Jump to content
Chanda

Сказочный мир

Recommended Posts

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ 
А ещё 1 апреля - Именины домового

Дмитрий Ромашевский
Сказка про домового, старушку и маленькую птичку

 Жил-был старичок домовой в одной московской квартире. Устроился он на антресолях, заполненных всяким хламом, что было ему удобно и очень нравилось, потому что  туда уже много лет никто не заглядывал.    Ещё в этой квартире жил молодой человек да его мать-старушка.
   Днём домовой дремал в своём пыльном углу под потолком, а ночью, или когда хозяев не было дома, спускался на пол и бродил по комнатам, разглядывая всякие фигурки за стёклами шкафов да перебирая книги, до которых он был большой охотник. Утащит, бывало, одну из них на свою лежанку и разглядывает картинки. Вы, конечно, знаете, что домовые хорошо видят в темноте.
    Ещё жила в этой квартире птичка с розовой грудкой и иногда пела в своей клетке, пощёлкивая маленьким клювом. 
  Вот так они и жили до тех пор, пока молодой человек не привёл в дом  женщину с золотыми волосами, сказав, что это - его жена. Была она  полная да статная, с тонкими губами, тёмными глазами и всё время улыбалась.
    Только птичка с тех пор петь перестала, сидит на своей жёрдочке, склонив головку, и молчит. Домовому новая хозяйка не понравилась. «Ишь, обманщица, - думает, глядя на неё сверху, - волосы-то крашеные, а на самом деле чёрные».
   Старушка-мать всё меньше стала хлопотать по дому, всё реже выходила она из своей комнатки, покормит птичку да и опять спрячется.
   Хозяин молодой погрузнел, вернётся домой с работы, скажет:
- Как вы, мамаша?
Она, было, хочет ему ответить, а он уж и ушёл и дверь из материной комнаты за собой прикрыл.
   «Неладно», - думает домовой. Стало ему грустно, кончилась его привычная уютная жизнь. А молодая стала уже к его углу подбираться, всё требует у мужа: сними то, сними это.
   Однажды ночью слышит он шорох в комнате старушки, глянул, а она узелок собирает, платочек на голову повязала и тихонько к двери идёт, да остановилась, открыла клетку и вынесла её на балкон. Птичка и выпорхнула.
   Ещё больше домовой заволновался. «Нет, - думает, - не останусь здесь» да и выскользнул вслед.
  Кто-то из соседей видел, как по двору прошла с палочкой и узелком его соседка,  а над нею кружилась  птичка, да следом мелькнула какая-то тень… Потом узнали, что мать молодого человека в доме больше не живёт, поговаривали, что уехала куда-то — то ли на дачу, то ли в другой город. Поговорили, поговорили да и забыли про неё.
   А на самом деле старушка  поселилась в заброшенном деревенском доме. Пока лето,  домовой натаскал к ней во двор поленьев да сухих веток из леса осенью печку топить, чтобы тепло было. Вот и первый снежок выпал. Прилетела на яблоню стая снегирей - все с розовыми грудками, щебечут, прыгают с ветки на ветку, стряхивают иней. То-то хорошо, то-то весело! Смотрит старушка из окна, улыбается. «Ничего, - думает домовой, - жить можно».
 

1393431609_1-23.jpg

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ 
И кроме всего этого, 1 апреля - Международный день птиц

 

Дерзкая птичка
Испанская сказка

Много-много лет тому назад жила на свете маленькая серая птичка. Она летала по рощам и по полям, прилетала в сады и пела под окошками свои песни. Всюду была она самой желанной гостьей, потому что голос у птички был звонкий, как колокольчик. Заслышав ее серебристое пение, люди открывали окна и говорили:
— Добрый день, сеньора птичка! — или: — Добрый вечер, дорогая певунья! — и бросали ей горсточку хлебных крошек.
Маленькая птичка летала повсюду, но ни разу еще не пришлось ей побывать в королевском саду. А птичке очень хотелось взглянуть на прекрасные цветы, которые там росли, и спеть свою песенку самому королю.
«Чем-то он угостит меня, — думала птичка, — уж наверное, он щедрей всех людей на свете!»
И вот она полетела ко дворцу короля. Но не успела долететь до ворот, как навстречу выбежали королевские слуги и закричали:
— Гоните эту дерзкую птичку! Как смеет она появляться в королевском саду в таком простом платье!
И прогнали маленькую серую птичку. Но птичка была настойчива. Она полетела к своим друзьям, села под окном у портного и громко защебетала:
— Сеньор портной, сшей мне камзол, в каком при дворе ходят.
И портной сшил птичке нарядный камзол из голубого атласа.
Тогда она полетела к мастеру, который лучше всех делал шляпы, села ему на плечо и засвистела:
— Сеньор шляпный мастер, сделай мне шляпу с пером и большими полями, как при дворе носят.
И вскоре все шляпа была готова.
А птичка полетела к сеньору башмачнику и попросила его стачать ей высокие башмачки с каблучком и серебряными шпорами.
Когда все было готово, серая птичка нарядилась в яркий камзол, надела на свою маленькую головку шляпу с пушистым пером, а на ноги башмачки со шпорами и стала не хуже райской птицы. Она прилетела в королевский сад, села на дерево перед королевским балконом и громко запела:

— Всех на свете лучше я, Даже лучше короля,
Короля,
Короля — Полюбуйтесь на меня!

Но его величество сеньор король в это время обедал и даже не обратил внимания на маленькую птичку. Как она ни пела, как ни старалась, он не слушал ее. Но птичка была настойчива. Она непременно хотела показаться королю в своем новом наряде. Она стала петь и высвистывать одно и то же, одно и то же и пела до тех пор, пока его величество король не рассердился.
— Вот дерзкая! — закричал наконец король и подбежал к окну.
Но, посмотрев на птичку, невольно залюбовался:
— Скажите пожалуйста, какая нарядная птичка! Она мне очень нравится.
У птички от гордости перехватило дыхание, а король продолжал:
— Такая красавица должна быть очень вкусной! Поймай те ее, зажарьте и подайте к ужину!
И не успела птичка взмахнуть своими маленькими крылышками, как ее поймали, ощипали и запекли в большом пироге. Королевский пирог был очень велик, а птичка была такая маленькая, что его величество даже не заметил ее и проглотил целиком.
У короля внутри оказалось очень темно — гораздо темнее, чем бывает даже в полночь. Это очень не понравилось птичке, и она принялась клевать короля. Она клевала его без передышки. Король застонал так громко, что поднял на ноги весь дворец. Звеня шпорами, сбежались придворные, а король все кричал и жаловался, что сегодняшний ужин пришелся ему не по нутру. Ученые лекари в колпаках и длинных мантиях принесли королю лечебное зелье. Король выпил его, вздохнул, открыл рот, и птичка вылетела на свободу! Как зарница мелькнула она в воздухе и упала в родник, протекавший за королевским садом. Умывшись, птичка отправилась к столяру, выкупалась там в клею, а потом полетела в гости ко всем птицам леса. Каждой она рассказывала о том, что с ней случилось, и просила каждую подарить ей одно только перышко. Птицы с радостью отдавали ей свои перья, и перья прилипали к птичке. Их было много, и все они были разные: красные, желтые, синие — одно ярче другого, и в своем новом пестром платье серая птичка стала еще нарядней, чем прежде. Она стала красива, как ваза с фруктами на званом обеде. Теперь она могла снова лететь в дворцовый сад.
Прилетев ко дворцу, она села на дереве перед королевским балконом и запела еще громче, чем прежде:

— Всех на свете лучше я, Даже лучше короля!..

— Поймайте эту дерзкую птичку! — закричал король в страшном гневе.
Придворные кинулись исполнять его приказание, но на этот раз птичка была осторожней — она закружилась в воздухе так быстро, что даже ветер не мог ее догнать. А потом поднялась высоко-высоко — до самого месяца — и уселась у него на кончике носа. Посмотрела оттуда на короля и звонко рассмеялась.
С тех пор ее не видали ни разу в королевском саду. Она вернулась к своим друзьям, сбросила пестрые перья и стала снова маленькой серой птичкой. И снова люди, заслышав ее серебристое пение, открывали окна и по-прежнему говорили:
— Добрый день, сеньора певунья!
И серая маленькая птичка пела для них во сто раз лучше, чем пела когда-то для короля.
 

1296066227_allday.ru_5.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ 
3 апреля - Водопол - День Водяного 

Водяной и крестьянин
Норвежская сказка

Коварен водяной, всё норовит человека под воду утащить. Потому после захода солнца будь на-стороже.
Иной раз прячется он в нежной белой кувшинке. Рука так и тянется сорвать прекрасный цветок... Но стоит лишь его коснуться — в миг провалишься в глубокий омут, и водяной схватит тебя мокрыми, скользкими лапами.
А то присядешь как-нибудь вечером один на берегу лесного озера... И поплывут воспоминания, одно за другим, — такие живые, тёплые, будто солнечные блики меж листьев кувшинок. Но берегись! Это водяной играет на струнах человеческой души. Волшебное озеро навевает воспоминания, а в глубине затаился водяной. Он знает, как легко поймать человека в сеть чудесных мерцающих отражений.
Водяной может превратиться во что угодно. Вот лежит он на берегу, обернувшись драгоценной сверкающей брошью; дотронешься — и ты в его власти. Ох уж хитёр, даже забытой в траве удочкой с леской и крючками прикинуться ему ничего не стоит.
Есть у водяного ещё одна уловка: обратиться в старую, наполовину вытянутую на берег лодку. Но он так часто к ней прибегал, что теперь уж мало кто на неё покупается. Однако случается и такое. Идёт мимо какой-нибудь простак, видит лодку и думает: — Что ещё за ветхое корыто! А воды-то в нём сколько... Ой, да тут и старое ведро осталось! — И давай вычерпывать водяного. Ну, а после садится в лодку - и вперёд!
Поначалу всё идёт хорошо: водяной любит поиграть со своей жертвой как кошка с мышкой. Как чудесно скользить среди кувшинок по неподвижной, будто зеркало, озёрной глади! Её и веслом-то грех замутить... Вон, вдалеке островок, поросший берёзками, виднеется — славно было бы к нему пристать!
Глядь — на середине озера старая лодка даёт течь. А потом и вовсе трескается пополам и тонет. Тогда водяной обвивается вокруг своей жертвы и тянет её на дно.
Бывает и так: водяной обращается в серую лошадь, ходит, пощипывая травку, по берегу и ждёт, чтобы кто-нибудь взобрался на него верхом, — тут он и прыгнет в воду вместе с седоком.
Как-то раз увидал такую серую лошадь один крестьянин. Её откормленные бока так и лоснились, потому мужик решил, что из неё выйдет отличная рабочая лошадка. Правда, сперва он долго макушку чесал — откуда бы этакой лошади здесь взяться? — но так ничего и не придумал, бросился домой за уздечкой. Спрятал узду хорошенько за пазуху — и назад. А лошадь бродит, как и прежде, склонив голову к траве.
 - Ну, жеребчик! Поди сюда, милый, поди! — стал приговаривать мужик.
Жеребчик и пошёл. А сам только и думает, как бы усадить мужичонку к себе на спину.
И вдруг мужик — хвать его за обе ноздри! Тут уж пошла другая пляска. Как ни прыгал, как ни брыкался водяной, уздечка сидела прочно. Хлопнул мужик коня ласково по лоснящемуся боку: Ну, теперь со мной пойдёшь, радость моя!
Отныне водяной был в его власти. Но жеребец так и не присмирел, ведь его заперли в душной, вонючей конюшне, его, привыкшего плескаться в прохладных лесных озёрах меж водяных лилий. А когда его выводили из стойла, было и того хуже: крестьянин вздумал пахать на новом жеребце свой надел. Делать нечего, водяной тянул плуг — только земля во все стороны летела: силищи-то в нём — как у двадцати лошадей.
 - Жеребец просто на вес золота! Работает как чёрт и не ест ничего — радовался мужик.
Но иногда пугал его пронзительный взгляд колдовских лошадиных глаз, зелёных, как глубокий омут. А после захода солнца серый конь впадал в такое неистовство, что никому в конюшне покоя не было. Он громко ржал, лягался и рыл землю копытом — аж пыль столбом стояла.
Мужик поначалу лишь посмеивался над этим, но день ото дня на душе у него становилось всё тяжелее. Вскоре он и вовсе сон потерял. Непонятная тревога обручем сдавливала грудь, а по телу пробегала дрожь. Ему всё время мерещились глубокие, тёмные воды да отражённые в них лучи солнца, и чудилось, что сам он медленно погружается в бездонную пучину.
В конце концов позвал мужик своего работника и сказал:
 - Ула, снимешь уздечку с серого жеребца, дам тебе десять далеров!
 - Отчего ж не снять! Тут работы-то всего на двенадцать шиллингов — ответил Ула.
Стоило парню снять уздечку, как конь кинулся напролом сквозь стену конюшни, так что брёвна, как пушинки, разлетелись.
А старая Ингер Баккен, что жила у озера, рассказывала потом, как серый жеребец одним махом перескочил через её огород.
 - Из ноздрей его валил дым, хвост стоял трубой — добавляла она. — А как он летел! Богом клянусь, кинулся прямиком в воду — брызги стеной поднялись!
 

1369925251_10894.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites
Posted (edited)

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ 
7 апреля - Всемирный день здоровья

Татьяна Слуцкая 
Гвоздь в ботинке

Приближается время, когда хочется говорить о здоровье. Типовой вопрос «Как жизнь?» постепенно теряет оттенок формальности и приобретает глобальный смысл: жить вообще или не жить?!
Заметили? Теперь, когда нас спрашивают о самочувствии, мы стремимся отвечать долго и в деталях. Мы приходим в гости, дарим модели кораблей, садимся за стол и три с половиной часа говорим про желудок, холестерин, и кукурузные рыльца. Причем все стали ужасно разборчивые: это им вредно, а это можно, но лучше ни в коем случае.
Недавно я пригласила одну пару на легкий ужин.
— Что это? — спросил он подозрительно.
— Печень в кисло-сладком соусе, а что?
— Ни-ни. — Она оттолкнула тарелку. — Нам нельзя этот орган под маринадом...
Потом он категорически отказался от кофе. Оказывается, он уже много лет считает, что кофе вреден. Она, наоборот, что полезен. Пока они спорили, вопрос отпал сам собой: я заварила чай.
Они говорят, что очень помогает женьшеневый корень в сочетании с облепиховым маслом. Они говорят, если обмазаться и пить, действует превосходно.
— Но нельзя злоупотреблять, — нахмурилась она.
— Конечно, — тут же согласился он. — Не больше двухсот граммов и с хорошей закуской...
Кстати, вы заметили, вокруг разговоры только об этом?
На работе — анализы, желчные пузыри и диеты.
На пляже — глазное дно и песочек в почках.
На собрании шепчутся .о верхнем давлении и как быть, чтобы нормализовать. И, главное, все научились лечиться самостоятельно. Все всё знают, им есть о чем поговорить. А если ты вне темы, то уже никому не интересен...
Помню, как я страдала, когда у меня не болело!
Все сидят под торшером и рассуждают о своих митральных клапанах, а ты прямо как белая ворона.
И вдруг — о счастье! — заболело то место, где кость впадает в пятку. Таким образом возник повод созвать друзей на свой пяточный сустав.
Это был незабываемый вечер! Говорили до вторых петухов, хотя курица оказалась жесткой. Я чувствовала себя именинницей, пока сослуживец со стороны мужа не взял слово:
— Серьезно, ей нужно к специалисту! А вдруг это... гм... бурсит? Возможно даже... гендобурсит? Конечно, не смертельно, хотя... — И он сделал траурные глаза.
В ту ночь я не сомкнула глаз. Нога побаливала. Перед рассветом я растолкала мужа:
— Запомни, только кремация!
Он сказал: «Подожди до завтра» — и в ту же секунду заснул.
Наутро я понеслась к врачу.
Эта ласточка в белом халате все поняла и, ни слова не говоря, отправила меня на анализы.
Наконец-то моя жизнь обрела смысл! Наконец я стала в очередь, как все люди, — на голодный желудок! И что характерно, симпатичная гипертоничка с межреберной невралгией говорила со мной, как с равной. Это она посоветовала компрессы из редьки, настоянной на спирте...
Чтобы сбегать за редькой, я обратилась к диабетику с внешностью Бетховена, который стоял сзади:
— Простите, вы никуда не уйдете?
Тот неопределенно кивнул.
— Никуда-никуда? — переспросила я громко. — Кровь из носу?
— Нет, из пальца, — объяснил мне Бетховен.
И вот настал миг, когда я вошла в святая святых. Мне хотелось запомнить все: пробирки и трубочки, эти белоснежные фасоны с хлястиками и без. Но когда они вцепились в мой палец, мне стало нехорошо.
— Как, без наркоза?! — крикнула я, теряя сознание. Впрочем, через полчаса меня привели в чувство.
Подходя к дому, я внимательно вслушивалась в себя: уколотый палец болел, а нога по-прежнему только побаливала. Зато в сумке лежало два кило лекарств пополам с редькой.
Редьку тер муж. Он же бегал за растворителем. Принес три бутылки портвейна и спросил:
— Этого хватит?
А я в то время сидела у телефона, приглашая всех на вечерний консилиум.
Программа намечалась обширная. На первое — оздоровительная гимнастика. На второе — диабетический стол с комплексом витаминов по алфавиту. Из напитков, естественно, «Ессентуки» и отвар из крапивы. Кроме того, все желающие могут натереться редькой на портвейне, мне ничего не жалко! Оставался десерт... Да, на десерт я решила подать что-нибудь интеллектуальное. Например, чтение вслух лекарственных аннотаций. Мне даже захотелось кое-что выучить наизусть, чтобы им спеть под гитару.
Для пробы проглотила по семь таблеток из каждой коробочки. И принялась репетировать перед зеркалом.
Наиболее выразительно вечером звучал куплет о побочных действиях того, что я только что проглотила, включая возможное головокружение, глухоту, нарушение зрения, а также общее психическое расстройство... Причем гости это заметили сразу. И первой — моя ближайшая подруга, которая пришла со своей мерцательной аритмией.
— Ты еще жива, ненормальная?! — поинтересовалась она. Но я не расслышала: отказал слух.
— Здоровье, значит, у тебя железное! — прокричала подруга. — Можешь гвозди есть!
Именно эта фраза натолкнула мужа на мысль: он вдруг исчез, затем вернулся, потрясая моим ботинком с правой ноги.
— Это же гвоздь! — воскликнул он радостно.
Действительно, внутри торчал тот самый гвоздь, от которого у меня и побаливало.
Но гвоздя я уже не увидела: что-то случилось с глазами. Таким образом, мне не осталось ничего другого, как лечь на пол и прошептать жизнерадостно:
– Эй, кто-нибудь… Дайте гитару! 

Edited by Chanda

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ 
 8 апреля - Международный день цыган

Как цыгане парня с девушкой чуть заживо не похоронили

Цыганская сказка

 

Сговаривал один парень девушку, да только отец ее не хотел, чтобы дочь выходила замуж за таборного цыгана.
– Даже и разговаривать с ним не смей, – приказал он дочери, – мы живем богато, оседло, а он – бедняк, бродяга таборный. Не пара он тебе.
Однако сильно любили молодые друг друга и не хотели расставаться.
Как-то раз собрался отец цыганки в город на ярмарку коней менять, а дочери наказал:
– Уезжаю я сегодня с матерью, а ты оставайся дома, смотри за скотом, за хозяйством.
Уехали родители. А молодым только этого и надо. Пришел парень домой к девушке, сидят они друг перед другом, слова ласковые говорят. Поставила девушка самовар, стали чай пить. Вдруг под вечер отец возвращается. Знать неудача какая-то у него вышла: то ли на базаре что-то случилось, то ли по дороге на ярмарку. Короче говоря, возвратились отец с матерью до срока. Как увидала девушка родителей в окно, побледнела хуже смерти:
– Ну теперь я пропала. Убьет отец меня и тебя не пожалеет. Куда же я тебя, милый мой, дену?
Стала она по сторонам глазами шарить, видит: сундук стоит, в котором родители ее приданое хранили. Открыла она крышку сундука и кричит парню:
– Полезай скорее, пока отец с матерью в дом не вошли!
Залез парень в сундук. Накрыла она сундук крышкой и ходит по дому сама не своя. Заходит отец.
– Отчего вы так рано вернулись? – спрашивает девушка.
– Да вот так и так, так и так…
А парень-то все в сундуке лежит, а у девушки из головы не выходит, как парня этого оттуда вытащить и домой отправить? Ну, короче сказать, пошла цыганка самовар ставить, чтобы отца с матерью чаем напоить, и до того разволновалась, что упала без чувств.
И что же, милые мои, делают эти цыгане? Как увидали отец с матерью, что дочь их упала, так в один голос заголосили:
– Ай, ай! Померла наша доченька! Померла наша милая!
Шум пошел по всей округе. Стали готовить похороны.
Одели, обули цыганку, как полагается, отпели душу ее, положили гроб на телегу и собрались на кладбище ехать.
Тут мать и говорит:
– Раз уж она померла, так пусть же и богатство ее вслед за ней в могилу отправляется. Все равно она у нас единственная дочь, так что незачем нам приданое это копить.
Взяли цыгане сундук и рядом с гробом поставили.
А парень-то бедный лежит в сундуке и все слышит, а как выйти ему оттуда – не знает.
Приехали цыгане на кладбище, опустили сундук в могилу, а сверху гроб поставили, засыпали могилу землей и отправились поминать покойницу.
Разные встречались цыгане на свете. Попадались и такие ребята, что не гнушались даже могилы раскапывать, чтоб покойника обобрать. Ведь, бывало, хоронили и в золоте и в драгоценностях. Все видели, как девушку в гроб клали, и кое-кто заметил, что на ней было много золотых украшений. А тут еще и сундук с приданым.
Короче говоря, собрались двое цыган на воровское дело. Лишь только ночь настала, пришли они на кладбище и стали свежую могилу разрывать. Вытащили сундук и гроб девушки.
– Давай сначала сундук откроем, – говорит один цыган другому.
Сломали они замок на сундуке да только крышку откинули, как оттуда парень вылезает.
– Ну, ребята, спасибо вам. Вы, – говорит, – меня от верной смерти спасли.
Как увидели цыгане такое, так чуть от страха не попадали и припустились бежать кто куда, только их и видели.
Сел парень рядом с гробом, загрустил:
– Эх, милая, не дал мне бог тебя живую поцеловать, поцелую хоть мертвую.
Открыл он гроб, поцеловал девушку. Что такое? А она-то теплая. Даже ее дыхание губы чувствуют. Прислонился парень к груди ее, слышит: сердце бьется. Удивился парень. Сел рядышком.
Проходит немного времени – приходит в себя молодая цыганка. Села, открыла глаза и понять ничего не может:
– Где я? Что случилось? Куда ты меня привел? Что это такое вокруг?
Рассказал ей парень все, как было, а потом и говорит:
– Ну раз нам выпала судьба обоим сразу помереть, значит, судьба нам вместе и жить.
Собрали они приданое из сундука, завязали в узел и пошли.
– Идем ко мне в табор, – предложил парень.
– Да нет, не могу я сейчас, должна я отцу и матери на глаза показаться, успокоить их.
– Да и мне тоже надо с родителями встретиться, наверное, и они меня ищут?!
Разошлись они в разные стороны. Приходит парень в свою палатку, а родители ему и говорят:
– Где ты был, сынок? Пока тебя не было, схоронили твою невесту.
Засмеялся парень:
– Что ты, мама, как схоронили? Только сейчас мы с ней расстались. Она домой пошла.
– Да что ты болтаешь, ведь мы только что с поминок вернулись.
– Не верите – пойдемте.
Пришли цыгане к дому девушки, а там родители ее домой не пускают.
– Папа, открой дверь, открой! – стучится она в окно. – Это я, дочь твоя пришла!
– Да что ты, милая, иди, где была, я же тебя похоронил. Мать твоя от горя больная лежит. Иди себе с богом на свое место. И что это нечистая сила к тебе привязалась?
Короче говоря, не пускают родители дочь, думают, что это чудится им покойница, вот и боятся дверь открыть. Мать парня подходит к девушке и спрашивает:
– Доченька, что они тебя не пускают?
– Да вот испугались и не пускают, – заплакала девушка.
– Ну подожди, я тебе помогу. Стала мать парня стучаться в избу:
– И что же вы это, злодеи такие, родную дочь в дом не пускаете? Что ж вы хотите, чтобы она на дворе замерзла?
Все равно не поверили отец с матерью, и, только когда произнесла цыганка клятву, побожилась по-цыгански, открыли родители дверь дома.
Стали цыгане судить да рядить, что произошло, почему да как. Рассказал парень, как дело было, а потом вышел вперед и сказал родителям девушки:
– Ну что ж, не сумел я раньше взять вашей дочери, а теперь, как бы там ни было, придется вам отдать ее за меня замуж.
Так и получилось. Повенчали их. Вышла она за него замуж. А когда родился у них ребенок, то дали ему имя по тому дню, когда их вместе похоронили.

