
– Ещё один Морковин пожаловал? – спросила Пенку Коза. 
– Это Дедушка Мороз! – весело закричали все: в ворота заезжали огромные сани, со множеством подарков, а на санях сидел сам Дед Мороз и весело махал всем рукой! 
–Так это и есть Дедушка Мороз! – удивилась Пенка, когда узнала дедушку. – Вот кто, значит, делает и волка добрей и ребят веселей!
– С Новым Годом! – поздравлял всех Дедушка Мороз, раздавая подарки.
– С Новым Годом! – радовались все жители и гости "Коровеллы лос Бычачос" самому дружному и веселому празднику на свете.
 

14b3fdb5bd2903e6a0dfc071b5764d88_full.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ

7 января - Рождество Христово по юлианскому календарю (Православное Рождество)

Звезда печалей

Рождественская сказка

Автора не знаю. Взято отсюда: http://skazki.org.ru/tales/zvezda-pechalej-rozhdestvenskaya-skazka/

 

Случилась эта история в канун Рождества. Ехал в троллейбусе Бедный Студент. Ехал и сам не знал, куда, от холода ежился: пальтишко на нем было плохонькое. Вчера студент безнадежно завалил Самый Главный Зачет, а нынче утром из-за какой-то ерунды в пух и прах поссорился с Лучшей Девушкой На Свете. И так у него на душе было скверно, что и сказать нельзя! Стоит у промерзшего окошечка, отчаивается, себя жалеет. 
А тут на остановке зашла в троллейбус женщина. Лицо — обыкновенное, усталое, самую малость легкой улыбкой согретое, одежда немодная, а на голове — шаль синяя, огромная, до полу. И вся эта шаль серебристыми звездами расшитая, похоже, из фольги нарезанными. И вся эта шаль серебристыми звездами расшитая, похоже, из фольги нарезанными. 
— Ишь, — думает Студент, — вырядилась! Праздновать, наверное, собралась. А может, не в себе…
И от женщины той отодвинулся. А та постояла рядом недолго да через остановку и вышла. Глядит Студент, а одна из звезд тех серебряных к его рукаву прицепилась. Хотел стряхнуть — не вышло: лежит звезда на ладони, чуть светится и на ощупь теплая. Удивился студент и на пассажиров покосился: не смеется ли кто над ним за то, что на фольговую звезду залюбовался. Глянул — и обмер, как будто на миг дышать ему нечем стало! Иль нет, не так! Точно в груди у него заныло больно-больно и тонко… Показалось ему, что всех этих людей в троллейбусе он много лет знает. Вот мальчик, что на заднем сиденье скорчился, в черную прогалину на стекле засмотревшись… Он ведь из больницы едет, матушка его больна, а его к ней не пустили: вчера только прооперировали, тяжелая еще… А вот старик, он внукам гостинцев накупил, а продавщичка лоточная обсчитала его и конфет недодала. Не знает он пока, домой приедет, хватится — заплачет. Женщину в проходе, принявшую гордый и неприступный вид, дома муж бьет. Который день в запое он уже. У прыщавой девчушки в уголке — любовь несчастная, месяц назад отравиться хотела, дурочка, благо, врачи откачали… Страшно стало Студенту. Выскочил он на улицу, а там не легче. На кого Студент не посмотрит, у каждого видит на душе печаль, иной раз — невеликую, а порой такую, что не приведи Господь! А ему, Студенту, ни от одной не отмахнуться, чувствует он чужую боль, как свою, людей этих всех так ему жалко, что слез не сдержать. Идет, плачет чуть не в голос, а лицо — счастливое. Люди вслед ему смеются: "Раненько, браток, нализался!"
И тут чует Студент рядом Отчаянье чье-то страшное. Видит, трясется у витрины богатого магазина Нищий Пьяница, милостыню просит. Физиономия у него синяя, опухшая, вот никто и не подает. 
"Помру ведь, — думает Пьяница, а сам зубами стучит, — помру, если не выпью! Ох, худо-то как! Хоть бы одна сволочь копейку бросила! Да будьте вы все прокляты! Ведь помру же! Да и выпью, поди, помру…"
Порылся Студент в карманах — пусто, ничего у него подходящего нету. Студенческий билет не подашь ведь! Взял и положил Пьянице в ладошку звездочку из фольги. И дальше пошел, полегче ему на душе стало, люди на пути все больше веселые попадаться начали. Полквартала не прошел, встретил друга, хорошего друга, настоящего, старого. И тот Студента на праздник к себе домой пригласил. 