40245747_1235650995_plastov21_by_ma_zaika.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРОШЕДШЕМУ ПРАЗДНИКУ 
12 апреля - Всемирный день авиации и космонавтики

Илия Джерекаров.
Необъявленная встреча

  Звездолет стартовал давно. Его  окружали  непроглядные  туманности, "черные дыры" раскрывали  навстречу  свои  объятия,  светлые  звездные скопления  подмигивали   таинственными   огнями.   Утомленный   металл потемнел,  его  поверхность  стала  шершавой  от  ударов  бесчисленных метеорных частиц. И казалось, что ничто не  изменит  курс  корабля,  - казалось до того самого  момента,  когда  взрыв  горючего  хотя  и  не уничтожил его, но сделал беспомощной игрушкой гравитационных полей.
   Из всего  многочисленного  экипажа  остался  в  живых  один.  Врач. Человек, который не был  в  состоянии  устранить  последствия  тяжелой аварии, не мог определить курс по немногочисленным уцелевшим приборам. В бесконечные часы одиночества ему оставалось  заниматься  физическими упражнениями, вести  дневник,  присматривать  за  растениями,  которые поддерживали жалкий запас кислорода...
   А потом наступил день.
   Звезда была еще далеко, но чувствительная антенна  уловила  впереди что-то необычное. Радиосигналы. Возможно,  музыку,  возможно,  певучую речь. Врач не знал точно. Он лишь уловил разницу между извечным  шумом космоса и этими звуками. Они его опьянили, сердце затрепетало.
   Но  звездолет  был  неуправляем.  На  борту  имелась   единственная вспомогательная  ракета,  с  помощью  которой  можно  притормозить   и приблизиться к желанной планете. Возможно, войти в  атмосферу.  Но  не приземлиться. Все  посадочные  капсулы  уничтожил  злосчастный  взрыв. Выход оставался один. Войти в атмосферу, а потом катапультироваться  и приземляться в скафандре на парашюте.
   Врач  не  колебался  ни  мгновения.  Занялся  подготовкой   ракеты. Вычислил, насколько мог точно, местоположение планеты и  время,  когда необходимо покинуть звездолет. Он надеялся осуществить одну  из  задач экспедиции: передать послание другой цивилизации, инопланетным братьям по разуму.
   Он занес в дневник последнюю запись,  забрался  во  вспомогательную ракету,  включил  двигатели.  На  него   обрушилась   перегрузка.   Он усмехнулся. Перегрузка поможет адаптироваться к силе тяжести.  Времени вполне достаточно.
   Наконец впереди появился быстро растущий диск. Из-за торможения вес врача удвоился, но он не замечал этого. Он  готовил  длинное  послание неизвестной цивилизации.  Тщательно  запаковал  изображения  различных предметов с подписями, точную карту Галактики  с  координатами  Земли. Даже если он  сам  погибнет,  послание  достигнет  цели.  Он  выполнил последнюю коррекцию, и ракета врезалась в атмосферу...
   Он нажал кнопку, и его кресло катапультировалось. На  мгновение  он потерял сознание, а когда оно вернулось, внизу простирались бескрайние желтые пески, а небо над головой загораживал алый купол парашюта.
   Он слегка ушибся при приземлении. Встал  и  огляделся.  Рассмеялся. Местное солнце давно поднялось над горизонтом,  но  его  лучи  еще  не грели.  На  горизонте  четко  вырисовывалась  высокая  горная  цепь  с заснеженными вершинами.
   - Как в Сахаре, - вслух подумал врач.
   Он определил направление по компасу и размеренно зашагал. Ему  было легко. Тяжесть в ракете была вдвое больше,  чем  здесь.  Ему  хотелось бежать, но он умышленно сдерживал  шаг.  Он  знал,  что  скоро  придет адаптация, а потом утомление. Кислорода у него было на пять  суток,  а продуктов - и того меньше.
   Шел уже пятый день,  когда  начали  появляться  предвестники  леса. Тощий кустарник и жухлая трава,  пустившие  длинные  корни  глубоко  в пересохшую  почву.  Потом  он  увидел  вдали   зеленую   линию   леса. Остановился передохнуть, съел последнюю порцию пищи. Скоро кончится  и кислород. Если он не успеет добраться до населенного пункта,  придется снять скафандр. Тогда он получит отсрочку на несколько часов или, быть может, дней. И если даже тогда не  успеет,  ОНИ  все  равно  обнаружат послание и рано или поздно полетят на далекую Землю. И расскажут людям о его смерти...
   Чем меньше оставалось до леса, тем гуще становились кусты. Время от времени там шуршали невидимые звери.  Низко  над  головой  закружилась огромная птица. Врач посмотрел  на  нее  и  погрозил  кулаком.  Птица, недовольно махая крыльями, исчезла в вышине.
   Кислород  кончился  в  сотне  метров  от  леса.  Освободившись   от скафандра, врач усмехнулся. Нет больше смысла беречь силы. Неизвестно, сколько времени потребуется этой планете,  чтобы  убить  его.  Поэтому быстро вперед. Он заранее предвидел это,  на  нем  был  только  легкий спортивный костюм, в руках - послание  и  оружие.  Воздух  пропитывали неизвестные ароматы.
   Вскоре он вышел к реке.  Быстрая  вода  текла  плавно.  Врач  видел песчаное дно и стайки мелкой рыбешки. Он задумался. Можно связать  два упавших дерева и  сделать  плот.  Река  выведет  его  к  какому-нибудь жилью.
   Он был весь потный, устал от удушливой жары. Разделся, положил часы и оружие на одежду, влез в прохладную воду, окунулся  по  горло.  Вода приятно холодила, хотелось поплавать, но для этого не было сил,
   Он выпрямился, вытер глаза  ладонью  и  обернулся.  Из-за  деревьев неслышно подкрадывался длинный зверь неизвестного  вида.  Внезапно  он оскалил зубы и кинулся.
   Врач  бросился  в  глубину,  поплыл  к   другому   берегу.   Хищник преследовал его в реке. Слышались его тяжелое дыхание. Врач напряг все силы и по низкому откосу резво выбрался на берег. Не оборачиваясь,  он бежал, бежал без цели и направления. Кусты раздирали кожу,  в  подошвы впивались колючки, но он ничего не чувствовал. Лишь когда  шум  погони затих, он прервал свой безумный бег, почувствовал острую боль  и  упал на траву. Он понял, что заблудился. Не знал, где он, в  какой  стороне река. От усталости и обострившегося чувства голода его стало  знобить. Или это уже действуют местные вирусы? Он вслушался в себя и, хотя  был врачом, не мог понять, вызвано ли его  состояние  нервным  напряжением или неведомой болезнью.
   Он расслабился,  стараясь  дышать  ровно  и  глубоко.  Еще  не  все потеряно. Главное - найти реку: рано или поздно течение принесет его к цели. Вряд ли это близко. Он ведь  прошел  уже  много  километров,  не заметив  следов  цивилизованных  существ.  Существ,  которые  в  своем развитии дошли до радио. Ведь он своими ушами слышал их передачи.
   Единственным надежным ориентиром были  вершины  гор.  Он  нашел  их взглядом и снова пустился в путь. Стайки разноцветных насекомых вились вокруг него, привлеченные  запахом  крови.  Вскоре  его  снова  начало знобить.  Язык  распух,  во  рту  было  сухо.  Царапины   вздулись   и воспалились. Острая боль пронизывали мышцы при каждом шаге.
   Он уже не размышлял, лишь инстинкт упорно заставлял  его  двигаться дальше. Он не слышал и не видел, что кто-то подстерегает его в кустах, но чувство опасности заставило его побежать. Он уже  ощущал  на  своей спине дыхание зверя.  Внезапно  почва  ушла  из-под  его  ног:  кто-то подхватил его и куда-то понес.
   От зубов хищника его спас молодой  альпинист  Тэн.  Он  заметил  из лагеря необычное животное и зверя, который его настигал. Порыв жалости заставил Тэна выключить  защитное  силовое  поле  и  выхватить  жертву из-под носа разъяренного хищника. Тэн не боялся. Он хорошо  знал  силу своей могучей трехпалой руки. Немногие хищники  осмеливались  нападать на его соплеменников. Этот тоже отступил с недовольным  рычанием.  Тэн вернулся в лагерь и снова включил защитное поле. Из палатки показалась голова Алитера, руководителя группы.
   -  Зачем  ты  поймал  животное,  Тэн?  Если  узнают,   могут   быть неприятности.
   - Животное умирает, Алитер. Кроме того, его преследовал  хищник.  Я не мог поступить иначе.
   - Но ты прогнал хищника, так отпусти же его!  Возможно,  оно  и  не умрет.
   Их разговор привлек  внимание  других.  Добродушный  гигант  Кордол вышел из-за большого дерева и остановился возле врача.
   - Вы разве не понимаете, что оно умирает от  жажды!  Тэн,  дай  ему попить. Оно бегало по кустам и сильно поранилось. У него очень  тонкая кожа. Я никогда не видел  животных  с  такой  нежной  белой  кожей.  И посмотрите, какое у него своеобразное туловище. Я никогда не слышал  о таких.
   Единственная  девушка  в  группе.  Катан,  внезапно   появилась   с заспанным видом:
   - Откуда оно взялось? Почему мне не сказали? Кордол, дай аппарат, я сделаю снимки. У моего отца есть атлас всех животных, но  таких  я  ни разу не видела, таких не бывает.
   Кордол засмеялся.
   - Раз нет в атласе, значит, не бывает. Блестящая логика!
   Катан обиделась.
   - Раз говорю, значит, действительно не  бывает!  Нужно  сообщить  в управление заповедника.
   На этот раз засмеялся Алитер.
   - И создать себе массу неприятностей за нарушение правил  поведения в заповеднике.
   В это время Тэн наполнил водой  небольшой  сосуд  и  склонился  над врачом. Ему было неприятно, что животное умирает. Ему хотелось  с  ним поиграть. Он начал аккуратно вливать воду в его  пасть.  Внезапно  оно протянуло растопыренную конечность и, плотно  прижав  сосуд  к  губам, жадно выпило содержимое. Тэн был поражен.
   - Видели? Оно умеет пить из сосуда. - Он  стал  рассматривать  руку врача. - А кожа на его передней конечности такая нежная, что лапа едва ли служила для передвижения.
   Кордола охватил восторг.
   - Остается  добавить,  что  оно  умеет  говорить,  и  первоклассная сенсация готова. Я лично думаю, что оно живет в основном в  воде.  Или ты полагаешь, что кожа на задних конечностях грубее?
   Катан рассердилась:
   - К чему эти бессмыслицы? Умеет пить, живет в воде...  Говорю  вам, нужно сообщить в управление!
   Врач открыл глаза. Его окружали странные существа. На их  громадных головах с сильно выпуклыми лбами располагались в два ряда  зеленоватые наросты. Их тела прикрывала легкая тонкая материя. Одно из них было  в широкополой шляпе и что-то говорило. Говорило!
   - У него самая  выразительная  морда,  какую  я  когда-либо  видел. Посмотрите в его глаза. Мне кажется, оно хочет что-то сказать.
   Алитер недовольно проворчал:
   - Зря ты связался с ним, Тэн. Из какой-то мелочи делаешь  трагедию. Стоит ли терять форму по пустякам?..
   Тэн не ответил. Он отошел и взял  камеру.  Он  снимал  старательно. Вблизи, издали... Он стремился зафиксировать  на  пленке  все  детали, особенно лицо, выражение которого его смущало.
   Врач снова открыл глаза. Как можно было не  оставить  при  себе  ни одного земного предмета! Они бы поняли,  попытались  его  спасти.  Все равно. Цель вопреки  всему  достигнута.  Рано  или  поздно  кто-нибудь обнаружит послание у  реки.  Найдут  и  оружие.  А  когда  разберутся, вспомнят и о нем. Глупо. Умереть, не сделав последний шаг.
   Существо, которое отошло, снова вернулось и потрогало его трехпалой рукой. Какая массивная рука, и вся покрыта сотнями роговых  пластинок, как кожа ящера. Любопытно. Все три пальца  взаимно  перпендикулярны...
   Катан настаивала:
   - В  информаторе  нет  данных  о  таких  существах.  Вероятно,  это какой-нибудь новый вид. Думаю, у нас не будет неприятностей,  если  мы сообщим о нем. Скорее  наоборот.  Если  мы  первые  его  открыли,  нас покажут всей планете.
   Алитер нехотя повернулся к ней:
   - Я понимаю твое желание увидеть себя в вечерней программе,  но  не могу согласиться. Ведь это  взрослый  экземпляр.  Естественно,  он  не может быть единственным. Будь это случайный мутант, он  не  прожил  бы долго. Следовательно, руководство заповедника отлично  знает  о  таких существах,   Поскольку   они,   очевидно,    чрезвычайная    редкость, неприятности будут еще больше. Нас обвинят, что мы гнались  за  ним  и поймали и что оно именно от этого и погибло. Наша задача  -  покорение вершины. То, что ты предлагаешь,  не  только  выходит  за  круг  наших обязанностей, но и запрещено правилами заповедника.
   Тэн увидел, как Катан обиделась,  и  спросил  неожиданно  для  себя самого:
   - А что, если это представитель другой цивилизации?
   - Ха-ха-ха! А где же звездолет, скафандр, посадочная  ракета?  Тэн, напиши рассказ! Утрешь нос самым крупным фантастам.
   Гипотеза казалась нелепой и самому  Тэну,  но  отступать  было  уже неудобно.
   - А что  тут  такого?  Это  же  самая  актуальная  проблема  нашего времени. Пишем, говорим, показываем, строим предположения,  как  могут выглядеть  представители  других   цивилизаций.   Многие   организации занимаются этими вопросами...
   Врач не мог понять, что их  развеселило.  Сквозь  крону  дерева  он видел глубокую синеву. Даже сквозь громкий  смех  слышалось  щебетание птиц. Все пронизывали незнакомые ароматы. Возможно,  это  они  кружили ему голову. Тут хорошо, как на Земле. Он немного полежит, соберется  с силами  и  встанет.  Эти  существа  помогут  ему.  Солнце  светит,  но почему-то   становится   все   холоднее.   Замолчали.   Жестикулируют, раскрывают рты. Делают все, чтобы его  не  тревожить?  Оберегают  его. Братья по разуму...
   Он начал проваливаться куда-то глубоко, глубоко, и никого не  было, чтобы его удержать.
   Алитер первый потрогал застывшее тело врача.
   - Умер.
   Он посмотрел на свои часы и встал.
   - Мы опаздываем. Через пятнадцать  минут  нужно  собрать  лагерь  и трогаться. Товарищи из базового лагеря уже беспокоятся.
   Все засуетились. Когда последний пакет был поставлен  на  гравилет, Тэн в последний раз посмотрел на врача. Тело белело  под  деревом.  Он двинулся  было  туда,  но  тут  же  решительно  отвернулся  и  влез  в прозрачную гондолу. Все равно, что это за существо. Приближается  день выбора профессии. Сейчас он уже знал, какой она будет.  Он  полетит  в холодную бесконечность Галактики. Полетит  и  найдет  их,  братьев  по разуму. Он твердо верил в это. Разумная жизнь есть во вселенной! И еще будут встречи, торжественные и радостные.

fje.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ 
13 апреля - День рождения рок-н-ролла

Торвиир 

 В один солнечный зимний день, когда дворникам было чуть-чуть меньше влом работать, чем обычно, из разных концов города двинулись друг другу навстречу два хайратых создания.
 Одного звали Игорь, хотя все знали его как Гор, а если дело доходило до словесного изврата - то и вовсе Горчег. Ему было совсем наплевать на снег, поэтому он серфил город в виде шестиконечной звезды.
 Немножко непонятно, но я попытаюсь объяснить.
 Он проходил такими маршрутами, чтобы, в конце концов, следы образовали шестиконечную звезду. Вот так.
 А погода была совсем обычной. Ни ветра, ни пурги.
 Ни прочих атрибутов, только снега было много.
 Почти по колено.
 Нет, ну, конечно же, я вру.
 Чуть меньше.
 Где-то по щиколотку.
 Хайр у Гора был стянут резинкой глубоко фиолетового цвета. Это совсем неважная деталь, и, все же, факт остается фактом.
 Он был барабанщиком.
 Да и сейчас, я думаю, находясь в добром здравии, им остается.
 Совершенно несогласный с тем, что барабанщики полные тормоза и всякие прочие обидные слова, он носил с собой всегда "палочку-о-шести-дырочках".
 Такой вот был мультиклассовый музыкальный персонаж.
 и дудел на ней всякие разные разности.
 Второго героя звали Локи. Его настоящее имя все давно забыли, даже если оно и было.
 Но оно по этому поводу не парилось.
 Совсем-совсем.
 Оно частенько вытягивало вперед левую руку, бормотало себе что-то под нос, а потом выкрикивало "Нет, я бы сказал, что он был ГЕНИЙ!"
 Да, пугал мирный народ, в общем
 Ходил он быстро и невидимо, не оставляя особых следов на снегу, ибо эльф.
 И не отбрасывал тень. Ибо темное.
 Зато за спиной у него всегда был верный друг - Martinez.
 И он играл.
 О, как он играл!
 Просто божественно (что неудивительно, правда?).
 Он играл в кофейнях.
 Люди ему хлопали, давали денег на чай и кофе.
 Начайикофейные деньги шли на пленку, к его фотоаппарату.
 По чести сказать, он фотографировал незаметно всех людей в кофейне.
 Он крал их души.
 Но людям было наплевать.
 Им и так было неплохо.
 Потому что...
 Потому что люди.
 Все равно не умеют достойно и правильно с ними обращаться.
 Оффтоп: блин, похоже, если я буду рассказывать такие сказки - второе поколение Торвииров и Торвиирок будет такое же ненормальное, как и их предок.
 Гор, завершив свою "звездочку", воткнулся, что рядом есть кофейня. И что холодно, и хочется кофе.
 Кофейня звалась "Ржавый гвоздь".
 И он зашел, и сказал: "Маленький двойной. Нет, тройной...".
 А официантка понимающе на него посмотрела и сказала: "Да ладно, не стесняйтесь. Шестерной, в самый раз. Я вас понимаю".
 Вот.
 И она потом принесла ему кофе.
 И ложка в нем стояла.
 Оффтоп: самый напряженный момент в сказке.
 Ложка стояла в кофе и смотрела на Гора с видом: "И какого я тут стою?"
 Тогда Гор достал палочку-о-шести-дырочках и заиграл.
 И ложка начала загадочно извиваться.
 Будто она не ложка, а настоящая всамделишная змея.
 И тут скрыпнула дверца и вошел Локи.
 И Локи вошел неудачно. Он ударил Martinez о косяк двери.
 "Больно" - подумал Локи. "Мне больно".
 И чтобы ему было чуть менее больно, чем ему бывает в таких случаях, он укусил себя за костяшки пальцев.
 И ему стало легче.
 Потом он заметил Гора.
 - "Привет!" - ...невнятное бормотание... "я бы сказал, что он был ГЕНИЙ!"
 - "Гор." - ответил Гор.
 Локи красивым жестом скидывает свой плащ и садится рядом с Гором. Заговорщицки добавляет: "Кофе?"
 - Кофе, - подтверждает Гор.
 И они выпивают кофе.
 А потом еще немножко, но уже с корицей.
 Вот. А Локи расчехляется и начинает наигрывать рок-н-ролл.
 И все шесть ложек, что были в чашках, начинают отплясывать зажигательный твист.
 Локи подумал, и сказал: "Ништяк!".
 И вытащил фотоаппарат.
 "Улыбочку!" - фотоаппаратом - щелк! - и поймалась душа Гора.
 - Спасибо за кофе! Фотографии по ястребиной почте. Удачного дня.
 И он выдал сумасшедший рифф.
 И ложки повернулись к нему и прозвенели: "Да, детка, ты крут!"
 И они уже собрались уйти все вслед за ним, собрав вещи, и деньги, но тут Гор взял флейту (а ее никто не фотографировал) и заиграл кельтику.
 И, так случилось, что у флейты была очень интересная душа. И три ложки остались с Гором.
 А три ложки ушли с Локи. Бесшумно и невидимо ступать по городу.
 И иногда они встречаются на этом самом месте, в этот самый день, при той же безветренной погоде, и пытается каждый переманить на свою сторону оставшиеся ложки.
 И ложки, уставшие от рок-н-ролла, незаметно меняются с ложками, наевшимися кельтики местами.
 И всем в кайф.
 И это еще не конец.
 Я знаю Локи.
 И вы спросите меня, наверно, а что это за человек...
 И я вам отвечу: "Че-ло-век. Нет, я бы сказал, что он ГЕНИЙ!"
 А у меня есть вопрос к вам - "А вы знаете Гора?". Можете не отвечать. Я его не знаю. И могу вам даже поверить, что вы тоже.

 Конец 

1236610776_ca___iyouko_by_virus_ac74.jpeg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ 
На 21 апреля в этом году приходится Католическая Пасха 

Ганс Христиан Андерсен

Райский сад
 
Жил-был принц; ни у кого не было столько хороших книг, как у него; он мог прочесть в них обо всем на свете, обо всех странах и народах, и все было изображено в них на чудесных картинках. Об одном только не было сказано ни слова: о том, где находится Райский сад, а вот это-то как раз больше всего и интересовало принца.
Когда он был еще ребенком и только что принимался за азбуку, бабушка рассказывала ему, что каждый цветок в Райском саду — сладкое пирожное, а тычинки налиты тончайшим вином; в одних цветах лежит история, в других — география или таблица умножения; стоило съесть такой цветок-пирожное — и урок выучивался сам собой. Чем больше, значит, кто-нибудь ел пирожных, тем больше узнавал из истории, географии и арифметики!
В то время принц еще верил всем таким рассказам, но по мере того как подрастал, учился и делался умнее, стал понимать, что в Райском саду должны быть совсем другие прелести.
— Ах, зачем Ева послушалась змия! Зачем Адам вкусил запретного плода! Будь на их месте я, никогда бы этого не случилось, никогда бы грех не проник в мир!
Так говорил он не раз и повторял то же самое теперь, когда ему было уже семнадцать лет; Райский сад заполнял все его мысли.
Раз пошел он в лес один-одинешенек, — он очень любил гулять один. Дело было к вечеру; набежали облака, и полил такой дождь, точно небо было одною сплошною плотиной, которую вдруг прорвало и из которой зараз хлынула вся вода; настала такая тьма, какая бывает разве только ночью на дне самого глубокого колодца. Принц то скользил по мокрой траве, то спотыкался о голые камни, торчавшие из скалистой почвы; вода лила с него ручьями; на нем не оставалось сухой нитки. То и дело приходилось ему перебираться через огромные глыбы, обросшие мхом, из которого сочилась вода. Он уже чуть не падал от усталости, как вдруг услыхал какой-то странный свист и увидел перед собой большую освещенную пещеру. Посреди пещеры был разведен огонь, над которым можно было изжарить целого оленя, да так оно и было: на вертеле, укрепленном между двумя срубленными соснами, жарился огромный олень с большими ветвистыми рогами. У костра сидела пожилая женщина, такая крепкая и высокая, словно это был переодетый мужчина, и подбрасывала в огонь одно полено за другим.
— Войди, — сказала она. — Сядь у огня и обсушись.
— Здесь ужасный сквозняк, — сказал принц, подсев к костру.
— Ужо, как вернутся мои сыновья, еще хуже будет! — отвечала женщина, — Ты ведь в пещере ветров; мои четверо сыновей — ветры. Понимаешь?
— А где твои сыновья?
— На глупые вопросы не легко отвечать! — сказала женщина. — Мои сыновья не на помочах ходят! Играют, верно, в лапту облаками, там, в большой зале!
И она указала пальцем на небо.
— Вот как! — сказал принц. — Вы выражаетесь несколько резко, не так, как женщины нашего круга, к которым я привык.
— Да тем, верно, и делать-то больше нечего! А мне приходится быть резкой и суровой, если хочу держать в повиновении моих сыновей! А я держу их в руках, даром что они у меня упрямые головы! Видишь вон те четыре мешка, что висят на стене? Сыновья мои боятся их так же, как ты, бывало, боялся пучка розог, заткнутого за зеркало! Я гну их в три погибели и сажаю в мешок без всяких церемоний! Они и сидят там, пока я не смилуюсь! Но вот один уж пожаловал!
Это был Северный ветер. Он внес с собой в пещеру леденящий холод, поднялась метель, и по земле запрыгал град. Одет он был в медвежьи штаны и куртку; на уши спускалась шапка из тюленьей шкуры; на бороде висели ледяные сосульки, а с воротника куртки скатывались градины.
— Не подходите сразу к огню! — сказал принц. — Вы отморозите себе лицо и руки!
— Отморожу! — сказал Северный ветер и громко захохотал. — Отморожу! Да лучше мороза, по мне, нет ничего на свете! А ты что за кислятина? Как ты попал я пещеру ветров?
— Он мой гость! — сказала старуха, — А если тебе этого объяснения мало, можешь отправляться в мешок! Понимаешь?
Угроза подействовала, и Северный ветер рассказал, откуда он явился и где пробыл почти целый месяц.
— Я прямо с Ледовитого океана! — сказал он. — Был на Медвежьем острове, охотился на моржей с русскими промышленниками. Я сидел и спал на руле, когда они отплывали с Нордкапа; просыпаясь время от времени, я видел, как под ногами у меня шныряли буревестники. Презабавная птица! Ударит раз крыльями, а потом распластает их, да так и держится на них в воздухе долго-долго!..
— Нельзя ли покороче! — сказала мать. — Ты, значит, был на Медвежьем острове, что же дальше?
— Да, был. Там чудесно! Вот так пол для пляски! Ровный, гладкий, как тарелка! Повсюду рыхлый снег пополам со мхом, острые камни да остовы моржей и белых медведей, покрытые зеленой плесенью, — ну, словно кости великанов! Солнце, право, туда никогда, кажется, и не заглядывало. Я слегка подул и разогнал туман, чтобы рассмотреть какой-то сарай; оказалось, что это было жилье, построенное из корабельных обломков и покрытое моржовыми шкурами, вывернутыми наизнанку; на крыше сидел белый медведь и ворчал. Потом я пошел на берег, видел там птичьи гнезда, а в них голых птенцов; они пищали и разевали рты; я взял да и дунул в эти бесчисленные глотки — небось живо отучились смотреть разинув рот! У самого моря играли, будто живые кишки или исполинские черви с свиными головами и аршинными клыками, моржи!
— Славно рассказываешь, сынок! — сказала мать. — Просто слюнки текут, как послушаешь!
— Ну, а потом началась ловля! Как всадят гарпун моржу в грудь, так кровь и брызнет фонтаном на лед? Тогда и я задумал себя потешить, завел свою музыку и велел моим кораблям — ледяным горам — сдавить лодки промышленников. У! Вот пошел свист и крик, да меня не пересвистишь! Пришлось им выбрасывать убитых моржей, ящики и снасти на льдины? А я вытряхнул на них целый ворох снежных хлопьев и погнал их стиснутые льдами суда к югу — пусть похлебают солененькой водицы! Не вернуться им на Медвежий остров!
— Так ты порядком набедокурил! — сказала мать.
— О добрых делах моих пусть расскажут другие! — сказал он. — А вот и брат мой с запада! Его я люблю больше всех: он пахнет морем и дышит благодатным холодком.
— Так это маленький зефир? — спросил принц.
— Зефир-то зефир, только не из маленьких! — сказала старуха. — В старину и он был красивым мальчуганом, ну, а теперь не то!
Западный ветер выглядел дикарем; на нем была мягкая, толстая, предохраняющая голову от ударов и ушибов шапка, а в руках палица из красного дерева, срубленного в американских лесах, на другую он бы не согласился.
— Где был? — спросила его мать.
— В девственных лесах, где между деревьями повисли целые изгороди из колючих лиан, а во влажной траве лежат огромные ядовитые змеи и где, кажется, нет никакой надобности в человеке! — отвечал он.
— Что ж ты там делал?
— Смотрел, как низвергается со скалы большая, глубокая река, как поднимается от нее к облакам водяная пыль, служащая подпорой радуге. Смотрел, как переплывал реку дикий буйвол; течение увлекало его с собой, и он плыл вниз по реке вместе со стаей диких уток, но те вспорхнули перед самым водопадом, а буйволу пришлось полететь головой вниз; это мне понравилось, и я учинил такую бурю, что вековые деревья поплыли по воде и превратились в щепки.
— И это все? — спросила старуха.
— Еще я кувыркался в саваннах, гладил диких лошадей и рвал кокосовые орехи! О, у меня много о чем найдется порассказать, но не все же говорить, что знаешь. Так-то, старая!
И он так поцеловал мать, что та чуть не опрокинулась навзничь; такой уж он был необузданный парень.
Затем явился Южный ветер в чалме и развевающемся плаще бедуинов.
— Экая у вас тут стужа! — сказал он и подбросил в костер дров. — Видно, что Северный первым успел пожаловать!
— Здесь такая жарища, что можно изжарить белого медведя! — возразил тот.
— Сам-то ты белый медведь! — сказал Южный.
— Что, в мешок захотели? — спросила старуха. — Садись-ка вот тут на камень да рассказывай, откуда ты.
— Из Африки, матушка, из земли кафров! — отвечал Южный ветер, — Охотился на львов с готтентотами! Какая трава растет там на равнинах! Чудесного оливкового цвета! Сколько там антилоп и страусов! Антилопы плясали, а страусы бегали со мной наперегонки, да я побыстрее их на ногу! Я дошел и до желтых песков пустыни — она похожа на морское дно. Там настиг я караван. Люди зарезали последнего своего верблюда, чтобы из его желудка добыть воды для питья, да немногим пришлось им поживиться! Солнце пекло их сверху, а песок поджаривал снизу. Конца не было безграничной пустыне! А я принялся валяться по мелкому, мягкому песку и крутить его огромными столбами; вот так пляска пошла! Посмотрела бы ты, как столпились в кучу дромадеры, а купец накинул на голову капюшон и упал передо мною ниц, точно перед своим аллахом. Теперь все они погребены под высокой пирамидой из песка. Если мне когда-нибудь вздумается смести ее прочь, солнце выбелит их кости, и другие путники по крайней мере увидят, что тут бывали люди, а то трудно и поверить этому, глядя на голую пустыню!
— Ты, значит, только и делал одно зло! — сказала мать, — Марш в мешок!
И не успел Южный ветер опомниться, как мать схватила его за пояс и упрятала в мешок; он было принялся кататься в мешке по полу, но она уселась на него, и ему пришлось лежать смирно.
— Бойкие же у тебя сыновья! — сказал принц.
— Ничего себе! — отвечала она. — Да я умею управляться с ними! А вот и четвертый!
Это был Восточный ветер, одетый китайцем.
— А, ты оттуда! — сказала мать, — Я думала, что ты был в Райском саду.
— Туда я полечу завтра! — сказал Восточный ветер. — Завтра будет ведь ровно сто лет, как я не был там! Теперь же я прямо из Китая, плясал на фарфоровой башне, так что все колокольчики звенели! Внизу, на улице, наказывали чиновников; бамбуковые трости так и гуляли у них по плечам, а это все были мандарины от первой до девятой степени! Они кричали: "Великое спасибо тебе, отец и благодетель!" — про себя же думали совсем другое. А я в это время звонил в колокольчики и припевал: "Тзинг, тзанг, тзу!"
— Шалун! — сказала старуха. — Я рада, что ты завтра отправляешься в Райский сад, это путешествие всегда приносит тебе большую пользу. Напейся там из источника Мудрости, да зачерпни из него полную бутылку водицы и для меня!
— Хорошо, — сказал Восточный ветер. — Но за что ты посадила в мешок брата Южного? Выпусти его! Он мне расскажет про птицу Феникс, о которой все спрашивает принцесса Райского сада. Развяжи мешок, милая, дорогая мамаша, а я подарю тебе целых два кармана, зеленого свежего чаю, только что с куста!
— Ну, разве за чай, да еще за то, что ты мой любимчик, так и быть, развяжу его!
И она развязала мешок; Южный ветер вылез оттуда с видом мокрой курицы: еще бы, чужой принц видел, как его наказали.
— Вот тебе для твоей принцессы пальмовый лист! — сказал он Восточному. — Я получил его от старой птицы Феникс, единственной в мире; она начертила на нем клювом историю своей столетней земной жизни. Теперь принцесса может прочесть обо всем, что ей захотелось бы знать. Птица Феникс на моих глазах сама подожгла свое гнездо и была охвачена пламенем, как индийская вдова! Как затрещали сухие ветки, какие: пошли от них дым и благоухание! Наконец пламя пожрало все, и старая птица Феникс превратилась в пепел, но снесенное ею яйцо, горевшее в пламени, как жар, вдруг лопнуло с сильным треском, и оттуда вылетел молодой Феникс. Он проклюнул на этом пальмовом листе дырочку: это его поклон принцессе!
— Ну, теперь пора нам подкрепиться немножко! — сказала мать ветров.
Все уселись и принялись за оленя. Принц сидел рядом с Восточным ветром, и они скоро стали, друзьями.
— Скажи-ка ты мне, — спросил принц у соседа, — что это за принцесса, про которую вы столько говорили, и где находится Райский сад?
— Ого! — сказал Восточный ветер. — Коли хочешь побывать там, полетим завтра вместе! Но я должен тебе сказать, что со времен Адама и Евы там не бывало ни единой человеческой души! А что было с ними, ты, наверное, уж знаешь?
— Знаю! — сказал принц.
— После того как они были изгнаны, — продолжал Восточный, — Райский сад ушел в землю, но в нем царит прежнее великолепие, по-прежнему светит солнце и в воздухе разлиты необыкновенные свежесть и аромат! Теперь в нем обитает королева фей. Там же находится чудно-прекрасный остров Блаженства, куда никогда на заглядывает Смерть! Сядешь мне завтра на спину, и я снесу тебя туда. Я думаю, что это удастся. А теперь не болтай больше, я хочу спать!
И все заснули.
На заре принц проснулся, и ему сразу стало жутко: оказалось, что он уже летит высоко-высоко под облаками! Он сидел на спине у Восточного ветра, и тот добросовестно держал его, но принцу все-таки было боязно: они неслись так высоко над землею, что леса, поля, реки и моря казались нарисованными на огромной раскрашенной карте.
— Здравствуй, — сказал принцу Восточный ветер. — Ты мог бы еще поспать, смотреть-то пока не на что. Разве церкви вздумаешь считать! Видишь, сколько их? Стоят, точно меловые точки на зеленой доске!
Зеленою доской он называл поля и луга.
— Как это вышло невежливо, что я не простился с твоею матерью и твоими братьями! — сказал принц.
— Сонному приходится извинить! — сказал Восточный ветер, а они полетели еще быстрее; это было заметно по тому, как шумели под ними верхушки лесных деревьев, как вздымались морские волны я как глубоко ныряли в них грудью, точно лебеди, корабли.
Под вечер, когда стемнело, было очень забавно смотреть на большие города, в которых то там, то сям вспыхивали огоньки, — казалось, это перебегают по зажженной бумаге мелкие искорки, словно дети бегут домой из школы. И принц, глядя на это зрелище, захлопал в ладошки, но Восточный ветер попросил его вести себя потише да держаться покрепче — не мудрено ведь было и свалиться да повиснуть на каком-нибудь башенном шпиле.
Быстро и легко несся на своих могучих крыльях дикий орел, но Восточный ветер несся еще легче, еще быстрее; по равнине вихрем мчался казак на своей маленькой лошадке, да куда ему было угнаться за принцем!
— Ну, вот тебе и Гималаи! — сказал Восточный ветер, — Это высочайшая горная цепь в Азии, скоро мы доберемся и до Райского сада!
Они свернули к югу, и вот в воздухе разлились сильный пряный аромат и благоухание цветов. Финики, гранаты и виноград с синими и красными ягодами росли здесь. Восточный ветер спустился с принцем на землю, и оба улеглись отдохнуть в мягкую траву, где росло множество цветов, кивавших им головками, как бы говоря: "Милости просим!"
— Мы уже в Райском саду? — спросил принц.
— Ну что ты! — отвечал Восточный ветер, — Но скоро попадем и туда! Видишь эту отвесную, как стена, скалу и в ней большую пещеру, над входом которой спускаются, будто зеленый занавес, виноградные лозы? Мы должны пройти через эту пещеру! Завернись хорошенько в плащ: тут палит солнце, но один шаг — и нас охватит мороз. У птицы, пролетающей мимо пещеры, одно крыло чувствует летнее тепло, а другое — зимний холод!
— Так вот она, дорога в Райский сад! — сказал принц.
И они вошли в пещеру. Брр... как им стало холодно! Но, к счастью, ненадолго.
Восточный ветер распростер свои крылья, и от них разлился свет, точно от яркого пламени. Нет, что это была за пещера! Над головами путников нависали огромные, имевшие самые причудливые формы каменные глыбы, с которых капала вода. Порой проход так суживался, что им приходилось пробираться ползком, иногда же своды пещеры опять поднимались на недосягаемую высоту, и путники шли точно на вольном просторе под открытым небом. Пещера казалась какою-то гигантскою усыпальницей с немыми органными трубами и знаменами, выточенными из камня.
— Мы идем в Райский сад дорогой смерти! — сказал принц, но Восточный ветер не ответил ни слова и указал перед собою рукою: навстречу им струился чудный голубой свет; каменные глыбы мало-помалу стали редеть, таять и превращаться в какой-то туман. Туман становился все более и более прозрачным, пока наконец не стал походить на пушистое белое облачко, сквозь которое просвечивает месяц. Тут они вышли на вольный воздух — чудный, мягкий воздух, свежий, как на горной вершине, и благоуханный, как в долине роз.
Тут же струилась река; вода в ней спорила прозрачностью с самим воздухом. А в реке плавали золотые и серебряные рыбки, и пурпурово-красные угри сверкали при каждом движении голубыми искрами; огромные листья кувшинок пестрели всеми цветами радуги, а чашечки их горели желто-красным пламенем, поддерживаемым чистою водой, как пламя лампады поддерживается маслом. Через реку был переброшен мраморный мост такой тонкой и искусной работы, что, казалось, был сделан из кружев и бус; мост вел на остров Блаженства, на котором находился сам Райский сад.
Восточный ветер взял принца на руки и перенес его через мост. Цветы и листья пели чудесные песни, которые принц слышал еще в детстве, но теперь они звучали такою дивною музыкой, какой не может передать человеческий голос.
А это что? Пальмы или гигантские папоротники? Таких сочных, могучих деревьев принц никогда еще не видывал. Диковинные ползучие растения обвивали их, спускались вниз, переплетались и образовывали самые причудливые, отливавшие по краям золотом и яркими красками гирлянды; такие гирлянды можно встретить разве только в заставках и начальных буквах старинных книг. Тут были и яркие цветы, и птицы, и самые затейливые завитушки. В траве сидела, блестя распущенными хвостами, целая стая павлинов.
Да павлинов ли? Конечно павлинов! То-то что нет: принц потрогал их, и оказалось, что это вовсе не птицы, а растения, огромные кусты репейника, блестевшего самыми яркими красками! Между зелеными благоухающими кустами прыгали, точно гибкие кошки, львы, тигры; кусты пахли оливками, а звери были совсем ручные; дикая лесная голубка, с жемчужным отливом на перьях, хлопала льва крылышками по гриве, а антилопа, вообще такая робкая и пугливая, стояла возле них и кивала головой, словно давая знать, что и она не прочь поиграть с ними.
Но вот появилась сама фея; одежды ее сверкали, как солнце, а лицо сияло такою лаской и приветливою улыбкой, как лицо матери, радующейся на своего ребенка. Она была молода и чудо как хороша собой; ее окружали красавицы девушки с блестящими звездами в волосах.
Восточный ветер подал ей послание птицы Феникс, и глаза феи заблистали от радости. Она взяла принца за руку и повела его в свой замок; стены замка были похожи на лепестки тюльпана, если их держать против солнца, ж потолок был блестящим цветком, опрокинутым вниз чашечкой, углублявшейся тем больше, чем дольше в него всматривались. Принц подошел к одному из окон, поглядел в стекло, и ему показалось, что он видит дерево познания добра и зла; в ветвях его пряталась змея, а возле стояли Адам и Ева.
— Разве они не изгнаны? — спросил принц.
Фея улыбнулась и объяснила ему, что на каждом стекле время начертало неизгладимую картину, озаренную жизнью: листья дерева шевелились, а люди двигались, — ну вот как бывает с отражениями в зеркале! Принц подошел к другому окну и увидал на стекле сон Иакова: с неба спускалась лестница, а по ней сходили и восходили ангелы с большими крыльями за плечами. Да, все, что было или совершилось когда-то на свете, по-прежнему жило и двигалось на оконных стеклах замка; такие чудесные картины могло начертать своим неизгладимым резцом лишь время.
Фея, улыбаясь, ввела принца в огромный, высокий покой, со стенами из прозрачных картин, — из них повсюду выглядывали головки, одна прелестнее другой. Это были сонмы блаженных духов; они улыбались и пели; голоса их сливались в одну дивную гармонию; самые верхние из них были меньше бутонов розы, если их нарисовать на бумаге в виде крошечных точек. Посреди этого покоя стояло могучее дерево, покрытое зеленью, в которой сверкали большие и маленькие золотистые, как апельсины, яблоки. То было дерево познания добра и зла, плодов которого вкусили когда-то Адам и Ева. С каждого листика капала блестящая красная роса, — дерево точно плакало кровавыми слезами.
— Сядем теперь в лодку! — сказала фея. — Нас ждет там такое угощенье, что чудо! Представь, лодка только покачивается на волнах, но не двигается, а все страны света сами проходят мимо!
И в самом деле, это было поразительное зрелище; лодка стояла, а берега двигались! Вот показались высокие снежные Альпы с облаками и темными сосновыми лесами на вершинах, протяжно-жалобно прозвучал рог, и раздалась, звучная песня горного пастуха. Вот над лодкой свесились, длинные гибкие листья бананов; поплыли стаи черных как смоль лебедей; показались удивительнейшие животные и цветы, а вдали поднялись голубые горы; это была Новая Голландия, пятая часть света. Вот послышалось пение жрецов, и под звуки барабанов и костяных флейт закружились в бешеной пляске толпы дикарей. Мимо проплыли вздымавшиеся к облакам египетские пирамиды, низверженные колонны и сфинксы, наполовину погребенные в песке. Вот осветились северным сиянием потухшие вулканы севера. Да, кто бы мог устроить подобный фейерверк? Принц был вне себя от восторга: еще бы, он-то видел ведь во сто раз больше, чем мы тут рассказываем.
— И я могу здесь остаться навсегда? — спросил он.
— Это зависит от тебя самого! — отвечала фея. — Если ты не станешь добиваться запрещенного, как твой прародитель Адам, то можешь остаться здесь навеки!
— Я не дотронусь до плодов познания добра и зла! — сказал принц. — Тут ведь тысячи других прекрасных плодов!
— Испытай себя, и если борьба покажется тебе слишком тяжелою, улетай обратно с Восточным ветром, который вернется сюда опять через сто лет! Сто лет пролетят для тебя, как сто часов, но это довольно долгий срок, если дело идет о борьбе с греховным соблазном. Каждый вечер, расставаясь с тобой, — буду я звать тебя: "Ко мне, ко мне!" Стану манить тебя рукой, но ты не трогайся с места, не иди на мой зов; с каждым шагом тоска желания будет в тебе усиливаться и наконец увлечет тебя в тот покой, где стоит дерево познания добра и зла. Я буду спать под его благоухающими пышными ветвями, и ты наклонишься, чтобы рассмотреть меня поближе; я улыбнусь тебе, и ты поцелуешь меня... Тогда Райский сад уйдет в землю еще глубже и будет для тебя потерян. Резкий ветер будет пронизывать тебя до костей, холодный дождь — мочить твою голову; горе и бедствия будут твоим уделом!
— Я остаюсь! — сказал принц.
Восточный ветер поцеловал принца в лоб и сказал:
— Будь тверд, и мы свидимся опять через сто лет! Прощай, прощай!
И Восточный ветер взмахнул своими большими крылами, блеснувшими, как зарница во тьме осенней ночи пли как северное сияние во мраке полярной зимы.
— Прощай! Прощай! — запели все цветы и деревья. Стаи аистов и пеликанов полетели, точно развевающиеся ленты, проводить Восточного ветра до границ сада.
— Теперь начнутся танцы! — сказала фея. — Но на закате солнца, танцуя с тобой, я начну манить тебя рукой и звать: "Ко мне! Ко мне!" Не слушай же меня! В продолжение ста лет каждый вечер будет повторяться то же самое, но ты с каждым днем будешь становиться все сильнее и сильнее и под конец перестанешь даже обращать на мой зов внимание. Сегодня вечером тебе предстоит выдержать первое испытание! Теперь ты предупрежден!
И фея повела его в обширный покой из белых прозрачных лилий с маленькими, игравшими сами собою, золотыми арфами вместо тычинок. Прелестные стройные девушки в прозрачных одеждах понеслись в воздушной пляске и запели о радостях и блаженстве бессмертной жизни в вечно цветущем Райском саду.
Но вот солнце село, небо засияло, как расплавленное золото, и на лилии упал розовый отблеск. Принц выпил пенистого вина, поднесенного ему девушками, и почувствовал прилив несказанного блаженства. Вдруг задняя стена покоя раскрылась, и принц увидел дерево познания добра и зла, окруженное ослепительным сиянием, из-за дерева неслась тихая, ласкающая слух песня; ему почудился голос его матери, певшей: "Дитя мое! Мое милое, дорогое дитя!"
И фея стала манить его рукой и звать нежным голосом: "Ко мне, ко мне!" Он двинулся за нею, забыв свое обещание в первый же вечер! А она все манила его и улыбалась... Пряный аромат, разлитый в воздухе, становился все сильнее; арфы звучали все слаще; казалось, что это пели хором сами блаженные духи: "Все нужно знать! Все надо изведать! Человек — царь природы!" Принцу показалось, что с дерева уже не капала больше кровь, а сыпались красные блестящие звездочки. "Ко мне! Ко мне!" — звучала воздушная мелодия, и с каждым шагом щеки принца разгорались, а кровь волновалась все сильнее и сильнее.
— Я должен идти! — говорил он. — В этом ведь нет и не может быть греха! Зачем убегать от красоты и наслаждения? Я только полюбуюсь, посмотрю на нее спящую! Я ведь не поцелую ее! Я достаточно тверд и сумею совладать с собой!
Сверкающий плащ упал с плеч феи; она раздвинула ветви дерева и в одно мгновение скрылась за ним.
— Я еще не нарушил обещания! — сказал принц. — И не хочу его нарушать!
С этими словами он раздвинул ветви... Фея спала такая прелестная, какою может быть только фея Райского сада. Улыбка играла на ее устах, но на длинных ресницах дрожали слезинки.
— Ты плачешь из-за меня? — прошептал он. — Не плачь, очаровательная фея! Теперь только я понял райское блаженство, оно течет огнем в моей крови, воспламеняет мысли, я чувствую неземную силу и мощь во всем своем существе!.. Пусть же настанет для меня потом вечная ночь — одна такая минута дороже всего в мире!
И он поцеловал слезы, дрожавшие на ее ресницах, уста его прикоснулись к ее устам.
Раздался страшный удар грома, какого не слыхал еще никогда никто, и все смешалось в глазах принца; фея исчезла, цветущий Райский сад ушел глубоко в землю. Принц видел, как он исчезал во тьме непроглядной ночи, и вот от него осталась только маленькая сверкающая вдали звездочка. Смертный холод сковал его члены, глаза закрылись, и он упал как мертвый.
Холодный дождь мочил ему лицо, резкий ветер леденил голову, и он очнулся.
— Что я сделал! — вздохнул он. — Я нарушил свой обет, как Адам, и вот Райский сад ушел глубоко в землю!
Он открыл глаза; вдали еще мерцала звездочка, последний след исчезнувшего рая. Это сияла на небе утренняя звезда.
Принц встал; он был опять в том же лесу, у пещеры ветров; возле него сидела мать ветров. Она сердито посмотрела на него и грозно подняла руку.
— В первый же вечер! — сказала она, — Так я и думала! Да, будь ты моим сыном, сидел бы ты теперь в мешке!
— Он еще попадет туда! — сказала Смерть, — это был крепкий старик с косой в руке и большими черными крыльями за спиной. — И он уляжется в гроб, хоть и не сейчас. Я лишь отмечу его и дам ему время постранствовать по белу свету и искупить свой грех добрыми делами! Потом я приду за ним в тот час, когда он меньше всего будет ожидать меня, упрячу его в черный гроб, поставлю себе на голову и отнесу его вон на ту звезду, где тоже цветет Райский сад; если он окажется добрым и благочестивым, он вступит туда, если же его мысли и сердце будут по-прежнему полны греха, гроб опустится с ним еще глубже, чем опустился Райский сад. Но каждую тысячу лет я буду приходить за ним, для того чтобы он погрузился еще глубже, или остался бы навеки на сияющей небесной звезде!
 