А Нищий Пьяница стоит у витрины, в кулаке звезду волшебную прячет да по сторонам испуганно башкой нечесаной вертит. Глядит он на прохожих и всех жалеет. Старушку с палочкой — за то, что дочка писем ей не пишет, дядьку в очках — за то, что работу не может найти, тетку в вязаной шапочке — за то, что зарплату ей не платят. А тут к ногам его прибился Желтый Щенок. Его хозяева из дому выгнали, когда он у них паспорта съел. "Подумаешь, паспорта! — возмутился Нищий Пьяница. — Кому они нужны! Я вот уж три года, почитай, без паспорта — и ничего! А щенок-то какой хороший! Замерз…" Нагнулся Пьяница, давай Щенка оглаживать. А звезда серебряная к желтому бочку пристала. Умиляется Пьяница, и смеется, и носом шмыгает. Вдруг, откуда ни возьмись, подлетает к нему паренек молодой, малость в подпитии, но видно, что из богатеньких. "Что, — говорит, — мужик, все на бутылку не наскребешь? Вот, держи, выпьешь за мое здоровье!" И отвалил Пьянице целый полтинник. Тот аж затрепетал весь. Побежал в магазин, взял водки да колбасы маленько. Щенка хотел угостить, да того уж и след простыл. Ну что ж! Пошел к себе в подвал, в нору свою крысиную. Тепло там и свет есть, в общем, все же жить можно! По дороге бутылку открыл, выпил, хорошо ему стало. В подвале отогрелся, закусил, снова выпил. Начал жизнь свою горемычную вспоминать. Доброго-то ничего не было… Жаль! К чему такая жизнь, прости, Господи! Мука одна! Сидит, шепчет: "Прибрал бы ты меня, Господи, родимый! Прости, Господи, меня! Дурно жил я, людей нынче зря ругал. Неправда в том, добры люди…" Шептал, шептал, да и уснул. И снился ему Бедный Студент с Желтым Щенком на руках. Утром нашел Нищего Пьяницу приятель, Старый Бомжик. Долго он потом удивлялся, какая улыбка счастливая на лице у мертвого Пьяницы была…
А Желтый Щенок со звездой на боку все бежал, бежал по улицам и выбежал наконец на площадь. Людно там, памятник стоит. Глядит Щенок на Памятник и думает: "Тоже ведь не любит его никто! И холодный он какой — дальше некуда! Погрею его…" Ботинок каменный лизнул, о штанину каменную потерся спинкой. Тут ветер подул, холодный-прехолодный, звезду со щенячьего бока сдул и в поднятую каменную руку бросил. Потеплел Памятник. Голову наклонить он не может, людей ему не видно, а видно елку рождественскую, она, Памятника чуть не в два раза выше, посреди площади стоит. И составлена та елка из настоящих маленьких деревьев. Пожалел их Памятник. "Бедные милые деревца! — думает. — Не видать вам весны!" И уронил звезду с руки на колючую ветку. А ветер вновь подхватил ее и унес на самую верхушку огромной елки. И в этот миг… Звезда засияла ярко-ярко, на елке зажглись огни, и начался праздник. Люди веселились, пели и катались на ледяных горках. Столько народу собралось на площади, почти весь город! Пришли туда и Бедный Студент, и Лучшая Девушка На Свете. Конечно же, они встретились. И Лучшая Девушка На Свете сказала Студенту: "Любимый! Я весь день проплакала! Знаешь, по-моему, я не могу без тебя жить!" А Бедный Студент сказал: "Давай поженимся!" И получил согласие. Они долго гуляли по площади, болтая о разных чудесных пустяках и строя планы на будущее. На ступеньках Памятника они нашли Желтого Щенка, и Бедный Студент посадил его за пазуху своего немудреного пальтишка. 
"Наверное, он будет грызть книжки," — вздохнул Студент. "Пусть грызет, — улыбнулась Лучшая Девушка На Свете, — ведь он — наше первое семейное приобретение!" А потом они пошли домой, Студент и Девушка целовались, а Желтый Щенок норовил по очереди лизнуть их в нос. Студент был так безгранично, так невозможно счастлив, как можно быть счастливым только единожды в жизни. На мгновение он вспомнил, что несколько часов назад брел по улице, задыхаясь от жалости к совершенно чужим, незнакомым людям. "Это все звезда виновата," — удивленно подумал он и оглянулся на елку. Желтый Щенок смотрел на него понимающе. Потом студент вспомнил женщину в синей шали, ту, из троллейбуса, и сердце его сжалось: как она там? Сколько же у нее на шали таких звезд было нашито?!
Но счастья в мире было так много, что он скоро перестал о ней думать. 
Так бывает каждый год…

.

new_year_3 (98).jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ
14 января Старый Новый год
Максим Горький.
 Старый Год