IMG__190912.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ 
23 апреля - Всемирный день книг и авторского права

Юлия Иванцова

Взято здесь: https://www.proza.ru/2012/11/03/1557 

 

Сказка о книге

Как-то однажды Мышь встретила в библиотеке знакомую Крысу. Крыса была стара и очень умна, она даже носила пенсне. Эта встреча произошла случайно. Мышь искала книгу Готье (она очень любила литературу) и спустилась на нижние полки дальних стеллажей, и её взору открылась ужасная картина: на полу, раскинув белые крылья, валялась книга, точно пойманная птица, а над ней, жадно жуя страницу, сидела Крыса, хищно поблескивая глазами в полумраке.
 - О, Боже!- в ужасе воскликнула Мышь. - Что вы делаете?!
 - Я ужинаю. - спокойно ответила Крыса.
 - Ужинаете... Да как вы можете так относиться к таланту, к труду, к мысли?!
 Крыса, доев страничку, поправила пенсне:
 - Я всегда ценила и ценю Искусство. Была в картинной галерее на днях - у этих картин невообразимо горькие рамы.
 - Вы уничтожаете Искусство!
 - Никто не читает, поэтому Искусство литературы и так умирает. Я лишь избавляю всех от лишних хлопот.
 - Я была о Вас лучшего мнения. - Мышь разочарованно глядела на собеседницу. - Книги - это свет. Как и всякое Искусство они имеют способность менять людей, их мировоззрение. С их помощью мы можем разглядеть красоту окружающего нас мира и собственной души. Они помогают выбрать путь, понять кто мы. - горячо продолжала Мышь.
 - Ничего-ничего. Проживём без книг. Ни одна из этих книг не помогла мне увидеть путь к дому, где полно сыра. Книгой не наешься, и уютную норку в хорошем подвале не купишь. - проворчала Крыса, поблескивая бусинками глаз. Уж кто-кто, а она, конечно, знала в жизни толк.
 - Книги раскрывают нам то, чего мы зачастую не видим. Они делают нас чище, тоньше и красивей!- воскликнула возмущённая до предела Мышь.
 - Ни одна книга не сделала мою шерсть более густой и блестящей, а хвост длиннее. - парировала Крыса. Её утомила эта глупая дискуссия, и она вновь решительно подошла к книге.
 - Постойте! Я расскажу Вам одну историю, может она повлияет на Вас лучше, чем мои уговоры.
 "Некогда в одной стране правила молодая Королева. Она была очень красива и умна, как и все королевы её возраста. А страна её была самой развитой из всех. Экономика, наука, искусство - процветали тут, как розы в оранжерее. Гениальные открытия и идеи сыпались, словно переспелые груши. Даже крестьяне здесь умели читать. А работали с такой самоотдачей, что каждый день был для них праздником. Судьи были честны, врачи исцеляли даже сумасшествие, а священники порой ночевали у алтаря. И все любили литературу, но читали редко - они все работали. И вот Королева решила, что жителям вовсе не нужны книги и писатели. Её образованности и ума хватает вполне. "Пусть работают. Строят здания, мосты, кареты, и занимаются экспортом товаров." - говорила она.
 Вышел закон, запрещающий книги. Люди вовсе не были этому рады, но ослушаться Королеву не смогли. "Она всё делает для нас. Так будет лучше." - жители были очень законопослушны. Началась литературная инквизиция - "святые" костры вспыхивали и тут, и там.
 Поэты, писатели, газетчики, издатели, сценаристы остались без работы. "Дух бедности даёт пищу нашей душе. Королева права" - говорили они, сидя неделями без еды.
 Как-то раз Королева решила поехать в Театр. Она очень любила спектакли и оперу. Но тут её постигло разочарование: Театр был закрыт, ведь никто не читал книг, никто не писал пьес. Вернувшись в свой роскошный дворец Королева очень расстроилась и заболела. Газет не было, и никто не знал, сто происходит в других странах. Школы закрыли. И через пару лет жители разучились читать. Начались кражи, мародёрства, убийства, и преступники оставались безнаказанными - Судья не мог прочитать приговор. Даже высшие слои населения - образованная знать - стали глупеть и дичать. Жители, прежде цветущего королевства, превратились в дикарей. В стране творился полнейший хаос.
 Тем временем Королева вышла замуж и у неё появилась дочь. Она была очень мила и красива. Но прекрасная принцесса исчезла в свой день рождения, когда ей исполнилось 5 лет, уйдя гулять за пределы Дворца.
 - Нужно отменить Закон! Произошёл регресс, духовное опустошение, умственная деградация, развал общества. - печально произносил Король. Он очень переживал за свой народ, но любил Королеву и не смел что-либо делать без неё. А Королева совсем обезумела и лишь смотрела в окно целый день.
 Королю нужно было принять решение. Он колебался, как цветок на ветру. И вот в летний день в королевском саду стража заметила девушку лет 18-ти. Она была очень красива и молчалива. Её глаза светились сапфирами, а волосы были словно спелая пшеница на солнце. Одета она была в грязную холщовую рубашку. Королева приказала обыскать её.
Все были в ужасе – у нее нашли книгу. Недолго думая, Королева отдала приказ казнить её. Раздался выстрел. Падая, незванная гостья взмахнула тонкой изящной рукой и на солнце что-то блеснуло. Король побледнел, подбежал к умершей и вскрикнул. На тонком изящном пальчике он увидел колечко с голубым камушком-то самое, что он подарил своей дочери 13 лет назад... Закон отменили..."
 - Теперь Вы понимаете, что я пыталась Вам сказать? - спросила Мышь.
 - Да-да. А уничтожать книги ни в коем случае нельзя-тогда исчезнут театры. А я жуть как люблю Театр! - воскликнула Крыса и, махнув хвостом, убежала.

Музыкальная иллюстрация - Ария - Симфония огня

 

Share this post


Link to post
Share on other sites

Сказка для Alex Wer Graf

Якоб и Вильгельм Гримм 
Мастер Пфрим

Был мастер Пфрим человек маленький, худощавый, но бойкий, и не имел он ни минуты покоя. Его лицо, на котором торчал один только вздернутый нос, было рябое и мертвенно бледное, волосы седые и взъерошенные, глаза маленькие, они бегали у него беспрестанно по сторонам. Все он замечал, все всегда ругал, все знал лучше всех и во всем всегда был прав. Если он шел по улице, то всегда сильно размахивал руками, так что выбил раз у девушки ведро, в котором та несла воду, и оно взлетело высоко на воздух, и при этом он был облит водой.
- Эх ты, голова баранья! - крикнул он ей, отряхиваясь. - Разве ты не видела, что я иду сзади тебя?
Он занимался сапожным ремеслом, и когда он работал, то так сильно выдергивал дратву, что попадал обычно кулаком в того, кто сидел с ним рядом. Ни один из подмастерьев не оставался у него больше месяца, оттого что он всегда придирался даже к самой лучшей работе и всегда находил, что сделано что-нибудь не так: то швы были недостаточно ровные, то один ботинок был длинней другого, то каблук выше, чем на другом ботинке, то кожа была отделана недостаточно хорошо.
- Постой, - говаривал он ученику, - я уж тебе покажу, как делать кожу мягче, - и при этом он брал ремень и бил ученика по спине. Лентяями он называл всех. А сам работал не так уж и много, - ведь и четверти часа не сидел он спокойно на месте. Когда жена его вставала рано утром и растапливала печь, он вскакивал с постели и бежал босиком на кухню.
- Ты это что, собираешься мне дом поджечь? - кричал он. - Такой огонь развела, что на нем можно целого быка изжарить! Разве дрова нам даром достаются?
Когда работницы стоят, бывало, у корыта, смеются и разговаривают между собой о том да о сем, он вечно начинал их бранить:
- Ишь стоят, точно гусыни, да гогочут и за болтовней забывают о своей работе! И зачем взяли новое мыло? Безобразное расточительство да к тому же позорная лень! Руки свои хотите сберечь, а белье стираете не так, как следует.
Затем он выбегал, опрокидывал при этом ведро с щелоком, и вся кухня была залита водой. Если строили новый дом, он подбегал к окошку и обычно смотрел на работу.
- Вот опять кладут красный песчаник! - кричал он. - Он никогда не просохнет; в таком доме все непременно переболеют. И посмотрите, как подмастерья плохо укладывают камень. Да и известка тоже никуда не годится: надо класть мягкий щебень, а не песок. Вот увидите, непременно этот дом рухнет людям на голову.
Затем он усаживался и делал несколько швов, но вскоре вскакивал опять, вешал свой кожаный передник и кричал:
- Надо пойти да усовестить этих людей! - Но он попадал к плотникам. - Что это такое? - кричал он. - Да разве вы тешете по шнуру? Что, думаете, стропила будут стоять ровно? Ведь все они вылетят когда-нибудь из пазов.
И он вырывал у плотника из рук топор, желая показать, как надо тесать, но как раз в это время подъезжала нагруженная глиной телега; он бросал топор и подбегал к крестьянину, который шел за телегой.
- Ты не в своем уме, - кричал мастер Пфрим, - кто ж запрягает молодых лошадей в такую тяжелую телегу? Да ведь бедные животные могут тут же на месте околеть.
Крестьянин ему ничего не отвечал, и Пфрим с досады убегал обратно в свою мастерскую. Только собирался он сесть снова за работу, а в это время ученик подавал ему ботинок.
- Что это опять такое? - кричал он на него. - Разве я тебе не говорил, что ботинок не следует так узко закраивать? Да кто ж купит такой ботинок? В нем осталась почти одна лишь подметка. Я требую, чтобы мои указания исполнялись беспрекословно.
- Хозяин, - отвечал ученик, - вы совершенно правы, ботинок никуда не годится, но это же ведь тот самый ботинок, который выкроили вы и сами же начали шить. Когда вы вышли, вы сами сбросили его со столика, а я его только поднял. Вам сам ангел с неба, и тот никогда не угодит.
Приснилось ночью мастеру Пфриму, будто он умер и подымается прямо на небо. Вот он туда явился и сильно постучал во врата.
- Меня удивляет, - сказал он, - что на вратах нет кольца, ведь так можно и все руки себе разбить.
Открыл врата апостол Петр, желая посмотреть, кто это так неистово требует, чтоб его впустили.
- Ах, это вы, мастер Пфрим, - сказал он, - вас я впущу, но предупреждаю, чтобы вы оставили свою привычку и ничего бы не ругали, что увидите на небе, а то вам плохо придется.
- Свои поучения вы могли бы оставить и при себе, - возразил ему мастер Пфрим, - я отлично знаю, что и как подобает. Я думаю - здесь всё, слава богу, в порядке, и нет ничего такого, что можно было бы порицать, как делал я это на земле.
И вот он вошел и стал расхаживать по обширным небесным просторам. Огляделся он по сторонам, покачал головой, и что-то проворчал про себя. Увидал он двух ангелов, которые тащили бревно. Это было то самое бревно, которое было в глазу у одного человека, который нашел сучок в глазу у другого. Но ангелы несли бревно не вдоль, а поперек.
"Видана ли подобная бестолочь! - подумал мастер Пфрим, но вдруг умолк и будто согласился. - Да по сути все равно как нести бревно, прямо или поперек, лишь бы не зацепиться; я вижу, что они делают это осторожно." Вскоре увидал он двух ангелов, набиравших из колодца воду в бочку, и тотчас заметил, что в бочке немало дыр и что вода со всех сторон из нее проливается. Это они землю дождем поливали. "(Слово удалено системой) возьми!" - вырвалось у него, но, по счастью, он опомнился и подумал: "Должно быть, это они делают, чтобы время провести; ну, раз это их забавляет, то, пожалуй, пусть себе занимаются таким бесполезным делом. Здесь, правда, на небе, как я заметил, только и делают, что лентяйничают." Пошел он дальше и увидел воз, что застрял в глубокой канаве.
- Это и не удивительно, - сказал он вознице, - кто ж так бестолково воз нагружает? Что это у вас такое?
- Добрые намерения, - ответил возница, - да вот никак не могу выехать с ними на правильную дорогу; я еще счастливо вытащил воз, здесь-то мне уж придут на помощь.
И вправду вскоре явился ангел и впряг в воз пару лошадей. "Это хорошо, - подумал Пфрим, - но ведь парой-то лошадей воза не вытащить, надо бы по крайней мере взять четверик." И явился другой ангел, привел еще пару лошадей, но впряг их не спереди, а сзади воза. Тут уж мастер Пфрим выдержать никак не мог.
- Эй ты, олух, - вырвалось у него, - да что ты делаешь? Виданное ли дело, чтобы так лошадей запрягали? В своем глупом чванстве они думают, что все знают лучше других.
Хотелось ему еще что-то добавить, но в это время один из небожителей схватил его за шиворот и выбросил с невероятною силой с неба. Уже у врат повернул голову мастер Пфрим в сторону воза, видит - а четверик крылатых коней поднял его на воздух.
В эту самую минуту мастер Пфрим и проснулся. "А на небе-то все по-иному, чем у нас на земле, - сказал он про себя, - кое-что, конечно, можно им простить, но хватит ли у кого терпенья смотреть, как запрягают лошадей и сзади и спереди? Правда, у них есть крылья, но кто ж об этом мог знать? А все же порядочная глупость приделывать крылья лошадям, у которых есть свои четыре ноги, чтобы бегать. Но пора, однако, вставать, а то, чего доброго, наделают мне беды в доме. Счастье еще, что умер я не на самом деле!" 

 

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ 
27 апреля - Вороний праздник и Мартын-Лисогон. «На Мартына на лисиц нападает курячья слепота», а следовательно, легко доступны врагу-охотнику. Как только недуг исчезает, животные переселяются в новые норы. Переселяются в новые гнёзда и чёрные птицы – вороны. 