В последний день своей жизни Старый Год — пред тем возвратиться к Вечности — устраивает нечто вроде торжественной встречи своему преемнику:—он собирает пред своё лицо все человеческие Свойства и беседует с ними до двенадцати часов — до рокового момента своей смерти, до момента рождения Нового Года.
Вот и вчера было так же — вечером в гости к Старому Году стали собираться странные и неопределённые существа, — существа, чьи имена и формы известны нам, но чьи сущности и значения для нас мы ещё не можем представить себе ясно.
Раньше всех пришло Лицемерие под руку со Смирением, за ним важно выступало Честолюбие, почтительно сопровождаемое Глупостью, а вслед за этой парой медленно шла величественная, но истощённая и, очевидно, больная фигура — это был Ум, и хотя в его глубоких и проницательных очах много сверкало гордости собой, но ещё более было в них тоски о своём бессилии.
За ним шла Любовь — полураздетая и очень грубая женщина, с глазами, в которых было много чувственности и ни искры мысли.
Роскошь, следуя за ней, предупреждающим шёпотом говорила:
— О Любовь! Как ты одета! Фи, разве такой костюм соответствует твоей роли в жизни?
— Ба! — откликнулось Суемудрие, — чего вы хотите от Любви, сударыня? Вы всегда были и всё ещё остаётесь романтичкой, вот что-с скажу. По мне — чем проще, тем яснее, тем лучше, и я очень довольно, что мне удалось сорвать с Любви покровы фантазии, в которые её одевали мечтатели. Мы живём на земле, она тверда, и цвет её грязен, а небеса так высоки, что никогда между ними и землёй не будет ничего общего! Не так ли?
А сама Любовь молчала — язык её давно уже почти нем, нет у неё прежних пылких слов, её желания грубы, и кровь жидка и холодна.
Явилась также Вера — разбитое и колеблющееся существо. Она кинула взгляд непримиримой ненависти в сторону Ума и незаметно скрылась от его очей в толпе, пришедшей к Старому Году.
Потом за нею мелькнула, как искра, Надежда, мелькнула и скрылась куда-то.
Тогда явилась Мудрость. Она была одета в яркие и лёгкие ткани, украшенные массой фальшивых камней, и насколько ярок и блестящ был её костюм, настолько сама она была темна и печальна.
И вот пришло Уныние, и все почтительно поклонились ему, потому что оно в чести у Времени.
Последней же пришла Правда, робкая и забитая, как всегда, больная и печальная, она, тихо и не замеченная никем, прошла в угол и одиноко села там.
Вышел Старый Год, посмотрел на своих гостей и усмехнулся усмешкой Мефисто.
— Здравствуйте и прощайте! — заговорил он. — Прощайте потому, что я умираю, как то предписано Судьбой. Я смертен, и я рад, что смертен, ибо, если б время жизни моей продолжилось хотя на день один, — не вынес бы я тоски бледной жизни моей. Так скучно жить всегда, имея дело только с вами! Искренно жалею вас — вы бессмертны. И за то ещё жалею, что в день рождения моего все вы были более сильны, свежи и цельны, чем сегодня, в день смерти моей. Да, я искренно жалею вас — все вы страшно истасканы людьми, обесцвечены ими, измельчены, и все вы так близки друг другу в общем вашем уродстве. И это вы-то — человеческие Свойства? Вы — без сил, без цвета, без огня! Жалею вас и людей.
И Старый Год усмехнулся и потом снова, осмотрев гостей, спросил у Веры:
— Вера! Где сила твоя, двигавшая людей на подвиги и одухотворявшая жизнь?
— Это он ограбил меня! — глухо сказала Вера, показывая в сторону Ума.
— Это я ей обязан тем, что до сей поры люди всё ещё уверены в моём могуществе. В борьбе с ней я растратил лучшие силы мои! — гневно откликнулся Ум.
— Не ссорьтесь, несчастные! — снова бесстрастно улыбнулся умирающий Старик и, помолчав, сказал ещё: — Да, страшно бледны и изжиты все вы. Как, должно быть, тошно быть человеком и иметь с вами дело день за днём в течение многих лет? Кто это там утвердительно качает головой? А, это ты, Правда! Ты всё такая ж... не в чести у людей... Ну, что же?.. Прощайте, бывшие спутники мои. Прощайте, мне нечего больше сказать вам... Но... среди вас я не вижу кого-то? Да? Где же Оригинальность?
— Её давно уж нет на земле, — робко ответила Правда.
— Бедняга земля! — пожалел Старый Год. — Как скучно ей! Жалки и бесцветны люди, если они потеряли оригинальность дум, чувств, поступков.
— Они даже костюма не умеют себе создать такого, который хотя бы несколько скрашивал уродство их форм, лишённых древней красоты, — тихо пожаловалась Правда.
— Что с ними? — задумчиво спросил Старый Год.
— Они потеряли желания и остались жить только с похотями... — объяснила Правда.
— Разве они тоже умирают? — изумился Старый Год.
— Нет, — сказала Правда. — Они ещё живут. Но как живут? Большинство по привычке, некоторые из любопытства, а все — не отдавая себе отчёта, зачем именно живут.
Старый Год холодно засмеялся.
— Пора! Ещё минута, и пробьёт мой час — час моего освобождения от жизни. Уходя, я немного скажу... Я существовал и нашёл, что это очень грустно. Прощайте же ещё раз и последний. Жалею я вас, жалею, что вы бессмертны и что вам недоступен покой. Сын Времени — я бесстрастен, но всё же жалею я вас и людей. Первый удар! Два...
Что это?
Ударив дважды — часы остановились бить.
В изумлении все взглянули на них, и странное увидели они.
Некто, с крыльями на голове и на ногах, стоял у часов, прекрасный, как один из богов Эллады, и, придерживая рукой минутную стрелку часов, смотрел в очи Старого Года, угасавшие в предчувствии смерти.
— Я — Меркурий и послан сюда от Вечности, — сказал он. — Она сказала — зачем Новый Год ветхим людям? Скажи им, что Нового Года не будет до нарождения новых людей. Останется с ними тот, что уже был, — пусть он переоденется из савана в платье юноши и живёт.
— Но это пытка! — сказал Старик.
Останешься ты! — непреклонно повторил Меркурий. — И доколе люди не обновят дум и чувств своих, ты останешься с ними, Старик! Так сказала Вечность, — живи!
И он исчез — посланник Вечности... И, когда он исчез, часы бросили в тишину изумления десять глухих ударов.
И Старый Год, умиравший с торжеством, остался снова жить с Унынием, скорбно улыбавшимся в его морщинистое лицо.
Тихо и печально расходились гости Старого Года.
И Надежда, уходя, — молчала, а Лицемерие, выражая на лице своём скорбь, заигрывало с Суемудрием, говоря с ним что-то об Уме, что-то о Терпении, и, говоря, всё боялось, как бы Уныние не подслушало речей его и не выразило ему порицания за его речи.
И, наконец, все ушли.
Остался только Старый Год, уже переодевшийся в платье Нового, да Правда — всегда и везде последняя! 