Ворон и лиса 
Чукотская сказка

Сидит ворон возле своей яранги и думает: куда идти за добычей— на морской берег или в тундру? Думал-думал — и надумал идти к морю.
Вышел на берег. Сердито шумят волны, шипит на песке горькая пена. Ходил-ходил ворон по берегу. Устал, а добычи никакой. Почесал он за ухом с горя, и упала на песок большая вошь. Привязал ворон к ней веревку и потащил домой.
Чем ближе к дому — тем тяжелее становится добыча. Тащит ворон, задыхается. Увидели его дети, выбежали навстречу и помогли дотащить до яранги. Тут только ворон оглянулся и увидел, что на веревке — большая нерпа. Бежит мимо лиса и спрашивает:
— Где ты столько еды достал?
— На берегу! — отвечает ворон.
— Ну, и я туда сбегаю!
— Не надо, не ходи, не порти мне охоту. Я с тобой поделюсь.
— Чем делиться, ты лучше скажи, как добыть нерпу?
Рассказал ворон.
Бегала, бегала лиса по берегу, надоело ей, почесала она за ухом, упала вошь на песок. Привязала к ней веревку лиса и потащила домой. Чем ближе к дому, тем больше любопытство мучает лису. Вот уже и дом недалеко, дети бегут навстречу. Не вытерпела лиса — оглянулась, а вместо нерпы — на веревке то, что лиса привязывала: не надо было оглядываться.
Съел ворон нерпу и опять думает — куда пойти на охоту? На берег реки или в тундру? Лучше на реку.
Подходит ворон к реке, а там мышата играют. дели они ворона и закричали:
— Дедушка, дедушка пришел!
Окружили мышата ворона и повели в ярангу чай пить, хорошо угощали и на дорогу дали кореньев и рыбы.
Ворон все это сложил на нарту и потащил домой. Идет ворон, а нарта все тяжелее и тяжелее становится.
Ворон идет, не оглядывается. Подошел он к яранге, оглянулся, а на нарте много красной рыбы и жирного мяса.
Бежит мимо лиса и спрашивает:
— Где столько пищи добыл? Сказал ворон лисе, а лиса — на берег.
— Не ходи, не порти мне охоту! — просит ворон. Да разве уговорить? Убежала лиса.
Бежит она по речному берегу, увидели ее мышата и закричали:
— Вот наша бабушка!
— Какая я вам бабушка, вы некрасивые, вы лупоглазые и у вас хвосты не пушистые! — говорит лиса.
Прибежали мышата домой, рассказали родителям. Приходит и лиса, говорит:
— Э, какая маленькая, темная яранга! Села лиса в полог и приказывает мышам:
— Дайте мне что-нибудь поесть!
Поставила старая мышь лисе какие-то корешки да кусочки рыбки.
Рассердилась лиса на мышей:
— Что это вы мне даете? Дайте побольше, или я вас всех съем.
«Какая нехорошая гостья», — подумала старая мышь и вспомнила ворона.
— Иди домой, у нас нет больше пищи для тебя! Дали мыши лисе гостинец: полную нарту травы. Идет лиса домой, а нарта все легче да легче становится. Вот и яранга близко, дети бегут встречать. Не выдержала лиса, оглянулась, — на нарте только трава, как и была.
Вот опять ворон думает: «Куда мне идти? Пойду в тундру, может, что найду?» Идет он по тундре, видит — стоит одинокая землянка. Стал он смотреть через дымник. А в землянке много жирных молодых оленей, и пасет их женщина. Выбрал ворон олененка поменьше и плюнул на него. Подох олененок. Выбросила его женщина в тундру. Подобрал его ворон, положил на нарту и потащил домой. Идет, не оглядывается. Подошел к дому, а вместо маленького олененка — лежит на нартах большой жирный олень.
Бежит лиса мимо, спрашивает:
— Где достал столько мяса?
— Столько раз ты портила мне охоту! — говорит ворон. — Не скажу. Лучше я дам тебе мяса!
— Нет, я не хочу мяса, я хочу сама принести оленя. Ворон рассказал, что надо сделать. Побежала лиса.
Нашла землянку. Выбрала самого большого и жирного оленя и плюнула на него. Подох олень.
— Отчего это олени пропадать стали? — сказала хозяйка и выбросила оленя.
Лиса навалила оленя себе на спину, а встать не может. Закричала она:
— Эй, хозяйка, иди помоги!
Вышла женщина с большой палкой и давай бить лису по носу да по хребту, только кровь ручьями потекла. Потом помогла поднять оленя, и пошла лиса домой.
Идет по тундре, а ноша все легче да легче становится. Подошла она к своей яранге, а вместо большого жирного оленя — маленький, костлявый, дохлый олененок. Села лиса возле яранги и начала плакать.
 

j1318234_1319317439.jpg

1294773077_allday.ru_5.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ 
На 28 апреля в этом году приходится православная Пасха 

Валентин Катаев
Весенний звон
 
I
 
– Господи, как он вырос, совсем молодым человеком стал. Я тебя помню еще во-от таким малюсеньким. – При этом жест рукой, показывающий пол-аршина от полу. – В каком же ты теперь классе?
– Во втором.
– Такой малюсенький, а уже во втором классе!
Это все, что я о себе слышу от окружающих, и всегда возмущаюсь подобными разговорами. Меня сердит непоследовательность всех этих дядюшек, тетушек, Нин Николаевн и Ольг Эдуардовн, «друзей и знакомых», как пишется в похоронных объявлениях.
Если я «совсем молодой человек», то чего ж удивляться, что я во втором классе? А если я «такой малюсенький», то для чего же говорить, что я «молодой человек»?
Все это в высшей степени противно.
Сам о себе я имею определенное понятие, которое никак не совпадает с мнениями знакомых и родственников. Все они говорят, что я очень милый, симпатичный и развитой ребенок. Мне это льстит, и я готов этому верить, но в глубине души сидит что-то такое, что заставляет меня призадуматься: так ли это?
Подумав хорошенько, я прихожу к убеждению, что я самый что ни на есть обыкновенный второклассник. Учусь отвратительно, но твердо надеюсь на лучшее будущее и считаю свои двойки печальным недоразумением.
У меня есть товарищи: братья Шура и Ваня Горичи, реалист Женя Макаренко и сын дворника Пантелея, Гриша.
Мы все живем на одной из четырех улиц дачной местности «Отрада», связаны между собой узами тесной дружбы и называемся «отрадниками».
Главнейшее наше занятие – это азартные игры: бумажки, спички, «ушки» и… разбой, потому что по временам нам кажется, что мы разбойники: бьем из рогаток стекла, дразним местного постового городового Индюком и крадем яблоки в мелочной лавке Каратинского. Разбоем в основном мы занимаемся поздней осенью, почти каждый день, и заключается это занятие в том, что после обеда мы всей ватагой, или, как у нас называется, «голотой», идем к морю, лазим по пустым дачам, до тошноты курим дрянные горькие папиросы «Муза» – три копейки двадцать штук – и усиленно ищем подходящую жертву. От подходящей жертвы требуется, чтобы она была слабее нас и молчала, когда ее будут брать в плен и пытать.
Одним словом, время я провожу ярко, красочно и в третьей четверти имею четыре официальные двойки, не считая двух неофициальных, переделанных опытным второгодником Галкиным на тройки.
На Страстной неделе все это отходит на задний план и растворяется в море новых наблюдений и впечатлений.
Каждый день утром и вечером я хожу в церковь, и каждый день я нахожу в ней что-то светлое, тихое и грустное. Особенно мне нравится церковь вечером. Длинная великопостная всенощная утомляет. Внимание слабеет, мысли расплываются. Хор поет однообразно, однотонно, и лица певчих сквозь голубые волокна ладана кажутся розовыми пятнами. К концу службы я сильно устаю, но усталость эта какая-то славная, приятная. В церковные окна кротко смотрит синий мартовский вечер. Когда же после всенощной я выхожу на воздух, меня охватывает крепкая свежесть весеннего воздуха. Пахнет мокрой землей, нераспустившейся сиренью и еще чем-то неуловимым, тонким – вероятно, прошлогодними листьями. Я гляжу на чуткие бледные звезды и на тонкий серп совсем молодого серебряного месяца, и мне становится стыдно, что я продавал старьевщику калоши и газеты, бил стекла и дразнил городового Индюком: хоть и городовой, а все-таки человек.
Я даю себе честное слово навсегда исправиться. И твердо верю, что исправлюсь, непременно исправлюсь.
Мои уличные друзья тоже как-то стушевались, исчезли из поля моего зрения; теперь я с ними почти не вижусь. А если с кем и придется встретиться, то разговариваем больше о предстоящем празднике и мирно мечтаем устроить на первый день крупную азартную игру «в тёпки» на орехи.
 
II
 
Весна во всем. В палисаднике вскопали и засеяли травой газоны. Дворник Пантелей починил подгнившую за зиму скворечню и привязал ее на высоком шесте к тополю. Генеральша из первого этажа развесила у себя на террасе салопы, от которых на всю «Отраду» пахнет нафталином и зеленым табаком. Тетя извлекла из-под диванов узкие вазончики с луковицами гиацинтов, посаженных после Рождества. Луковицы пустили сильные зеленые стрелки, и теперь они тянулись к свету, наливались солнцем, и уже на них стали отчетливо заметны пестренькие, голубые, розовые и белые соцветия. Вазоны с гиацинтами выставили на подоконники, и они внесли в дом что-то весеннее, пасхальное.
Вечера светлы и тихи. По утрам заморозки. Днем длинные волокнистые облака тянутся над городом и уходят куда-то за море. В просветах между ними ласково смотрит неяркое весеннее небо. Ненадолго выглянет солнце, скользнет по крышам, блеснет в лужах, отбросив от домов легкие пепельные тени, и скроется; потом опять выглянет.
В городе шумно и возбужденно-весело. Стучат экипажи. Хрипят и кашляют автомобили, зеркальной зыбью начисто блестят вымытые и протертые витрины магазинов. Кричат газетчики. А кое-где на углах уже продают по гривеннику маленькие букетики нежных парниковых фиалок. Пахнет духами и морским туманом. Весь день гуляет тяжелый, опьяняющий ветерок и ласково закрывает людям ресницы.
Впервые ранняя весна имеет для меня столько нежной прелести: я первый раз в жизни влюблен.
О любви я имею вполне определенные понятия, неизвестно откуда залетевшие в мою буйную голову. Любить можно исключительно весной. Это основное. Затем «она» должна быть изящна и загадочна. Объясняться в любви можно, если хватит храбрости, на словах, желательно в старом, запущенном саду. А если не хватит храбрости на словах, то письменно на розовой надушенной бумаге. Если любовь отвергнута, «она» сразу из загадочной и единственной в мире превращается в самую обыкновенную дуру. «И как, как это меня угораздило влюбиться!» Свидания назначаются обязательно вечером и обязательно где-нибудь «на углу». Соперников мысленно вызывать на дуэль и убивать беспощадно, как собак. Вот и все.
 
III
 
Светлый облачный весенний день. Большие блестящие лужи подсохли. И на полянах, под каждым кустиком, под каждым деревцем весело зеленеет новая, молодая, необыкновенно яркая травка.
Нынче я причащался, и на душе у меня светло. За завтраком я пью черный кофе с халвой и ем просвирку, потом иду гулять и встречаюсь с Борей Стасиным. Боря Стасин – личность, на мой взгляд, оригинальная. Он учится в одном классе со мной и считается хорошим учеником. Он блондин с высоким лбом, наклоненным верхней своей частью вперед. Нос у него маленький, вздернутый. Глазки голубые, умные. Рот, как у окуня, углами вниз. Он вечно сутулится, вертит длинными худыми пальцами. И сосредоточенно морщится. А когда улыбается, показывает передний зуб, который вырос у него боком. Фуражку надвигает на лоб, так что сзади поля так же приподняты, как и спереди. К отрадникам не принадлежит по причине трезвого взгляда на жизнь. Реалист и скептик до мозга костей. Мечтает сделаться корабельным инженером и часто шляется в порт. Я его люблю и считаю лучшим другом.
– Ты куда?
– В порт. Там, говорят, новые миноносцы пришли, трехтрубные. А ты?
– Я на море.
– Зачем?
– Мечтать.
– Гм! Скажите, чего же ты это вздумал мечтать?
Мне трудно ему объяснить, почему именно я вздумал мечтать, а потому я неопределенно роняю:
– Так…
Боря хитро щурится и показывает передний зуб.
– Может, пойдешь со мной в порт?
– Не.
– Идем, интересно: трехтрубные.
Сердце мое полно любви и счастья. Хочется с кем-нибудь поделиться. Боря – самая подходящая жертва: будет молчать, слушать и соглашаться.
– Ну ладно. Идем.
Мы проходим по весенним улицам и разговариваем о пустяках. Язык у меня чешется нестерпимо, и страстно хочется рассказать ему все: что ее зовут Таней, что я влюблен, что мне грустно, но я не знаю, с чего начать.
Приходим в порт.
Пахнет машинным маслом, морской солью, устрицами, теплым железом, пенькой. По гранитной набережной рассыпаны янтарные граненые кукурузные зерна. Стаи сизых голубей, мягко треща гибкими крыльями, садятся на мостовую, клюют зерна и пьют воду из синих луж.
– Скажи мне, Борис, что такое любовь? – начинаю я издалека.
– Любовь… гм… наверно, это такое чувство, – мямлит Борис неопределенно.
– А ты был когда-нибудь влюблен?
– Конечно нет, – искренне негодует он. – С какой это радости! А что?
– Да так…
Минуту мы молчим и смотрим, как, плавно огибая маяк, выходит в открытое море пузатый угольщик «Ливерпуль».
– А знаешь, Боря, я влюблен.
– Да-а-а? – тянет Боря с видимым интересом. Он уже привык к подобным разговорам. – Ну и что же? Кто «она»?
– Таня К. Знаешь дачу Майораки? С этой дачи. Такая черненькая… загадочная.
– Так надо, брат, поскорее признаваться.
– Как-то не выходит… Страдаю, знаешь…
– Чего ж ты, чудак, страдаешь?
– Да так. Вообще. Грустно.
– И ты ее любишь?
– Люблю.
Боря насмешливо улыбается и ставит вопрос ребром:
– За что?
– Вот странный! Разве любят за что-нибудь? Хотя… У нее папа – художник.
– А сколько ей лет?
– Одиннадцать и два месяца. Но она очень умная. Хочешь на нее посмотреть? Полезем вечером к ним на дачу и посмотрим в окна. Ладно?
– Чего еще! Лезь лучше сам.
– Дурак.
– От такового слышу. Чтобы брюки порвать и чтобы еще садовник шею налупил.
– Не боюсь я садовника. Вчера вечером лазил и брюки не порвал.
– Ну и что?
– Ничего. Стоял у нее под окном и мечтал.
– А она?
– Учила уроки.
– Ты ей нравишься?
– Кажется. Вообще-то я, конечно, успех имею… – Мне еще хочется прибавить «у женщин», но не решаюсь.
Борис смотрит искоса на меня. Я неуклюж, вихраст и черен.
– Да… пожалуй… – говорит он с видом оценщика. – Малость постричься, и тогда ничего, можно. Ну что ж, желаю тебе успеха.
– Спасибо, тебе тоже.
 
IV
 
На праздники из института приезжает домой некто Магда Войницкая. Это добрый гений всех местных романов и сердечных увлечений. Нечто вроде свахи. Она очень хитра, дипломатична, как все институтки. Характером и лицом похожа на мальчика, лазит по деревьям и обожает кадетов. Устройством романов занимается исключительно из любви к искусству. Сразу же пронюхав, что я влюблен в Танечку, начинает деятельно и бескорыстно помогать. Я ее уважаю, но все-таки с ней надо держать себя осторожно.
– Здравствуйте, как поживаете?
Передо мной Магда. Физиономия у нее в высшей степени хитрая, в руках мешок.
– Здрасте. Ничего себе. Куда это вы с мешком?
– На море. Хочу набрать хорошей глины. Буду учить лепить… угадайте кого?
– Таню, – роняю я слово, которое уже три дня вертится у меня на языке.
– Да. Вы угадали. Таню. Именно ее.
Многозначительное «вы угадали» заставляет меня покраснеть и в замешательстве поднять с земли кусочек стекла.
– А вы куда?
– В церковь.
– Бросьте, пойдем лучше со мной. Будете помогать глину нести. О Тане поговорим.
Я опять нагибаюсь за стеклышком.
– Уж поздно, опоздаю.
– Пустяки. Успеете.
В церковь мне нужно, но я – тряпка. Через дачи мы идем к обрывам и наперегонки сбегаем по крутому спуску на берег. За городом садится солнце, и его алый теплый свет мягко заливает косой парус рыбачьей шаланды и противоположный берег залива – Дофиновку. Штиль. Под берегом вода прозрачна, как стекло, сквозь нее отчетливо просвечивает дно, цветом своим похожее на черепаховый гребень. Бегу и думаю: «Недаром Магда сразу же потащила меня на море, наверное, хочет выведать, «за кем я страдаю». А может быть, сама Таня просила узнать. Неужели? Господи, как я счастлив!»
Магда выбирает из обрыва чистые крупные куски желтой глины и заводит разные дипломатические разговоры:
– Вы знаете, мы скоро ставим «Евгения Онегина».
– Где?
– В жизни. Вы, конечно, будете играть Онегина, Надя – Ольгу, я – сами понимаете – няню.
– А Таня? – вырывается у меня.
– Ну, Таня и есть Таня, так сказать – Татьяна.
Я ужасно краснею.
– Вы, кажется, очень довольны, что Таня будет играть Таню? – спрашивает Магда, и лицо у нее сияет от удовольствия, что все так хорошо устраивается.
Танечку я люблю сильно, очень сильно, но мне неприятно, что Магда влезла в эту историю. «Какое ей дело?» – думаю я. Мне припоминается фраза, которую я однажды слышал в театре: «По какому праву вы лезете ко мне в душу своими грязными пальцами?»
Я представляю себе, как теперь Магда раструбит про нас с Таней по всей «Отраде». Является непреодолимое желание сказать ей что-нибудь такое, чтобы с ее дипломатической физиономии сползло выражение противного блаженства и ехидства. И совсем внезапно, по какому-то дикому вдохновению, я говорю:
– Знаете что, Магда… Только дайте честное слово, что никому не скажете.
– Честное благородное слово, не скажу, – быстро говорит Магда, и на лице у нее столько институтского любопытства, что любо-дорого.
– Так помните: дали честное слово.
– Могу, если хотите, перекреститься.
– Креститесь.
– Святой истинный… – Она размашисто, по-мужски крестится. – Ну говорите скорее.
– Я влюблен в Надю.
– Для меня это ново! А Таня?
– Таня так, для отвода глаз. Чтобы никто не догадался, что в Надю.
Эффект изумительный. Лицо у Магды становится глупым-преглупым, как будто с него большой губкой смыли все институтское сияние и ехидство. Я торжествую. Ведь это так романтично – отвергнуть чью-нибудь любовь. Через минуту Магда приходит в себя и пускает в ход последнее средство.
– Да, кстати… На дачу Майораки перебрался хорошенький реалист Витя Александров, – говорит она, делая наивные глаза и подчеркивая слово «хорошенький».
«Куда это она гнет? И почему именно «хорошенький»?» – с беспокойством думаю я и говорю небрежно:
– Знаю, он раньше жил в городе. Я с ним немного знаком.
– Так представьте: познакомился этот Витя с Таней.
– Ну и что?
– Ничего, познакомился и стал писать ей письма.
– Ну и что?
– И ничего.
– А она что?
– Конечно, сначала не отвечала, а потом ответила; он ей, в общем, понравился. Дайте честное слово, что никому не скажете.
– Честное слово.
– Помните же – дали честное слово. Вчера они до десяти часов вечера гуляли в саду, и Тане нагорело от мамы. Сегодня у них тоже свидание. Только имейте в видy: полное, абсолютное молчание. Черный гроб…
«Изменница, как ей не стыдно! – думаю я, и мне хочется плакать. – Теперь все пропало, все пропало!» От внезапного горя я не думаю даже, что, может быть, и даже наверно, Магда обманывает или просто глупо шутит.
– Ах, у них свидание? Извините, а я-то здесь при чем? Зачем вы мне это говорите? – спрашиваю я дрожащим голосом.
 
V
 
В груди у меня закипает злоба против этого чистенького маменькиного сыночка Витьки. И все время, пока Магда роется в глине, я ревную, изобретая план мести. Но я слишком растерзан и уничтожен, чтобы придумать что-нибудь толковое. Кроме того, необходимо держать себя как ни в чем не бывало, а это ужасно трудно. Собираю остатки душевных сил и пытаюсь завести с Магдой холодноватый, светский разговор. Но он не клеится. Возвращаемся домой молча через дачу Майораки. Я хмуро несу мешок с глиной, из которой Танечка будет лепить своими розовыми пальчиками какой-нибудь вздор. Когда проходим мимо домика, где живет она, сердце у меня падает.
– Вы Витю моего не видели?
Оборачиваюсь – Витина мать. Она, в теплом пуховом платке, идет мелкими шажками по дорожке, улыбается.
– Ваш Витя курит, – хмуро говорю я, совершенно неожиданно для самого себя.
– Витя курит?! – На лице у Витиной мамы появляется выражение ужаса. – Мой Витя? Курит? Боже мой!
– Ага, – говорю я, – папиросы «Муза», двадцать штук три копейки.
– Придется его наказать, – говорит она, и в этих словах глубокое огорчение да, пожалуй, еще презрение ко мне.
– Вы что, с ума сошли? – щиплет меня за руку Магда.
Но я уже сломя голову бегу вон с дачи. «Скотина, доносчик, предатель, брехун! – стучит у меня в висках. – А все-таки ловко отомстил, так ему и надо, маменькину сыночку. Пусть не пишет письма кому не надо».
 
VI
 
«Теперь все погибло, все кончено. Все меня будут презирать и ненавидеть. Я юда, доносчик, скотина! Как теперь показаться на глаза отрадникам?»
О, чудище с зелеными глазами…
Ночью меня давит кошмар. В голову лезут всякие нелепости, ломит виски. Наутро – жар. Сижу дома. И в церковь на пасхальную заутреню меня решено по этому поводу не брать. В другое время я бы протестовал, но теперь все равно. Целый день давит мозг низость собственного поступка и ревность, ревность, ревность…
Даже кухня и приготовления к пасхальному столу не привлекают моего внимания.
Яйца красят… Ну и пусть себе красят, только скатерти пачкают. Горки зеленые принесли с базара, ну а я-то тут при чем? Не понимаю. Ах, Таня, Таня! Что ты со мной сделала, превратила меня в подлеца!
За обедом ложка валится у меня из рук.
– Что это ты ничего не ешь? Не дай бог, заболеть, может быть, собираешься, – говорит тетка и соображает, сколько будет хлопот, если я заболею как раз на Пасху.
Вечер приближается медленно-медленно. Тень от противоположного дома переползает через улицу на нашу сторону, потом поднимается по стене. Косые растянутые квадраты, что бросало яркое дневное солнце через окна на пол, теперь растянулись еще больше, переползли на обои, стали какого-то желатинового цвета. Почти стемнело, только закат красит в розовую краску трубы на соседнем доме да как жар горят начищенной медью стекла чердачных люков.
На кухне стихает стук ножей и тарелок, но зато начинает пахнуть жареным поросенком.
Из прачечной приносят свежеиспеченные, пухлые, душистые куличи, бережно завернутые в салфетки. Разносится теплый аромат шафрана и цукатов. Тетка и кухарка нянчатся с куличами, как с новорожденными младенцами.
– Вот так пасочки! Как пух! Ей-богу! Еще лучше, чем в прошлом году, – говорит кухарка.
Со скуки ложусь спать рано. Засыпаю чутким нервным сном. Сквозь сон слышу, как наши собираются в церковь, как выходят на лестницу и в доме наступает тишина. Где-то внизу хлопает дверь. Глухие голоса.
Комната полна густой теплотой. Кротко теплится лампада и освещает оклады икон и часть потолка, через который тянется длинная тень от вербной пальмы. У нас в Вербное воскресенье наряду с вербой в церквах раздают пальмовые ветки.
Опять засыпаю. Мне снятся темная влажная ночь, сады, пасхальные звезды, перезвон колоколов. Просыпаюсь. Глухо гудит соборный колокол, весело перезванивают в военном госпитале. Соскакиваю с теплой постели, шлепаю по полу, взбираюсь на подоконник и открываю форточку. Черное небо. Звезды. Сырой ветерок.
Заглядываю в столовую, где уже накрыт пасхальный стол и в темноте поблескивают рюмки.
Потом ложусь и опять засыпаю. Сквозь тревожный сон слышу, как хлопают внизу двери. Это наши возвращаются из церкви. В столовой веселые голоса и звон тарелок. Тихими шагами входит в комнату отец и подходит к моей постели.
– Спит… ну, Христос воскресе.
Он наклоняется надо мной, и я чувствую на своей теплой щеке его бороду, сырую от мартовской ночи. Притворяюсь спящим. Отец лезет в карман, достает крашеное деревянное яичко, писанку, и кладет мне под подушку. И я сплю до полудня крепким сном измученного человека.
 
VII
 
Первый день всякого большого праздника скучен.
К часу дня я умываюсь, надеваю неудобный новый форменный костюм, воротничок, который туго подпирает мою вихрастую голову. Как лунатик, иду на дачу Майораки.
День на редкость теплый и солнечный. В кармане отцовская писанка, а в писанке три рубля. Надеюсь встретиться с Таней, но сталкиваюсь лицом к лицу с Витей. Витя тоже в новом костюме, с ослепительными желтыми «реальными» пуговицами и тугим крахмальным воротником. Минуту мы оба молчим и мнемся. Нам обоим ужасно неловко.
– Христос воскресе! – говорит Витя.
– И тебе тоже. Воистину! – говорю я. – Слушай, ты знаком с Таней Каменской? Только честно?
– С какой Таней Каменской? Нет, не знаком. Я еще здесь никого не знаю.
– Врешь!
– Ей-богу. Хочешь, перекрещусь?
По глазам я вижу, что Витя не врет. Мне становится и стыдно и радостно. Сердце наполняет что-то теплое, праздничное и разбегается по всему моему существу живыми, звонкими струями.
– Прости меня.
– За что?
– За то, что я на тебя наюдил.
– А ты разве юдил?
– Юдил, что ты курил. Тебе, наверное, от мамы досталось?
– Досталось.
– И здорово?
– Порядочно. Но она меня сама застукала, когда я курил.
– Все равно. Прости меня.
– Ну вот… еще чего… я ничего… Мама своими глазами видела.
В эту минуту мне кажется, что Витя самый лучший человек в мире, и мне хочется сделать ему что-нибудь приятное.
– Откуда у тебя такая хорошая цепочка? – спрашиваю я. – От часов?
– Да, для часов. Папа мне вместе с часами из Америки привез.
– Сколько стоит?
– Два доллара.
– А кто твой папа?
– Писатель.
– Врешь.
– Ей-богу.
– Н-ну-у? Что же он пишет?
– Да разное.
– Скажите!.. – удивляюсь я. – Тебе что сегодня подарили?
– Пастельные карандаши. А тебе?
– Мне – три рубля. А сколько стоят карандаши?
– Двенадцать.
– Врешь…
– Ей-богу… Умеешь играть в шахматы?…
 
VIII
 
Потом, до самого обеда, я играю с Витей в шахматы. Витя меня каждый раз обыгрывает, но меня это не огорчает. Наоборот, даже приятно. Все-таки, что ни говорить, а я на него наюдил.
Возвращаюсь домой счастливый и голодный. Дома гости. За обедом в столовой солнечно, и дым от папирос легкими синеватыми волокнами переливается в золотых лучах, которые сильными снопами бьют в окна. Форточки открыты, и слышно, как на улице кричат мальчишки, чирикают воробьи и полнозвучно, нескладно перезванивают в церквах.
За обедом я наедаюсь шоколаду.
Часов в пять отправляюсь на полянку и в глубине души хочу увидеть Таню. Срываю в садике прутик сирени с зелеными сочными почками, обкусываю на ходу горькую весеннюю корочку и, захлопнув за собой калитку с жестянкой: «Вход старьевщикам воспрещен!», замираю. На скамеечке, где обыкновенно ночью сидит дворник в тулупе, теперь устроилась Танюша и с ней еще какая-то белокурая девочка. Танюша в чем-то синеньком, в белом фартучке, и в косичках у нее бантики.
В желудке у меня становится пусто и холодно, как перед экзаменом.
– Таня… здравствуйте!
Танюша смотрит на меня не то удивленно, не то разочарованно.
– Здравствуйте, – вяло говорит она. – Познакомьтесь с моей подругой. Ольга.
Я неловко по очереди мну в потной руке две розовые душистые ручки и недоумеваю: «Чего это они такие… кислые?» И вдруг соображаю: «Ах я дурак, дурак!.. Да ведь Пасха. Нужно целоваться. Ничего не поделаешь».
– Ах да! – развязно восклицаю я. – Христос воскресе! Я и забыл.
У девочек лица расплываются в счастливые улыбки, и они, опустив ресницы и покраснев, говорят в один голос:
– Ах нет, нет, что вы! Мы с мужчинами не христосуемся.
Пудовая гиря сваливается у меня с души. Все хорошо, но в любви самое паршивое это то, что надо целоваться.
А колокола звонят, звонят, и кажется, что и завтра, и послезавтра, и через год – все время в воздухе над счастливой землей будет стоять светлый, утомительный, весенний звон.

Начало 1914 г.
 

838631.png

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ 
29 апреля - Международный день танца

Заворожённый пудинг

Ирландская сказка


Молли Роу Раферти была отпрыском – я имею в виду дочерью – того самого старика Джека Раферти, который прославился тем, что всегда носил шляпу только на голове. Да и вся семейка его была со странностями, что уж верно, то верно. Так все считали, кто знал их хорошенько. Говорили даже, – хотя ручаться, что это истинная правда, я не стану, чтоб не соврать вам, – будто если они не надевали башмаков или, там, сапог, то ходили разутые. Правда, впоследствии я слышал, что, может, это и не совсем так, а потому, чтобы зря не оговаривать их, лучше не будем даже вспоминать об этом. 
Да, так, значит, у Джека Раферти было два отпрыска, Пэдди и Молли. Ну, чего вы все смеетесь? Я имею в виду сына и дочь. Все соседи так всегда и считали, что они брат с сестрой, а правда это или нет, кто их знает, сами уж понимаете; так что с божьей помощью и говорить нам тут не о чем. 
Мало ли какие еще безобразия про них рассказывали, даже и повторять тошно. Вот будто и старый Джек и Пэдди, когда ходят, сначала одной ногой шагают вперед, а потом уж только другой, все не как у людей. 
А про Молли Роу говорили, что у нее престранная привычка, когда спит, закрывать глаза. Если это и в самом деле так, тем хуже для нее, ведь даже ребенку ясно, что когда закроешь глаза, то ничего ровным счетом не видно. 
В общем-то, Молли Роу была девушка что надо: здоровая, рослая, упитанная, а миленькая головка ее горела словно огонь – это из-за огненно-рыжих волос. Потому ее и прозвали Молли Роу, то есть Рыжая. Руки и шея у нее по цвету не уступали волосам. А такого премиленького приплюснутого и красного носавы уж наверное ни у кого не встречали. Да и кулаки – ведь бог наградил ее еще и кулаками – очень сильно смахивали на большущие брюквы, покрасневшие на солнце. 
И – чтобы уж до конца говорить только правду – по нраву она была тоже огонь, как и ее голова, и ничего в этом удивительного нет, ну, горячая, так ведь кто не испытал на себе сердечной теплоты всех Раферти? А так как бог ничего не дает напрасно, то здоровые и красные кулачищи Молли – если только все, что мы сказали о них, была правда – служили ей не для украшения, а для дела. Во всяком случае, имея в виду ее бойкий характер, можно было не опасаться, что они изнежатся от безделья, и на это уж имелись верные подтверждения. 
Ко всему, она еще и косила на один глаз, правда, в некотором роде это даже шло ей. Но ее будущему бедняге мужу, когда бы она завела его, следовало бы на всякий случай вбить себе в голову, что она видит все даже за углом и уж, конечно, раскроет все его темные делишки. Хотя ручаться, что это именно потому, что она косая, я не стану, чтоб не соврать вам. 
Ну вот, и с божьего благословения Молли Роу влюбилась. Так случилось, что по соседству с нею жил врожденный бродяга по прозвищу Гнус Джилспи, который страдал даже еще большей красотой, чем она сама. Гнус, да хранит нас всевышний, был, что называется, проклятым пресвитерианцем и не желал признавать сочельника – вот нечестивец-то, – разве что только, как говорится, по старому стилю. 
Особенно хорош Гнус был, если разглядывать его в темноте, впрочем, как и сама Молли. Что ж, ведь доподлинно известно, если верить слухам, что именно ночные свидания и предоставили им счастливый случай уединиться от всех людей, чтобы обрести друг друга. А кончилось все тем, что вскоре обе семьи стали уже всерьез подумывать о том, что же делать дальше. 
Брат Молли, Пэдди О'Раферти, предложил Гнусу два выхода на выбор. Говорить о них, может, и не стоит, однако один поставил-таки Гнуса в тупик, но, хорошо зная своего противника, Гнус довольно быстро уступил. Так или иначе, свадьбы было не миновать. И вот решили, что в следующее же воскресенье преподобный Сэмюел М'Шатл, пресвитерианский священник, соединит влюбленных. 
А надо вам сказать, что за все последнее время это была первая свадьба между проклятым иноверцем и католичкой, ну и, конечно, с обеих сторон посыпались возражения. Если бы не одно обстоятельство, этой свадьбе никогда не бывать. Правда, дядя невесты, старый колдун Гарри Конноли, мог бы успокоить всех недовольных с помощью средства, известного ему одному, но он вовсе не желал, чтобы его племянница выходила замуж за такого парня, а потому всеми силами противился этому браку. Однако все друзья Молли не обращали на него внимания и стояли за свадьбу. И вот, как я уже говорил вам, было назначено воскресенье, которое навсегда бы соединило влюбленную парочку. 
Долгожданный день настал, и Молли, как ей и подобало, отправилась слушать мессу, а Гнус – в молитвенный дом. После этого они должны были снова встретиться в доме Джека Раферти, куда после обедни собирался заглянуть и католический священник, отец М'Сорли, чтобы отобедать с ними и составить компанию пресвитеру М'Шатлу, который и должен был соединить молодых. 
Дома не осталось никого, кроме старого Джека Раферти и его жены. Ей надо было состряпать обед, потому что, по правде говоря, несмотря ни на что, ожидался пир горой. 
Быть может, если бы знать все наперед, этому самому отцу М'Сорли следовало, помимо обедни, совершить еще обряд венчания, – ведь друзей Молли все-таки не очень устраивало, как освещает брак пресвитер. Но кто бы стал об этом заботиться: свадьба тут – свадьба там? 
И вот что я вам скажу: только миссис Раферти собралась завязать салфетку с большущим пудингом, как в дом вошел разъяренный Гарри Конноли, колдун, и заорал: 
– Громом вас разрази, что вы тут делаете?! 
– А что такое, Гарри? Что случилось? 
– Как что случилось? Ведь солнце-то скрылось совсем, а луна взошла и вон уж куда подскочила! Вот-вот начнется светопреставление, а вы тут сидите как ни в чем не бывало, словно просто дождь идет. Выходите скорее на улицу и трижды перекреститесь во имя четырех великомучениц! Вы разве не знаете, как говорит пророчество: «Скорее наполни горшок до краев» (он, наверное, хотел сказать: не переполняйте чаши терпения). Вы что, каждый день видите, как наше светило проваливается в тартарары? Выходите скорее, говорю я вам! Взгляните на солнце и увидите, в каком ужасном оно положении. Ну, живей! 
О господи, тут Джек как бросится к двери, и жена его поскакала, словно двухгодовалая кобылка. Наконец оба очутились за домом, возле перелаза через изгородь, и принялись высматривать, что не так в нсбе. 
– Послушай, Джек, – говорит ему жена, – ты что-нибудь видишь?
– Лопни мои глаза, ничего, – отвечает он. – Разве только солнце, которое скрылось за облаками. Слава богу, ничего как будто не стряслось. 
– А если не стряслось, Джек, что же такое с Гарри, ведь он всегда все знает? 
– Боюсь, это все из-за свадьбы, – говорит Джек. – Между нами, не так уж благочестиво со стороны Молли выходить замуж за проклятого иноверца, и если бы только не... Но теперь уж ничего не поделаешь, хотя даже вот само солнце отказывается смотреть на такие дела. 
– Ну, уж что до этого, – говорит жена, заморгав глазами, – раз Гнусу подходит наша Молли, то и слава богу. Только я-то знаю, в чьих руках будет плетка. И все-таки давай спросим Гарри, что это с солнцем. 
Они тут же вернулись в дом и задали Гарри вопрос: 
– Гарри, что же такое стряслось? Ведь ты один во всем свете можешь знать, что случилось. 
– О! – сказал Гарри и поджал рот в кривой усмешке. – У солнца колики, его всего скрючило, но не обращайте внимания. Я только хотел вам сказать, что свадьба будет еще веселее, чем вы думали, вот и все. – И с этими словами он надел шляпу и вышел. 
Что ж, после такого ответа оба вздохнули свободно, и, крикнув Гарри, чтобы он возвращался к обеду, Джек уселся со своей трубкой и хорошенько затянулся, а его жена, не теряя времени, завязала салфетку с пудингом и опустила его в горшок вариться. 
Какое-то время все так вот и шло, спокойно и гладко. Джек попыхивал своей трубкой, а жена готовила, стряпала, словом, торопилась, как на охоте. Вдруг Джеку, – он все еще сидел, как я и сказал, устроившись поудобнее у очага, – почудилось, будто горшок шевелится, словно пританцовывает. Ему это показалось очень странным. 
– Кэтти, – сказал он, – что за чертовщина у тебя в этом горшке на огне? 
– Обыкновенный пудинг, и больше ничего. А почему ты спрашиваешь? 
– Ого, – говорит он, – разве горшок станет ни с того ни с сего танцевать джигу, а? Гром и молния, погляди-ка на него! 
Батюшки! И в самом деле горшок скакал вверх, вниз, из стороны в сторону, такую джигу отплясывал, только держись. Но любому было сразу видно, что он танцует не сам по себе, а что-то там внутри заставляет его выписывать подобные кренделя. 
– Клянусь дырками моего нового пальто, – закричал Джек, – там кто-то живой, иначе горшок никогда бы не стал так подпрыгивать. 
– О господи, ты, наверно, прав, Джек. Тут дело нечисто, кто-то забрался в горшок. Вот горе-то! Что же нам теперь делать? 
И только она это сказала, горшок как подпрыгнет, точно прима-балерина какая-нибудь. И от такого прыжка, который утер бы нос любому учителю танцев, с горшка слетела крышка, из него собственной персоной выскочил пудинг и ну скакать по комнате, словно горошина на барабане. 
Джек стал божиться, Кэтти креститься. Потом Джек закричал, а Кэтти завопила: 
– Во имя всего святого, не подходи к нам! Тебя никто не хотел обижать! 
Но пудинг направился прямо к Джеку, и тот вскочил сначала на стул, а потом на кухонный стол, чтобы улизнуть от пудинга. Тогда пудинг поскакал к Кэтти, и она во всю глотку стала выкрикивать свои молитвы, а этот ловкий пройдоха пудинг подскакивал и пританцовывал вокруг нее, как будто забавлялся ее испугом. 
– Если б только достать мне вилы, – заговорил Джек, – я б ему показал! Я бы всю душу из него вытряс! 
– Что ты, что ты! – закричала Кэтти, испугавшись, что в этом деле замешано колдовство. – Давай поговорим с ним по-хорошему. Мало ли, на что еще он способен. Ну, успокойся, – обратилась она к пудингу, – успокойся, миленький. Не трогай честных людей, которые даже не собирались тебя обижать. Ведь это не мы, ей-ей не мы, это старый Гарри Конноли заворожил тебя. Гоняйся за ним, если тебе так уж хочется, а меня, старуху, пожалей. Ну, тише, тише, голубчик, не за что меня так пугать, вот те крест – не за что. 
Что ж, пудинг, казалось, внял словам женщины и поскакал от нее опять к Джеку. Но тот, убедившись вслед за женой, что пудинг и впрямь заколдован, а стало быть, разговаривать с ним лучше помягче, решил, подобно жене, обратиться к нему с самыми нежными словами. 
– Верьте, ваша честь, – сказал Джек, – моя жена говорит сущую правду. Клянусь здоровьем, мы были бы чрезвычайно благодарны вам, если бы ваша честь немного успокоились. Конечно, мы прекрасно понимаем, не будь вы истинным джентльменом, вы вели бы себя совершенно иначе. Гарри, старый негодник, вот кто вам нужен! Он только-только прошел по этой дороге, и если ваша честь поспешит, вы его вмиг нагоните. Однако, клянусь моим отпрыском, учитель танцев не зря тратил на вас время! Всего хорошего, ваша честь. Гладенькой вам дорожки! Желаю вам не повстречаться со священником или ольдерменом! Когда Джек кончил, пудинг, казалось, понял его намек и, не торопясь, поскакал к выходу, а так как дом стоял у самой дороги, пудинг сразу же свернул к мосту по тому самому пути, которым только что прошел старый Гарри. 
Само собой, конечно, Джек и Кэтти выбежали следом за ним, чтобы посмотреть, куда он пойдет, а так как день был воскресный, то, само собой, конечно, по дороге шло народу больше, чем обычно. Что верно, то верно. И когда все увидели, как Джек и его жена бегут за пудингом, вскоре, наверное, целая округа увязалась за ними. 
– Что случилось, Джек Раферти? Кэтти, да скажите, наконец, что все это означает? 
– Ах, это все мой праздничный пудинг! – ответила Кэтти. – Его заворожили, вот и теперь он спешит но горячим следам за... – но тут она запнулась, не желая произносить имени своего родного брата, – за тем, кто его заворожил. 
Этого оказалось достаточно. Встретив поддержку, Джек снова обрел отвагу и говорит Кэтти: 
– Ступай-ка ты назад! И, не мешкая, приготовь новый пудинг, да не хуже того, первого. Кстати, вот и Бриджет, жена Пэдди Скэнлена. Она предлагает тебе варить его у них дома. Ведь на своем очаге тебе придется готовить остальной обед. А сам Пэдди одолжит мне вилы, чтобы преследовать нахального беглеца до тех пор, пока с помощью моих верных соседей я не подколю его. 
Все согласились с этим, и Кэтти вернулась готовить новый пудинг. А тем временем Джек и добрая половина всех жителей пустились в погоню за тем, первым, прихватив с собою лопаты, заступы, вилы, косы, цепы и прочие орудия, какие только бывают на свете. Однако пудинг несся вперед, делая почти что шесть ирландских миль в час, – неслыханная скорость! 
Католики, протестанты, пресвитерианцы – кто только не гнался за ним – и все вооруженные до зубов, как я уже говорил вам. И если б бедняга не так спешил, ему бы плохо пришлось. Но вот он подскочил, и кто-то хотел уже посадить его на вилы, да только пудинг подпрыгнул еще выше, и какой-то проныра, желая отломить от него кусок с другого боку, получил вместо пудинга вилы себе в бок. А Большой Фрэнк Фарелл, мельник из Бэллибул-тина, получил удар в спину, от которого так завопил, что слышно было, наверно, на другом конце прихода. Кто-то отведал острой косы, кто-то тяжелого цепа, а кто и легкой лопаты, от которой искры из глаз посыпались. 
– Куда он идет? – спрашивал один. – Клянусь жизнью, он направляется в молитвенный дом на собрание. Да здравствуют пресвитерианцы, если только он свернет на Карнтолу. 
– Душу вынуть из него надо, если он протестант, – орали другие. – Если он повернет налево, на блины раскатать его мало! Мы не потерпим у себя протестантских пудингов! 
Ей-богу, добрые соседи вот-вот готовы были из-за этого уже передраться, как вдруг, на счастье, пудинг свернул в сторонку и стал спускаться по узенькой боковой тропинке, которая вела прямо к дому методистского проповедника. Ну, тут уж все партии принялись единодушно поносить методистский пудинг. 
– Да он вовсе методист! – закричало несколько голосов. – Но все равно, кто бы он ни был, а в методистской церкви ему сегодня не бывать. Вот мы ему сейчас покажем! Вперед, ребята, берись-ка за вилы! 
И все очертя голову бросились за пудингом, но не так-то просто было схватить его. Они уж думали, что прижали его к церковной ограде, как пудинг вдруг ускользнул от них, махнул через ограду, прыгнул в реку и стал быстро-быстро уплывать, прямо у них на глазах, легкий, будто скорлупка. 
А надо вам сказать, что пониже этого места, вдоль самой воды, по обоим берегам речки высилась ограда владений полковника Брэгшоу. И как только преследователи натолкнулись на такое препятствие, они тут же разошлись по домам, все до одного, и мужчины, и женщины, и даже дети, не переставая, однако, ломать себе голову, что это за пудинг такой, куда он спешит и что у него на уме. 
Конечно, если б Джек Раферти и его жена вздумали поделиться с ними своим мнением, что это Гарри Конноли заворожил пудинг, – в чем они нисколько не сомневались, – бедняге Гарри пришлось бы худо от распаленной страстями толпы. Но у них хватило ума оставить это мнение при себе, – ведь старый холостяк Гарри был верным другом семьи Раферти. И вот, само собой, поползли разные толки: одни говорили одно, другие другое; партия католиков утверждала, что пудинг ихний, а партия пресвитерианцев отрицала это и настаивала, что нет, он их веры, и все в таком роде. 
А тем временем Кэтти Раферти была уже дома и, боясь опоздать к обеду, быстренько приготовила новый пудинг, точь-в-точь такой же, как тот, первый, что убежал. Потом отнесла его к соседке, в дом Пэдди Скэнлена, опустила в горшок и поставила на огонь вариться. Она надеялась, что пудинг будет готов вовремя: ведь они ожидали в гости самого пастора, а тот, как истинный европеец, совсем не прочь был отведать добрый кусок теплого пудинга. 
Словом, время летело. Гнус и Молли стали мужем и женой, и более влюбленной парочки вы, наверное, не встречали. Друзья, приглашенные на свадьбу, прогуливались перед обедом, разделившись на дружественные маленькие кружки, болтали и смеялись. В центре всеобщего внимания был пудинг; все стремились установить его личность, потому что, говоря по правде, о его приключениях толковал, наверное, уже весь приход. 
Обед между тем приближался. Пэдди Скэнлен сидел с женой у огня и, устроившись поудобнее, ждал, когда закипит пудинг. Вдруг к ним врывается взволнованный Гарри Конноли и кричит: 
– Громом вас разрази, что вы тут делаете! 
– А что такое, Гарри? Что случилось? – спрашивает миссис Скэнлен. 
– Как что случилось? Ведь солнце-то скрылось совсем, а луна вон уже куда подскочила! Вот-вот начнется светопреставление, а вы тут сидите как ни в чем не бывало, словно просто дождь идет. Выходите скорее на улицу и поглядите на солнце, говорю я вам! Вот увидите, в каком ужасном оно положении. Ну, живей! 
– Постой-ка, Гарри, что это у тебя торчит сзади из-под куртки, а? 
– Да бегите скорей! – говорит Гарри. – И молитесь, чтоб не было светопреставления, ведь небо уж падает! 
Ей-богу, трудно даже сказать, кто выскочил первым: Пэдди или его жена – так напугал их бледный и дикий вид Гарри и его безумные глаза. Они вышли из дома и принялись искать, что такого особенного в небе. Смотрели туда, смотрели сюда, но так ничего и не высмотрели, кроме яркого солнца, которое преспокойно садилось, как обычно, да ясного неба, на котором не было ни облачка. 
Пэдди и его жена тут же повернули со смехом обратно, чтобы распечь как следует Гарри, – тот и в самом деле был большой шутник. 
– Чтоб тебе пусто было, Гарри... – начали было они. 
Но больше ничего не успели сказать, так как в дверях столкнулись с самим Гарри. Он вышел, а за ним следом из-под куртки тянулась тонкая струйка дыма, словно из печи. 
– Гарри, – закричала Бриджет, – клянусь моим счастьем, у тебя горит хвост куртки! Ты ведь сгоришь! Разве не видишь, как из-под нее дым идет? , – Трижды перекрестись, – проговорил Гарри, продолжая идти и даже не оглядываясь, – ибо пророчество говорит: скорее наполни горшок до краев... 
Но более ни слова до них не долетело, так как Гарри вдруг начал вести себя как человек, который несет что-то слишком горячее, – так, во всяком случае, можно было подумать, глядя на поспешность его движений и на странные гримасы, которые он строил, удаляясь от них. 
– Что бы такое он мог унести под полой куртки, (Слово удалено системой) возьми? – гадал Пэдди. 
– Батюшки, а не стянул ли он пудинг? – спохватилась Бриджет. – Ведь за ним водятся и не такие еще делишки. 
И оба тут же заглянули в горшок, но пудинг оказался на месте – цел и невредим. Тогда они еще больше удивились: что же такое в конце концов он унес с собой? 
Но откуда им было знать, чем был занят Гарри Конноли, пока они глазели на небо! 
Так или иначе, а день кончился. Угощенье было готово, и уже собралось избранное общество, чтобы отведать его. Пресвитер встретился с методистским проповедником еще по дороге к дому Джека Раферти. В предвкушении еды у него разгорелся дьявольский аппетит. Он прекрасно понимал, что может позволить себе этакую вольность, а потому даже настоял, чтобы методистский проповедник обедал с ним вместе. Что ж, в те времена, слава богу, священнослужители всех вероисповеданий жили в мире и согласии, не то что теперь, ну да ладно. 
И вот обед уже подходил к концу, когда сам Джек Раферти спросил Кэтти про пудинг. И не успел спросить, как пудинг тут же явился, большой и важный, как походная кухня. 
– Господа, – обращается ко всем Джек Раферти, – надеюсь, никто из вас не откажется отведать по ломтику пудинга. Я имею в виду, конечно, не того плясуна, который пустился сегодня путешествовать, а его славного добропорядочного близнеца, которого приготовила моя женушка. 
– Будь спокоен, Джек, не откажемся! – отвечает пресвитер. – Ты положи-ка вот на эти три тарелки, что у тебя под правой рукой, по хорошему ломтю и пришли сюда, чтоб уважить духовенство, а мы уж постараемся, – продолжал он, посмеиваясь, потому что был большой весельчак и любил поострить, – мы уж постараемся показать всем хороший пример. 
– От всего сердца примите мою нижайшую благодарность, господа, – сказал Джек. – Могу поручиться, что в подобных делах вы всегда показывали и, надеюсь, будете показывать нам самый лучший пример. И я только хотел бы иметь более достойное угощение, чтобы предложить его вам. Но мы ведь люди скромные, господа, и, конечно, вам вряд ли удастся найти у нас то, к чему вы привыкли в высшем обществе. 
– Лучше яичко сегодня, – начал методистский проповедник, – чем наседка... 
«Завтра» – хотел он кончить, но запнулся, потому что, к его великому изумлению, пресвитер вдруг поднялся из-за стола, и не успел проповедник отправить в рот первую ложку пудинга и сказать Джек Робинсон, как его пресвитерианское преподобье пустился отплясывать превеселую джигу. 
В эту самую минуту вбегает в комнату соседский сын и говорит, что к ним идет приходский священник, чтобы поздравить молодых и пожелать им счастья. И только он сообщил эту радостную весть, как священник уже появился среди пирующих. Однако сей святой отец не знал, что и подумать, когда увидел пресвитера, кружащегося по комнате, словно обручальное колечко. Правда, особенно размышлять ему было некогда, потому что не успел он сесть, как тут вскакивает и методистский проповедник и, сделав руки в боки, этаким залихватским манером пускается вслед за его пресвитерианским преподобьем. 
– Джек Раферти, – говорит католический отец (да, между прочим, Джек был его арендатором), – что это все означает? Я просто удивлен! 
– И сам не знаю, – говорит Джек. Отведайте вот лучше [...? То есть не успел и глазом моргнуть.] этого пудинга, ваше преподобье, чтоб молодым было чем похвастать: мол, сам святой отец угощался у них на свадьбе. А ежели вы не будете, то и никто не станет. 
– Ладно уж, ладно, – соглашается священник, – разве чтоб уважить молодых. Только совсем немного, пожалуйста. Однако, Джек, это настоящий разгул, – продолжал он, отправляя себе в рот полную ложку пудинга. – Что же получается, уже все напились? 
– Черта с два! – отвечает Джек. – Сдается мне, эти джентльмены успели хватить где-то раньше, хотя дом мой полон вина. Куда-нибудь уже заглянули. А что я могу поделать... 
Но не успел Джек закончить, тут вдруг сам святой отец, – а он был человечек такой прыткий, – как подскочит на целый ярд; и не успел никто глазом моргнуть, как уже все три священнослужителя отплясывали, да так старательно, словно их нанял кто. 
Ей-ей, у меня не хватает слов, чтобы описать, что сделалось с добрыми прихожанами, когда они увидели подобные дела. Некоторые давились от смеха, другие отводили в недоумении глаза; большинство считало, что преподобные отцы просто спятили, а все остальные полагали, что они, наверное, прикидываются, как это частенько с ними бывает. 
– Вон их! – кричал один. – Можно со стыда сгореть, глядя на таких служителей церкви. Богохульники! Еще совсем рано, а они уже ни на кого не похожи! 
– Вот так чертовщина, да что это с ними? – удивлялись другие. 
– Можно подумать, их заворожил кто. Святой Моисей, вы только поглядите, какие прыжки выделывает методистский проповедник! А пресвитер-то, пресвитер! Кто бы мог подумать, что он умеет так быстро работать ногами! Ей-богу, он выкидывает коленца и отбивает чечетку не хуже самого учителя танцев Пэдди Хорегана! Смотрите-ка, и священник туда же! Ах, будь ему неладно, ведь не хочет отстать от этих заводил. Да еще в воскресенье, тьфу! Эй, господа, вы что, шуты разве? Пфф, тогда пожелаем успеха! 
Но тем было не до шуток, сами понимаете. Представьте же себе, что они почувствовали, когда вдруг увидели, как и сам старый Джек Раферти тоже пустился вприпрыжку вместе с ними, да еще так лихо начал отплясывать, что даже их за пояс заткнул. Право слово, ни одно зрелище не могло бы сравниться с этим. Со всех сторон только и слышались, что смех да подбадривающие крики, все хлопали в ладоши как безумные. 
Ну, а когда Джек Раферти бросил резать пудинг и вышел из-за стола, его место сразу же занял старый Гарри Конноли: для того, конечно, чтобы и дальше посылать по кругу пудинг. И только он сел, в комнату вошел – ну кто бы вы думали? – сам Барни Хартиган, волынщик. 
К слову сказать, за ним посылали еще днем, но тогда его не застали дома, а потому он не получил вовремя приглашения и не смог прийти раньше. 
– Ба! – удивился Барни. – Раненько вы начали, господа! К чему бы это? Но, (Слово удалено системой) подери, вы не останетесь без музыки, пока есть воздух в моей волынке! 
И с этими словами он исполнил для всех «Рыбью джигу», а потом «Поцелуй меня, красотка», – в общем, старался, как мог. Веселье разгоралось дальше – больше, ведь старый плут Гарри оставался все время у пудинга, и этого забывать не следует! Быть может, он нарочно не спешил обносить пудингом всех сразу. Первой он предложил невесте, и не успели бы вы ахнуть, как она уже отплясывала рядом с методистским проповедником, а тот, чтобы не отстать от нее, так бойко подпрыгнул, что все просто со смеху покатились. Гарри пришлось это по вкусу, и он решил тут же подобрать партнеров и остальным. Не теряя ни секунды, он роздал всем пудинг, и вот, кроме него самого да волынщика, во всем доме не осталось ни одной пары каблуков, которая не отплясывала бы так старательно, как будто от этого зависела сама жизнь. 
– Барни, – не удержался Гарри, – попробуй и ты кусочек этого пудинга! Клянусь, ты в жизни не ел такого вкусного пудинга. Ну же, голубчик! Возьми вот хоть столечко. До чего ж хорош! 
– Конечно, возьму, – сказал Барни. – Вот еще, от добра отказываться, не на такого напали. Только не тяни, Гарри! Ведь сам знаешь, руки у меня заняты. Разве это дело, оставлять всех без музыки? Все так хорошо под нее пляшут. Вот спасибо, Гарри! И в самом деле, знаменитый пудинг. Аи, батюшки-светы, что это... 
Не успел он это выговорить – и вдруг как подскочит вместе со своей волынкой, как кинется в самую гущу танцующих. 
– Ура! Вот это веселье, (Слово удалено системой) возьми! Да здравствуют жители Бэллибултина! А ну, еще разок, ваше преподобие, поверните-ка вашу даму! Так, на носок, теперь на пятку. Красота! Еще разок! Так! Ура-а-а! Да здравствует Бэллибултин и ясное небо над ним! 
Более прискорбного зрелища, чем это, свет еще не видал и, наверное, не увидит. Так я полагаю. Однако худшее их ожидало еще впереди. Когда веселье было в самом разгаре, вдруг посреди танцующих появился – ну кто бы вы думали? – еще один пудинг, такой же проворный и веселенький, как тот, первый! Это было уж слишком. Все, в том числе и священники, конечно, наслышались о странном пудинге, а многие даже видели его и знали уж наверное, что он был заворожен. 
Да, так вот, как я сказал, пудинг протиснулся в самую толпу танцующих. Но одного его появления оказалось достаточно: сначала три преподобных отца, приплясывая, поспешили прочь, а за ними и все свадебные гости вприпрыжечку, скорей, скорей, каждый к своему дому. И все продолжали плясать, нипочем не могли остановиться, хоть убей их. 
Ну, право же, разве не грешно было смеяться над тем, как приходский священник приплясывал по дороге к своему дому, а пресвитер и методистский проповедник вприпрыжку скакали в другую сторону. 
Словом, все в конце концов доплясали до своего дома и даже не запыхались. Жених с невестой доплясали до кровати. А теперь и мы с вами давайте спляшем. 
Только, перед тем как сплясать, чтобы уж все было ясно, я хочу рассказать вам, что, когда Гарри пересекал в Бэллибул-тине мост, что на две мили пониже ограды владений полковника Брэгшоу, он вдруг увидел плывущий по реке пудинг. Что ж, Гарри, конечно, подождал его и, как сумел, вытащил. Пудинг выглядел совершенно свеженьким, сколько вода ни старалась. Гарри спрятал его под полу своей куртки и, как вы уже, наверное, догадались, весьма ловко подсунул его, пока Пэдди Скэнлен и его жена разглядывали небо. А новый пудинг заколдовал так же просто, как и первый – напустил на него колдовские чары, и все тут, – ведь всем хорошо было известно, что этот самый Гарри на короткой ноге с бесами. 
Что ж, вот я вам и рассказал про приключения спятившего пудинга из Бэллибултина. А что произошло с ним дальше, я, пожалуй, рассказывать не стану, чтоб не соврать вам. 