 

otkr (141).jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРОШЕДШЕМУ ПРАЗДНИКУ
25 января — Татьянин день
Владислав Бахревский. 
Нормальная температура

  - Ты зачем бросал в старую ворону льдышками? - спрашивает мама.
     Что тут ответишь? Молчит Илюха.
     - Ты почему у Танечки отнял лыжи?
     - Я ей отдал.
     - Он с обрыва прыгал! - кричит Танечка.
     - Подумаешь, один раз, - мрачно соглашается Илюха.
     - Не один, а два раза ты прыгал.
     - С какого обрыва?  -  Глаза у мамы становятся круглые, как копеечки. - От сосны?
     - От сосны! - злорадствует Танечка.
     - Ты забыл, что твой отец, настоящий лыжник, на этом злосчастном обрыве сломал ногу?
     - Я же маленький! - не соглашается Илюха. - У маленьких кости гибкие.
     - Кости у него гибкие!  -  кричит мама гневно.  - Разве это сын? Это!.. Сосульку грыз,  со  взрослыми,  со  здоровенными парнями снежками кидался... Бабушку Веселкину с ног сшиб...
     - Я извинился. Я ее из снега достал.
     - Но ведь и это не все! - скорбно говорит мама.
     - Не  все!  -  торжествует противнейшая из  самых  противных  девчонок, доставшаяся хорошему  человеку  в  родные  сестры.  -  Ты  еще  мне  и  моей подруженьке  Аллочке  натолкал  снегу  за  воротник.   И  теперь  у  меня  - температура!
     Илюха опускает голову.
     - Они наябедничать грозились. Чего ж было делать-то?
     - А что делать? Одевайся, мама, обувайся и ступай за доктором. Ты ведь, дорогая мамочка, мало сегодня работала...
     Илюха бросается в прихожую за пальто.
     - Я сам сбегаю!
     - Ну уж нет!  -  твердо говорит мама.  - Посиди, дружочек, дома! Будешь сидеть,  покуда Танечке не разрешат выходить. Чтоб ты понял, наконец! Ступай в свою комнату и учи таблицу умножения.
     Такой вот невеселый выдался вечер.
     А ночь получилась и того хуже. Хоть врач приходил, хоть Танечке еще два раза ставили градусник,  и  лекарство она пила,  температура у нее поднялась высокая.  Девочка бредила, и все убегала в бреду. От него, от Илюхи. Она так и кричала: "Илюха! Илюха! Прячься!"
     Только под утро лекарство,  наконец,  подействовало, Танечка вспотела и уснула крепким сном.
     Тогда и мама уснула.
     А Илюха уснуть никак не мог.
     Ну,  спрашивается, чем ему помешала старая ворона? Она у них, как своя. Если ее  нет на верхушке сосны,  и  поглядеть не на что.  Илюха,  прежде чем задачки решать,  всегда на сосну глядит. У него своя примета: сидит ворона - значит,  задачка простая,  а  не  сидит -  лучше и  не браться.  Ни за что с ответом не сойдется.
     И  с  большими дураками зря  связался.  Они разве понимают,  что ведь и вправду - лбы. Федул этот такие снежки жмет - хуже булыжника.
     Илюха пощупал синяк на боку. Здоровенный. Если бы не бабушка Веселкина, Федул ни за что бы в него не залепил!
     Илюха убегал,  а бабушка -  вот она.  Тропа узкая,  снег глубокий. Сама виновата, загородила дорогу и кричит: "Светы! Светы!"
     Какие "светы"?
     Илюхе стало вдруг стыдно: взялся себя выгораживать.
     Чего  уж  там!  С  девчонками ума  хватило связаться.  Танечка-то,  как сосулька,  тоненькая,  недаром мама говорит:  "Светочка ты моя!" Каждую зиму болеет. И вот опять. Из-за братца родненького.
     "Вырасту большой,  возьму я тебя,  сестричка,  к себе на корабль.  И на экватор махнем! Пропалю до черноты. Чтоб уж никакая простуда не брала".
     И опять Илюха оборвал себя:
     "Экватор! Ты еще вырасти, выучись".
     Горько стало Илюхе:  ни разу -  вот ведь, что обидно! - ни единого разу не  сделал он для Танечки что-нибудь хорошее.  Всегда у  них вражда:  крики, щипки, затрещины и всякое другое.
     Черные  окна  не  торопились не  то  чтобы  порозоветь -  посинеть  как следует.  Такое уж  время пришло.  Не хочется утру людям показываться.  Зима стоит непонятная: то мороз, то оттепель, небо серое.
     "Привести бы Танечке Снегурочку!  -  подумал Илюха.  - Вот, пожалуйста, сестричка. Играйте".
     - Опять выдумки! - сказал вслух Илюха, встал и потихоньку оделся.
     Ноги  были  ватные после бессонной ночи.  Мама и  Танечка спали.  Надел пальто, шапку, валенки.
     "А мамин запрет? - подумал Илюха, отпирая дверь, и сразу нашелся: - А я в булочную! Танечке горячую булку принесу. Она любит с пылу с жару".
     Ночью приморозило и ветром намело снега в подъезд.
     Илюха вышел на улицу: люди уже проснулись, по делам бегут.
     Булочная уже издали поманила душистым запахом теплого хлеба. Продавщица поглядела на Илюху с одобрением.
     - Вот и вырос матери помощник.
     Покраснел Илюха, будто крапивой его стеганули, - хорош помощник. Ничего не скажешь.
     Взял булку, побежал домой.
     Ветер дул в лицо,  и пришлось нагнуть голову. Под ноги глядел. А поднял глаза уже возле дома, когда сворачивал с дороги на тропинку, - Снегурочка.
     Снегурочка стояла отвернувшись, словно бы кого поджидала.
     - Эй!  -  вежливым голосом позвал Илюха.  -  Пойдем к нам. К Танечке! К сестренке моей!..  У нее знаешь какие куклы! И говорящие, и которые танцуют. Ей слона купили.  Уши хлопают,  хобот в  колечко свертывается.  Пошли,  чего тебе? Ну хоть на полсекундочки.
     Илюха  глазам  своим  не  поверил:  Снегурочка сошла  с  дороги на  его тропинку.
     По  лестнице он  первым взлетел,  дверь отомкнул,  пальто скинул,  чтоб холодом Танечку не обдать. Дверь в спальню настежь.
     - Танюха! Держи, тепленькая. А эта тоже к тебе!
     Танечка,  хлопая ресницами,  смотрела на  Илюху с  булкой в  руках,  на Снегурочку и вдруг всхлипнула:
     - Илюша, миленький! Спасибо тебе.
     И тут из Илюхиных глаз потекли слезы. Ручьем!
     И оба сквозь свои всхлипы услышали: дзинь! дзинь!
     Это упали на пол ледяные слезинки Снегурочки.
     - Ты-то что плачешь?  -  испугался Илюха.  - Да вы поиграйте! Мама! Где слон-то Танечкин, у которого уши хлопают?
     А мама стояла в темной прихожей и говорила:
     - Это она от радости. На вас, дурачков, глядя.
     - Мама!  Илюша! Снегурочка! - крикнула Танечка, трогая голову. - У меня нормальная температура. Совершенно нормальная. И глотать не больно.