 

100578-My0wMDM3LnBuZw.jpeg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРОШЕДШЕМУ ПРАЗДНИКУ 
С 30 апреля на 1 мая - Вальпургиева ночь

Ведьмы на Лысой горе
Украинская сказка

Была у мужика жена-ведьма. Только наступит глухая полночь, проснется он, а жены возле него и нету, оглядится он кругом, хата на крючок заперта, сенцы на задвижке, а ее нету. Он и думает себе: “Давай-ка выслежу”.
Прикинулся раз спящим и дождался полночи. Жена встала, засветила каганец, достала с полки пузыречек с каким-то снадобьем, взяла черепочек, влила туда из пузырька того снадобья, насыпала сажи, размешала, положила серы и купоросу, сбросила с себя сорочку, положила на постель, накрыла ее рядном, а сама помазала себе мочалкой с черепочка подмышками, да и вылетела через устье печи в трубу.
Поднялся мужик, намазал и себе подмышками, сам тоже вылетел вслед за ней. Летит она, а он за ней. Пролетели они уже все села и города, стали к Киеву подлетать, как раз к Лысой горе. Смотрит мужик, – а там церковь, возле церкви кладбище, а на кладбище ведьм с ведьмаками и не счесть, и каждая со свечкой, а свечки так и пылают.
Оглянулась ведьма, видит – за ней муж летит, она к нему и говорит:
— Чего ты летишь? Видишь, сколько тут ведьм, как увидят тебя, и дохнуть тебе не дадут – так и разорвут тебя в клочья.
Потом дала она ему белого коня и говорит:
— На тебе этого коня, да скачи поскорей домой!
— Сел он на коня и .вмиг дома очутился. Поставил его у яслей, а сам вошел в хату и лег спать. Утром просыпается, глядь – и жена возле него лежит. Пошел он тогда к коню наведаться. Пришел, а на том месте, где коня привязывал, воткнута возле сена большая верба с ободранной корой. Вошел в хату и рассказывает жене, что вместо коняки стоит один лишь дрючок.
— Возьми, – говорит жена, – этот дрючок и спрячь его в сарай под навес, а то как увидят ведьмы, будет тебе горе, а ночью встань да выбрось его через порог, тогда ничего не будет.
Лег он на следующую ночь спать, а в полночь проснулся и пошел в сарай. И только выкинул вербу за порог, а из нее враз конь сделался и как загремит копытами, как загремит по улице, и кто его знает, куда он и скрылся.
 

Музыкальная иллюстрация - WOLF HOFFMANN - Night On Bald Mountain

 

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ 
1 мая - Бельтайн

Жокей Нед
Валлийская легенда

Некий Эдвард Джонс, прозванный Жокей Нед, проживал, если мне память не изменяет, в одном из придорожных коттеджей неподалёку от Лланидлоса, на Ньютаун-Роуд.
Как-то раз он возвращался домой поздним вечером и — так уж случилось — наткнулся на целую компанию фей и эльфов. Те, понятно, не были особо довольны тем, что какой-то смертный грубо прерывает их скачки, прыжки и развлечения. Они потребовали от него немедленно убраться вон и вежливо предложили свою помощь. «Мы можем вас доставить, сэр, — сообщили они, — в любое достаточно отдаленное от нас место любым из трёх способов, на ваш выбор: это может быть легкий ветерок, обычный ветер и сильная буря». Жокей Нед собрался с духом и выбрал путешествие по воздуху при помощи бури.
Его желание было немедленно осуществлено — в следующий миг он обнаружил себя высоко на землёй: ветер крутил его, подбрасывал, тряс и мотал из стороны в сторону; чувства его смешались и он ничего не видел и не слышал, влекомый бурей по небу с невероятной скоростью. В следующий миг он почувствовал под собой твердую землю: ветер швырнул его прямо в середину клумбы, расположенной в парке Венор на Брин-дю-Роуд, где-то в миле от места, из которого он начал своё воздушное путешествие.
Жокей Нед торжественно поклялся в подлинности описанных событий; в доказательство истинности своих слов он приводил тот факт, что никто не видел его входящим в парк перед тем, как он был найден в центре цветочной клумбы.
Дальнейшая судьба нашего героя весьма печальна. Через некоторое время после описанных событий он возвращался из паба домой и, будучи слегка пьян, перепутал Ньютаун-Роуд с речкой Северн; его тело нашли на следующее утро под Длинным Мостом.
 

ElfJune101973-ReturnNevermoreLive-a.jpg

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ 
А ещё, 1 мая - День гитариста. 