Снегурочка_2.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРОШЕДШЕМУ ПРАЗДНИКУ
2 февраля — не только  Всемирный день водных и болотных угодий, к которому я так и не подобрала сказку, но и День сурка
Леонид Семаго
Дорога в Дикое поле
(из книги «Перо ковыля»)

Под Верхним Мамоном асфальтовая лента шоссе Москва — Ростов, перекинувшись через Дон, уходит к югу по высокому правобережью. Тут с любого бугра видно, как всюду змеятся балки. То суживаясь и углубляясь, то распахиваясь широко и полого, маленькие вливаются в большие, большие уползают к Дону. Ровного места совсем мало. Это не «раны» земли, не голые овраги с обвалами и оползнями, вырезанные в ее теле буйными вешними водами. Склоны каждой выглажены временем и не паханы от сотворения.
Кое-где сочатся роднички, короткий путь которых до глубокой осени обозначен свежей зеленью. Но русла большинства балок безнадежно сухи. Весной серебрятся там ковыли, к осени густеет седина полыни и сухоцвета, и лишь кое-где удалось укрепиться колючим кустам боярышника.
Все это видно с шоссе. Однако скорость и расстояние, сотни попутных и встречных автомобилей, шеренга столбов, плотные лесополосы, автобусные павильончики лишают степной пейзаж его первобытной живописности. Но если свернуть за рекой Богучаркой в одну из безымянных балочек, по дну которой извивается едва заметный проселочек с почти заросшей колеей, попадешь на дорогу в мир прошлого наших степей — в Дикое поле.
Там на более или менее ровных местах, на самых пологих склонах — поля, а среди полей оставлен заповедным кусок целины (Хрипунская степь), где в мае волнуется ковыль, цветут колокольчики и желтоцветный русский василек, а в середине лета стрекочут серые степные кузнечики. Есть и другие куски целины, незаповеданные: никто не собирается их пахать, потому что никакого урожая не собрать с мелкощебнистой, скудной почвы, где даже дикие травы не образуют прочных дерновин. Однако здесь даже в середине самого засушливого лета нет унылого однообразия выгоревших пустошей. Повсюду разбросаны рослые кустики кермека — травы азиатского происхождения. И в зной, и в сушь на безлистых веточках раскрыто множество крошечных сиреневых цветочков. В самую жару цветут солонечник и желтая резеда. Сухоцвет, даже высохнув, сохраняет скромную красоту цветения: сиренево-розовые лучистые корзиночки создают впечатление, что они только-только раскрылись навстречу утреннему солнцу, хотя из них давно уже высыпались созревшие семена.
Много бледно-желтой скабиозы, соцветия которой будто обкусаны мелкими, неровными зубами, за что трава получила название чертова обгрызка. Днем по этим соцветиям перепархивает множество крупных темнокрылых бабочек бризеид. Это настоящие степные бабочки, но и их полуденное солнце заставляет прятаться в промоины, широкие трещины и глубокие колеи. Ночью насекомых больше. К огню костра слетается масса мелких бабочек. Привлеченные их мельканием, прилетают поохотиться бесстрашные богомолы. Выползают из неведомых убежищ осторожные ночные охотники — степные гадюки. Они мельче лесных, не так смелы, и о их присутствии узнаешь по старым, пересохшим шкуркам-выползкам. Иногда в отблеске пламени мелькнет рикошетом большой тушканчик или бесшумно пробежит светлоиглый ушастый еж.
Есть здесь охотник и на ежа, и на тушканчика, и на зайца-русака. Филин. Гнездится на земле, днем отсиживается то в промоине, то под обрывчиком, а когда не жарко — на открытом склоне. Прижмурив оба глаза, напоминает небольшой валун, каких немало натащил сюда в давние времена ледник. Рыжеватый пером, он не выделяется на рыжеватой почве. На таком фоне трудно заметить не только одинокого филина, но и табунок дроф, распластавшихся на выгоревшей траве. Крупные птицы становятся невидимками там, где, кажется, жаворонку спрятаться некуда. Напуганные, они, разбежавшись вниз по склону, сильными взмахами вылетают из балки и скрываются за бугром.
И во всех балках, на их склонах и днищах и даже на плотинах старых и новых прудов — широкие рыжие и белые плешины с черными жерлами нор степных сурков-байбаков.
Сурчиная нора — это подземная крепость, которая строится годами и переходит по наследству, пока существует род, может быть, сто и даже больше лет. Глубоко уходят в землю многометровые ходы. Выброшенный наверх грунт холмиком поднимается вокруг выхода. По высоте и ширине таких холмиков легко угадать, какая из нор у семьи главная, в которой гнездо. Есть еще несколько нор помельче, запасных. От главной к ним торные тропинки протоптаны. Пока холмики рыхлые, на них невесть откуда появляются всевозможные сорняки и бурьян, чьим корням не под силу одолеть твердую, задерненную целину. Словно цветочные клумбы, разбросаны они по седоватой степи, когда цветут чертополохи, катран и раскидистая хатьма. Но проходят годы, плотнеет и оседает сурчина, и сами звери утаптывают и утрамбовывают ее основательно, и тогда степные травы изживают и белену, и чертополох, и лебеду.
Семейным укладом сурки отличаются от родни по семейству — белок и сусликов. Зверей с такими крепкими семьями немного. Как у бобра, волка, дети в семье сурка живут почти два полных года и на пороге своего двухлетия уходят искать новые земли. Покинув отчий дом, молодые сурки не становятся бродягами, а роют свои норы и до конца дней остаются домоседами. Заведя собственную семью, становятся молодые пары родоначальниками новых колоний. Корма для них в достатке везде, и даже на суходольных сенокосах, где косари сбривают все до травинки, байбаки так отъедаются к осени, так жиреют, что с трудом протискиваются в собственные норы, а после полугодовой спячки не выглядят ни поджарыми, ни тощими. Никакого запаса на зиму сурки не делают.
Когда стоит разжиревший байбак столбиком на холмике, столько в его фигуре сходства с каким-то толстопузым настоятелем или монахом высокого сана, столько надменности и высокомерия, что не хватает только четок в лапках да толпы преклоненных перед ним в смирении пилигримов. И даже неловко становится за зверя, когда он свистнет погромче, не выдержав приближения человека, и юркнет в нору, дрыгнув задними ногами и позабыв о своей важности. Конечно, нет таких качеств в сурчиной натуре, а становится сурок столбиком, чтобы подальше видеть. Заметив что-то, посвистит соседям, чтобы тоже посмотрели и настороже были. А когда зверь одиночкой живет, не видя поблизости своих, не слыша их предупредительного свиста, он и сам не подает голоса.
Больше всего верит сурок собственным глазам. Свист — это лишь предупреждение. А там уже смотри каждый сам — прятаться всем, или только детей в нору загнать, или отбой дать. Он очень осторожен, и если чувствует близкую опасность, будет сидеть в норе хоть несколько дней. А лезть в нору к бодрствующему хозяину смелых не находится: обратно не вылезешь. Укладываясь спать на зиму, сурки ставят в норе такой земляной заслон, что ни вода, ни мороз, ни хищник сквозь него не пройдут. Даже при специальных раскопках не всегда удается определить, где забитый пробкой ход, а где нетронутый грунт.
Спит сурок сном могучим и непробудным, как заколдованный. К осени, когда еще теплы по-летнему и дни и ночи, сонливость одолевает его все больше. Чуть ли не на ходу засыпает байбак. Выходя из норы довольно поздно, когда от росы и следа не остается, он почти не пасется. Посмотришь в бинокль: из одной норы вылез до пояса раздобревший толстяк и словно заснул на солнышке, у другой — кто-то из взрослых и двое подростков растянулись на пригреве и тоже неподвижны, у третьей — рослый здоровяк стоит как степной каменный идол, вросший в землю, у четвертой — небольшой зверек что-то жует неторопливо, оглядываясь по сторонам и то и дело прекращая свое занятие, словно вспоминая, зачем он это делает.
Но когда уснут по-настоящему, ничем не разбудить, хоть режь. Полгода проводит сурчиная семья под землей в спячке, да и летом большую часть времени отсиживается там же. Главное, выходит, у этих зверей — сон, потом — еда и работа. Если не надо копать новые норы, незачем углублять главную, то почистить ее к зиме надо обязательно, гнездо в ней соорудить, просушить кое-что.
Несмотря на внешнюю неуклюжесть, сурок проворен и быстр, реакции у него мгновенны. В сурчиной колонии в Каменной степи несколько лет жил слепой зверь. От норы он никуда не отходил — корма хватало.
Из своих его никто не обижал. Бродячие собаки, забегавшие на залежь, охотились на молодняк, но опасались подкрадываться к взрослым, а что был тот одинокий слеп на оба глаза, они не знали. Его поведение ничем не отличалось от поведения зрячих. Но под шорох травы к этому слепцу можно было подойти так близко, что различались отдельные волоски его короткого меха, Сфотографировать его не удавалось никак. Услышав щелчок спуска, он рывком опережал движение затвора, и все снимки получались смазанными. Зрячего сурка снять оказалось проще, потому что такой больше доверяет своим глазам.
Байбаков много, даже очень много. Звери уже смело поселяются чуть ли не около дворов степных хуторов и деревень. А ведь в этих искони сурчиных местах лет двадцать-тридцать назад даже старожилы стали забывать, как по-здешнему называть этих животных. Ровные места были распаханы, а сурки не переносят распашки. Лишь изредка молодая семья оседала по весне на краю парового или озимого поля, но после первого же сезона исчезала. Неконтролируемый промысел тоже подрывал жизнеспособность поселений на уцелевших целинных участках, залежах, суходольных сенокосах. И на шестидесяти семи гектарах Хрипунской степи осталось тогда лишь несколько осевших сурчин с заплывшими следами нор. На склонах же сурки не селились, и никаких следов их пребывания в балках обнаружить не удалось.
С самолета хорошо видно, как плотно заселены возвратившимися байбаками балочные системы к западу от Дона. Глушь и безлюдье делают балки своеобразным заповедником, не требующим особой охраны, кроме простого егерского надзора. И здесь сам собой восстанавливается животный мир прежней степи. Сурки вернулись не одни, вслед за ними возвратилась степная утка огарь. Стали обычны ушастый еж и каменная куница. Конечно, сюда никогда сами не вернутся горбоносые антилопы — сайгаки, но жить тут они могут вполне.
Граница сплошных поселений сурков продвигается к северу со скоростью не менее пяти километров в год. Но сила экологического взрыва не будет нарастать беспредельно, ибо дальше лежат территории, которые осваивать зверям или трудно, или невозможно.
Маленькие реки не помеха расселяющимся на север суркам. Молодые звери уходят из родительских поселений ранней весной, когда на степных реках еще не утихло половодье и не иссякли потоки талой воды в балках. Где можно, перебегают вброд, только брызги летят. Широкие и глубокие потоки переплывают легко и быстро. Выйдя на берег, не останавливаются на первом подходящем месте, а продолжают движение. Одни оседают поближе, другие уходят за несколько километров, основывая дальние выселки; через несколько лет они становятся колониями, из которых снова будут уходить их потомки осваивать новые земли.
Охотоведы решили ускорить процесс восстановления ареала байбаков и, отловив зверей в самых плотных поселениях, доставили новоселов на Окско-Донскую равнину, выпустив их в тех местах, которые почти безнадежны для лесоразведения, где ни косить, ни сеять, ни скот пасти. Так возникла и укрепилась маленькая колония на коренном берегу Битюга. И по числу нор, по количеству выброшенного грунта можно судить, что суркам место понравилось, что живут там уже крепкие семьи с приплодом.
А вот колонию сурков, жившую на заповедных залежах Каменной степи, сохранить не удалось. Ее вымирание началось еще в те годы, когда в описанных выше местах не было ни одного сурка, и было воспринято как безвозвратная потеря в местной фауне. Сурки жили на двух ежегодно выкашиваемых участках площадью тридцать пять гектаров. Их насчитывалось полторы тысячи. Видимо, это число было пределом для равнинных поселений вида. С ростом лесных полос в Каменной степи прекрасные разнотравные залежи становились все более непригодными для байбаков. Все выше поднимались деревья, все выше поднимались и грунтовые воды, и в одну из весен верховодка остановилась чуть ли не в метре от поверхности земли — это на гребне водораздела между Хопром и Битюгом! Но все-таки колония сурков за несколько лет до своего исчезновения успела дать начало двум небольшим выселкам в ближайших балках: равнинные сурки перешли жить на сухие склоны, где им не грозит ни распашка земли, ни подтопление верховодкой.
Когда дорога от Дикого поля снова выводит на асфальт шоссе, впечатления от посещения всех его балок и балочек, яруг и бугров так сильны, что кажется: вот-вот с обочины взлетят огромные дрофы, а на холме засвистит сторожевой сурок.

0-988.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

Create an account or sign in to comment

You need to be a member in order to leave a comment

Create an account

Sign up for a new account in our community. It's easy!

Register a new account

Sign in

Already have an account? Sign in here.

Sign In Now

×
×
  • Create New...

Important Information

We have placed cookies on your device to help make this website better. You can adjust your cookie settings, otherwise we'll assume you're okay to continue. Terms of Use