Автор под ником Larre Taierrin https://ficbook.net/readfic/2142739 

Сказка о Гитаре

Доброго вечера. Позвольте представиться, моё имя Эрик и я... гитара, как бы глупо это ни звучало. Самая обычная деревянная гитара. А тот кретин, что неловко сжимает меня - Томас, менестрель. Во всяком случае, этот недотёпа искренне считает себя таковым. На самом деле, не сказать, чтобы он был совсем уж безнадёжен... 
Репертуар у Томми, прямо сказать, слабоват, ну да что поделать. Меня этот горе-герой нашёл всего пару месяцев назад. Смешно сказать, "нашёл"... Я просто валялся в канаве. Как самая обычная вещь. Ну... не думали же вы, сударь, что говорящие гитары у нас в порядке вещей. На самом деле, я человек. Точнее, я им когда-то был. А теперь вот я такой. Подумать только, из отличнейшего кленового дерева! Тьфу! В общем, однажды мне, как и большинству героев подобных историй, не посчастливилось обидеть ведьму. Стыдно признаться, но я действительно очень виноват перед ней.
Тогда я был сыном богатого вельможи. В тот день, когда я принял свой нынешний облик, мы с моими друзьями что-то праздновали. Если честно, сейчас я уже не вспомню, что именно, но вина мы выпили изрядно и, будучи под хмельком, отправились в город на поиски развлечений. Мы с диким гиканьем неслись верхами по узким улочкам, распугивая редких прохожих. И вот, я вдруг заметил девушку. Никогда раньше мне не доводилось видеть никого, столь же красивого. Одета она, должен заметить, была самым обычным образом, но боже, как же она была прекрасна! Она несла на сгибе локтя корзинку, очевидно, возвращаясь с рынка. А я не придумал ничего умнее, как помчаться прямо на неё. Однако, когда до девушки оставалось не более трёх шагов, она вдруг резко подняла голову и посмотрела мне прямо в глаза. Мой конь встал, как вкопанный, а я не мог вымолвить ни слова.
Девушка смотрела на меня, словно ждала чего-то, но спустя минуту прикрыла глаза, со вздохом покачав головой. Стоило ей отвести взгляд, как я разом обрёл дар речи и осмелел. 
- А ну пошла с дороги, девка! - Крикнул я, заставляя коня встать на дыбы. Девушка снова подняла взгляд и горько произнесла.
- Чурбан. Самый настоящий. Наглый и невоспитанный чурбан. - И, подумав, добавила. - Кленовый. Да. И быть тебе таким, пока не поумнеешь.
Она поправила корзину и ушла. Я не мог понять, отчего мои друзья так громко кричат, и почему всё вокруг такое огромное.
Мои друзья оказались настолько добры, что доставили меня домой. Мой отец пришёл в ужас, услышав их историю. В наше поместье были спешно приглашены лучшие чародеи страны, но никто из них не мог меня расколдовать. Отец начал подозревать, что это лишь глупая шутка, но нас почтил визитом сам мэтр Деянир, придворный маг его Величества. Чародею хватило одного взгляда.
- Бедный мальчик... - Только и сказал мэтр, а потом отозвал моего отца в сторонку и о чём-то долго с ним беседовал.
Отец вернулся крайне опечаленный и сообщил мне, что расколдовать меня не представляется возможным. Чародейка, проклявшая меня, оказалась не обычной ведьмой, а внучкой самого мэтра Августина, величайшего чародея нашей эпохи. Так что ничего не оставалось, кроме как ждать выполнения условия, поставленного чародейкой, то бишь, пока я не поумнею. Как сказал отец, видимо, придётся мне оставаться гитарой до конца дней своих. Я, разумеется, был с этим категорически не согласен, но выразить свой протест не мог. 
Меня со всеми почестями поместили на подставку из красного дерева, обитого бархатом, и заперли в семейной сокровищнице. Возможно, там бы мне и сгнить, но однажды ночью нас... ограбили. И вор, помимо всего прочего, прихватил и меня. Зачем? Понятия не имею. Не спрашивал. Таким образом, я, можно сказать, пошёл в народ. Тот вор оказался крайне безответственным типом. Он совершенно за мной не следил и, однажды, в изрядном подпитии возвращаясь из трактира, этот... нехороший человек... попросту уронил меня в канаву
Именно в ту, где позже меня нашёл Томас. Вот так я и попал к своему горе-менестрелю. Забавно, я провёл с этим мальчишкой, года на три младше меня, всего пару месяцев, а уже успел основательно привязаться. Забавный он. Как вам, например, нравится его привычка разговаривать с гитарой? Впрочем, не знаю как вам, а мне нравится. Ибо разговаривает-то он со мной!
Итак, мой непутёвый друг изволил... влюбиться. Совершенно дурацким образом втрескался в дочку местного градоправителя. Девица, прямо скажем, не ахти, но Томми чем-то зацепила. На вкус и цвет, как говорится... Не стану осуждать его. Сам по молодости, помнится... впрочем, не считайте меня стариком, мне всего двадцать один год. Ну да ладно, вернёмся к Томасу. Конкретно сейчас он в нерешительности мнётся под балконом предмета обожания, перебирая свой, как уже упоминалось, крайне убогий репертуар, решая, что спеть.
Наконец, этот горе-менестрель выбрал. Ну-ка, ну-ка, что у нас тут... "Легенда лебединого плеса"?... Мдааа... Песня-то хороша, не спорю, да и голос неплох, а вот музыка подкачала. Прямо скажем, не умеет Томми толком играть... Ну вот! Опять лад перепутал! Неуч чёртов! Это играется совсем по-другому! Ух ты! Мне показалось, или мелодия зазвучала иначе? Кажется... нет! Действительно! Крайне сложно вам описать, что я почувствовал, когда понял, что могу играть, без участия этого недоразвитого. Ну, как без участия... почти. Итак, дело пошло на лад. Осталось дождаться появления прекрасной дамы.
Однако, за место дамы высунулась какая-то старуха и плеснула в нас водой из вазы. Затхлой, застоявшейся водой!
- Чёртова старая крыса! - Не удержавшись, ругнулся я. Томас с криком шарахнулся в сторону. Я замер, пытаясь понять, что его так напугало.
- Кто здесь?! - Юноша диковато озирался, ища источник звука. Я же тем временем обнаружил, что вода попала в деку, удачно миновав струны.
- Чтоб тебя приподняло и прихлопнуло! Если корпус от воды попортится и это отразится на моём теле, я специально сюда приеду, что бы искупать тебя в каком-нибудь болоте и накормить тиной!
Томас замер, медленно опустил взгляд вниз, на меня, висящего на ремне поперёк его груди.
- Это... ты разговариваешь? - Осторожно спросил юноша.
- Что?! Разговариваю?! Ты... ты меня слышишь?! Слышишь, Томас?!
- Д-да, сэр... - Менестрель кивнул.
- Так. Живо возвращайся на постоялый двор, пока меня не услышал кто-нибудь ещё. Бегом!
Юноша послушно перебросил меня подмышку и, придерживая локтем, помчался к постоялому двору, где снял комнату.
- Так, для начала познакомимся. - Сразу взял я быка за рога, едва юноша закрыл за собой хлипкую дверь нашей комнатушки. - Меня зовут Эрик. И да, с сегодняшнего дня я главный. А ты - меня слушаешься во всём. Ясно, пацан?
- Слушаться... гитару? - Осторожно спросил Томас, укладывая меня на стол и садясь на кровать.
- Я человек, балда.
- Аааа... Почему вы тогда выглядите, как гитара?
- Потому что заколдован! Не перебивай меня, остолоп! - Разозлился я.
- Простите. - Томас потупился. - Продолжайте.
- Так. С сегодняшнего дня я возглавляю наш дуэт. Так уж вышло, малец, что я невольно был свидетелем почти всех твоих разговоров и, раз уж я по какой-то причине обрёл дар речи, поблагодарим бога и... Что ты делаешь?
- Молюсь. - Не открывая глаз отозвался юноша. - Вы же сами сказали "поблагодарим бога"
- Это была метафора, дубина! Устойчивое выражение.
- Простите. - Томас поднялся с колен и сел обратно на постель. - И не обзывайте меня больше.
- Замётано. И... Нечего мне "выкать", я не намного старше. Так вот, как я уже говорил, с сегодняшнего дня мы приступим к самому главному!
- К чему? - Томас с интересом подался вперёд.
- К становлению тебя как менестреля, конечно. Поёшь ты неплохо, но вот играешь... Как можно путать первый лад с третьим? Позор!........
С тех пор прошло почти два года и, как вы знаете, Томас Ардейский сейчас, считается одним из лучших менестрелей, чем я заслуженно горжусь. Не буду лгать, что это полностью моя работа, сам Томас тоже не сидел сложа руки, так что теперь о нём знает едва ли не каждая крыса в помойной куче на задворках самого захолустного городишки в наших краях. Последнее время Томас играет на мне только во время выступлений, предпочитая для репетиций обычную гитару. Мой корпус, однако, ощутимо поистрепался за время наших странствий, а струны уже слегка провисают. Томаса это очень беспокоит, поскольку неизвестно, как эти изменения отразятся на моём обычном теле. А я, признаться, уже не особенно надеюсь снова стать собой. Я как-то даже привык быть гитарой. А что, это не так плохо! Меня везде носят, ходить самому не нужно. Есть или пить мне не хочется. Вот только... Я и помочь Томасу ничем не могу. Однажды его поймали в переулке какие-то ублюдки, избили и отняли деньги. Так он, совсем не думая о себе, свернулся калачиком, защищая меня, а потом неделю отлёживался. Ну не дурак ли?
Сегодня очень важный день. Моему другу предстоит выступать при дворе Графа Дорренского, дочь которого выказывает Томасу особое расположение. Думается, если всё пойдёт удачно, у него есть шанс жениться на юной графине. Сам граф ничуть не против, насколько я его знаю. Он давний знакомец моего батюшки. Томас сейчас отправился к портному, забрать свой новый костюм, пошитый специально для сегодняшнего приёма.
Дверь открылась, но как-то неуверенно и медленно. Я мгновенно насторожился. В комнату вошёл незнакомый мужчина, осторожно огляделся, увидел меня и просиял. Ох, что-то не нравится мне это всё... Ну, разумеется! Этот говнюк запихнул меня в какой-то мешок. Тёмный, пыльный и воняющий мышами. Чёрт... Если честно, единственное о чём я тогда думал, так только о том, что будет делать бедняга Томас. Как бы он не кинулся меня искать, наплевав на приём! А ведь от этого зависит его будущее!
- Принёс? - Неожиданно спросил над моей головой какой-то грубый голос.
- А как же, ваша светлость! Вот, та самая волшебная гитара! - Меня вытащили из мешка и предъявили прыщавой роже моего "любимого" двоюродного брата. Чтоб его! Какого чёрта?! Братишка схватил меня своими жирными лапами, оставляя отвратительные следы на полировке и, неумело поставив пальцы, что есть дури рванул струны. Те, разумеется, не выдержав такого обращения, попросту порвались, напоследок чувствительно рассекая кожу на руке этого грубияна.
- Чёртова деревяшка! - Взревев, братец швырнул меня на землю и принялся топтать, с треском ломая хрупкое дерево сапогами. Странно, но больно мне совсем не было. Только горько и обидно. Не за себя, за Томаса. Похитители давно ушли, а я всё думал, как там мой друг, когда вдруг почувствовал нежное касание к исковерканным щепкам.
- Гитарный век короток, не так ли, друг мой? - Тихо произнёс нежный девичий голос. - Скажи, тебе не жаль окончить свой жизненный путь?
- Госпожа ведьма! - Наконец, узнал я. - Пожалуйста, если можете, соберите меня! Я очень прошу вас! У Томаса сегодня важный день, он будет играть на приёме у Графа Дорренского, а потом он хотел попросить у старика руки его дочери, и если меня не будет, Томми... 
- Ну, тише, Эрик, тише... - Девушка мягко погладила меня по голове. - Ну-ка.... 
Я закрыл глаза, наслаждаясь её прикосновениями и лёгкими дуновениями ветра, шевелящего мои волосы.
Постойте... Волосы?! Что за...
Я вскочил, изумлённо глядя на свои руки. Чародейка сидела, устало прислонившись спиной к какому-то забору. Целёхонькая гитара лежала у неё на коленях. Я замер на минуту, внимательно оглядывая себя. Одежда больше напоминала лохмотья. Наверное, оттого, что струны порвались. Но, в общем и целом, я выглядел точь-в-точь так же, как и два года назад. Я осторожно отложил гитару, понимая, что Томасу на ней ещё играть, а потом подхватил чародейку на руки и закружил по проулку. Она испуганно вцепилась в мои плечи.
- Чёртова ведьма! - С чувством произнёс я, ставя девушку на землю и осторожно целуя. - Я сейчас отнесу Томасу гитару и вернусь. И только попробуй меня не дождаться! 

2158.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ 
2 мая - Международный день астрономии

Влас Дорошевич 
Звездочет
(Из китайских сказок)

В Китае, как это всем известно, существует обычай, что богдыхан дерет за косу придворного звездочета, когда тот сообщает ему, что дни стали убывать.
Обычай этот ведется издавна, - и еще в глубокой древности всегда делалось так.
Когда дни начинали делаться короче, а ночи длиннее, - придворный звездочет торжественно и с церемониями являлся к богдыхану сообщить ему эту новость.
Богдыхан принимал его, сидя на троне, окруженный всем своим придворным штатом.
Звездочет делал, сколько полагалось, поклонов и говорил, дрожа от страха:
- Сын неба, брат солнца и старший родственник луны, могущественнейший повелитель земли и морей, пусть драконы всегда будут благосклонны к тебе! Я принес тебе известие: с сегодняшнего дня дни начнут убывать.
Богдыхан, по обычаю, говорил:
- А ну-ка, ну-ка, подползи сюда, червяк, осмелься повторить, что ты сказал!
Звездочет, не помня себя от страха, подползал на коленях так близко, чтоб богдыхану стоило только протянуть руку, чтоб взять его за косу, - и говорил, наклонясь к земле:
- С сегодняшнего дня дни начнут убывать!
- Как же так? - строго спрашивал его богдыхан. - Дни будут становиться все короче, а ночи все длинней.
- Так что меньше будет оставаться времени для труда, для веселья, для молитв, для мудрых разговоров, и больше для лени, для сна, для лежебокства? Не так ли? - спрашивал богдыхан.
- Так, повелитель вселенной.
- Что же ты за звездочет, и чего же ты смотришь? - восклицал богдыхан. - Подай-ка мне сюда свою негодную косу!
Звездочет обертывал косу желтым шелковым платком и подавал ее богдыхану.
И богдыхан начинал его таскать за косу "в поучение всем". Это не было простой церемонией, одной из десяти тысяч двух китайских церемоний.
Обычай требовал, чтоб богдыхан таскал звездочета за косу до тех пор, пока не только у богдыхана, но и у звездочета не выступит от усталости на лбу пот. И богдыханы всегда точно исполняли обычай.
Богдыхан Юн-Хо-Зан был не только премудрым, но и добрым богдыханом.
Вступив на престол небесных драконов, он глубоко задумался над обычаем брать звездочета за косу по случаю убывания дней.
- Это ведется издавна, - однако улучшения нет. Дни, в свое время, каждый год начинают все равно убывать, а ночи становиться длиннее. Так говорят все старые летописи. Очевидно, звездочет тут ни при чем. За что же наказывать беднягу? И не пора ли отменить этот жестокий обычай, в котором я не вижу смысла?
Все придворные, конечно, поспешили заявить, что богдыхан тысячу раз прав, и громко восславили его мудрость.
Только один старый мандарин Тун-Ли-Чи-Сан поднял вверх указательные пальцы обеих рук в знак почтения и покачал головой из стороны в сторону:
- Ой! Я боюсь, чтоб с нашей страной не случилось какого-нибудь несчастия из-за отмены старого обычая! Юн-Хо-Зан был добр и улыбнулся страхам Тун-Ли-Чи-Сана.
- Конечно! - с поклоном сказал старый Тун-Ли-Чи-Сан. - Ты можешь поступать, как советует тебе твоя собственная мудрость. Но только я думаю, что и наши предки, да будет всегда благословенно их имя, не были глупы. Раз они установили такой мудрый обычай!
- Отлично! - улыбаясь сказал Юн-Хо-Зан. - Вот ты и разыщи нам, в чем состоит мудрость этого обычая, - и я даю клятву верно ему следовать!
- Я не знаю, в чем тут состоит мудрость! - покачал головою из стороны в сторону Тун-Ли-Чи-Сан. - Но раз предки установили такой обычай, в нем должна быть заключена какая-нибудь мудрость!
Между тем, приблизилось обычное время, когда дни должны были начать убывать.
Особым постом изнурив свое тело так, чтоб его поскорее прошибал пот, и помолившись предкам, придворный звездочет, по обычаю, сообщил блюстителю дворцовых церемоний, что он имеет сделать богдыхану весьма важное сообщение.
Тот предупредил об этом богдыхана, - и в назначенный час звездочет, - чтоб не утомлять богдыхана, сделав 686 поклонов в соседней комнате, - был на коленях введен в зал.
Едва дыша от страха, он сделал пред богдыханом остальные 14 поклонов и сказал:
- Сын неба, брат солнца и старший родственник луны, да будут благосклонны к тебе все драконы! С сегодняшнего дня ночи станут делаться длиннее, а дни короче. Казни меня за это как хочешь!
Юн-Хо-Зан улыбнулся и ответил:
- Что ж с этим делать! Это всегда так было, и наказывать тебя не за что! Иди спокойно и считай звезды, стараясь делать это честно.
Ушам своим не верил звездочет.
Ног под собой не чувствовал от радости, когда делал богдыхану благодарственные поклоны.
Преступил даже этикет, сделавши двумя поклонами больше, чем следовало. Добрый Юн-Хо-Зан улыбался.
Придворные в один голос славили его мудрость за отмену жестокого обычая.
Один старик Тун-Ли-Чи-Сан качал головой из стороны в сторону, предчувствуя неминуемое несчастие.
Известие о том, что жестокий обычай тасканья звездочета за косу уничтожен, - с легкостью и быстротой ветра распространилось по всей стране. Все славили мудрость богдыхана.
И через десять дней пятнадцать юношей из лучших мандаринских фамилий явились к блюстителю дворцовых церемоний, поклонились и сказали:
- Мы хотим послужить богдыхану ученьем считать звезды. Мы желаем быть придворными звездочетами.
Блюститель дворцовых церемоний поблагодарил их и принял в звездочеты.
Как отказать человеку, который хочет быть звездочетом? На каком основании? Звезды может считать каждый. Если они на этом поприще хотят послужить богдыхану?
Через три дня явилось еще сто юношей лучших и знатнейших фамилий.
А затем желающие стать придворными звездочетами начали являться каждый день.
Никто не хотел ни служить, ни судить, ни писать, ни командовать войсками, - все хотели быть звездочетами.
Не стало ни судей, ни военачальников, ни главных писарей, - все кругом были только звездочетами.
Не только все юноши знатных фамилий, но даже многие из стариков записались в придворные звездочеты. И все дела пришли в упадок.
По истечении года, когда снова пришло время убывания дней, в зал богдыхана вошел уже не один звездочет, - а целая толпа звездочетов, молодых, пожилых и совсем старых, и в один голос объявила, что дни стали убывать.
Шум был такой, что богдыхан должен был даже заткнуть уши.
С недоумением обратился он к старому Тун-Ли-Чи-Сану, который сидел около и покачивал головой из стороны в сторону:
- Что мне с ними делать?
Старый Тун-Ли-Чи-Сан поклонился и сказал:
- Я нашел премудрость, заключавшуюся в древнем обычае предков!
Сейчас же после приема звездочетов богдыхан принял Тун-Ли-Чи-Сана с глаза на глаз в комнате совета и разрешил ему:
- Говори, действительно, то, что ты думаешь!
Тун-Ли-Чи-Сан много раз поклонился, поблагодарил за позволение и сказал:
- Старинные летописи, которые я читал в течение этого года, пока все записывались в звездочеты, повествуют, что не только никогда при дворе богдыхана не было более одного звездочета, - но иногда двор оставался даже и вовсе без звездочета. Так что приходилось назначать в звездочеты силою, в наказание за проступки и дурное поведение. Обычай быть оттасканным за косу до того пугал всех, что только самый ленивый и праздный из молодых людей соглашался идти в звездочеты и подвергаться наказанию в присутствии всех. Да и такой, как мы видим, находился не всегда. С мудрым уничтожением этого мудрого обычая никто не захотел быть, кроме как звездочетом. И дела страны пришли в упадок.
Всякому хочется стать придворным звездочетом. Только звездочетом, и никем более! Звездочет пользуется всеми прелестями придворной жизни, и пойди, усчитай его: делает ли он свое дело? Он говорит: насчитал пока 10 000 звезд. Где они? Он показывает пальцем на небо. Проверь его! И все только считают звезды. Воля твоя, и решение принадлежит твоей мудрости, но я нахожу обычай предков не лишенным рассудительности!
Юн-Хо-Зан отпустил его мановением руки и долго сидел в задумчивости.
Выйдя же из задумчивости, он приказал созвать весь двор и сказал:
- Вот дела в нашей стране пришли в величайший упадок. В этом я вижу наказание неба и мщение духов предков за неисполнение их премудрых обычаев. А потому я объявляю, что впредь буду свято исполнять обычаи предков, и со следующего же года восстановляется обычай драть за косу придворного звездочета, если он сообщит, что дни начинают убывать. Вы слышали? Теперь ступайте, и будем надеяться, что наше послушание заставит смилостивиться разгневанных предков и праведное небо.
Все придворные в один голос восславили мудрость богдыхана, но на следующий же день половина звездочетов пожелала перейти на какие-нибудь другие должности.
С каждым днем число звездочетов таяло, как кусок льда на солнце.
А когда, через год, снова настало время убывать дням, в зал, дрожа от страха, вполз на коленях всего один, прежний звездочет.
Это был самый ленивый и праздный из молодых людей. Но и он хотел накануне отказаться от звания звездочета и сделаться судьей. Ему не позволили только, чтоб не нарушать этикета.
Сделав остальные 14 поклонов пред богдыханом, он, заикаясь от страха, сказал:
- Сын неба, брат солнца, старший родственник луны, пусть все драконы охраняют тебя и день и ночь. Дни нынче стали короче, а ночи длиннее, - но клянусь всеми моими предками и всеми моими потомками, я в этом не виноват! И заплакал.
Юн-Хо-Зан улыбнулся, подозвал его поближе, взял сквозь желтый шелковый платок за косу и принялся таскать во всем согласно с обычаем предков. Напрасно звездочет кричал: - Я вспотел уж! Я вспотел!
Юн-Хо-Зан продолжал таскать его за косу, приговаривая:
- Я тебе покажу, червяк, как сообщать богдыхану неприятные известия.
Так был восстановлен в Китае мудрый обычай предков. И дела страны, - как говорят летописи, - в скором времени процвели.

Portrait_of_the_Kangxi_Emperor_in_Court_Dress.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ 
3 мая - День солнца 

Ихара Сайкаку

Божественное прорицание зонтика

(из сборника "Расссказы из всех провинций")

Широко разлилось милосердие Будды в нашем мире, и посему люди тоже стремятся вершить добро на благо ближним. Пример тому — двадцать зонтиков, каковые можно одолжить в храме богини Каннон, что в селении Какэдзукури, в области Кии. Давным-давно некий человек пожертвовал те зонтики храму, с тех пор каждый год их заново обтягивают промасленной бумагой, и так висят они в храме и по сей день.
Каждый, кого застигнет здесь внезапный дождь или снег, может, не спрашивая ничьего разрешения, взять себе зонтик; когда же непогода утихнет, зонтик, честь по чести, возвращают в храм, и ни разу не случалось, чтобы хоть одного недосчитались.
И вот однажды, во втором году эры Кэйан, некий житель селения Фудзидзиро позаимствовал в храме зонтик; когда же подошел он к окрестностям Фукиагэ, внезапно налетел божественный ветер, дувший с острова Тамадзусима, где стоит храм великой богини Аматэрасу, подхватил зонтик и унес его в неведомую даль. Как ни сокрушался этот человек, помочь беде было уже невозможно.
Между тем зонтик летел по ветру и упал в захолустном селении Анадзато, в горной глуши, в краю Хиго. Жители сей деревни испокон веков жили замкнуто, отгородившись от всего света, зонтика отродясь не видали (велико еще невежество в нашем обширном мире!) и потому весьма удивились.
Собрались старики и мудрейшие люди деревни, и все сошлись на том, что до сих пор и слыхом не слыхали ни о чем подобном. Тут выступил вперед некий умник, пересчитал бамбуковые спицы и сказал:
— Спиц ровно сорок. Бумага тоже отличается от обычной. С трепетом осмелюсь сказать — сие есть не что иное, как сам достославный бог Солнца, божественный дух из священного храма Исэ, самолично соизволивший прибыть в нашу местность!
При этих словах жители деревни затрепетали от страха, тотчас же окропили все кругом священной водой, поставили зонтик на грубые свои циновки, а затем всем миром отправились в горы, нарубили деревьев, нарезали камыш, соорудили молельню, точь-в-точь такую, как в священной обители Исэ, и стали сему зонтику поклоняться. И со временем божественный дух снизошел на зонтик, и, когда наступила пора дождей, алтарь божества стал непрерывно звенеть и сотрясаться.
Тогда решили вопросить божество о причине сего, и оракул возвестил: «Этим летом священный очаг мой содержали в нечистоте, в священных сосудах сварилось множество тараканов, осквернен даже главный мой храм в Исэ! Повелеваю истребить по всей стране тараканов, всех до единого! И еще есть у меня пожелание: выберите прекрасную юную деву, и пусть она будет моею жрицей. В противном случае не пройдет и недели, как я низвергну на вас такой страшный ливень, что дождевые струи будут толщиной в ось колеса, и на всей земле род человеческий прекратится!» — так возвестил оракул.
Поселяне перепугались, вновь собрались на совет, созвали самых красивых девиц со всей деревни и принялись судить да рядить, которую лучше всего назначить жрицей. Но незамужние девицы, с еще не покрытыми чернью белыми зубами, отказывались, плача и причитая.
— Отчего вы в таком горе? — спросили их. И девушки воскликнули:
— Да разве останешься в живых, проведя с таким супругом хотя бы одну-единую ночку? - и в страхе и слезах указывали на острый конец сложенного зонтика.
Жила в этой деревне пригожая вдовушка. «Так и быть, - сказала она, - послужу божеству, пожертвую собой ради спасения юной девицы!».
Всю ночь напролет ожидала вдовушка в молельне от божества хотя бы намека на ласку, да так и не дождалась. Рассердившись, вбежала она в святилище, схватила божественный зонтик и со словами «Подлый обманщик!» разломала его на куски и швырнула наземь.
 

 

1263759156_016-ura-jigsaw-lge.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ

 9 мая - День Победы 

Александр Розен

Самсон
Е. А. Самойлович-Ераниной
1

Самсон родился на фронте. Собственно говоря, он родился в собачьем питомнике под Ленинградом, но в то время и Ленинград, и его пригороды былина линии фронта.
Маленький хилый комочек чем-то напоминал Лиде пекинскую болонку по кличке Самсон, названную так, вероятно, в шутку. Эта болонка принадлежала известному балетному артисту, жившему до войны на одной площадке с Лидой.
Ах, какое это было дивное время! Оно казалось теперь далеким-далеким… Но ведь все это было: и балетный артист, эвакуированный в начале июля на Восток, и комната, оклеенная перед войной новыми белыми обоями, и полка с книгами, и собака Шери, и тетя Надя, с которой они жили вместе и которая не была ей ни тетей, ни даже родственницей, а просто когда-то знала Лидиных родителей.
Лида смутно помнила мать и совсем не помнила отца. Они погибли далеко от Ленинграда, в Средней Азии, во время ночного налета басмачей, и тетя Надя часто говорила: «Не надо было Ивану брать с собой маму». Она говорила так и плакала, а потом, наплакавшись, говорила: «Знаешь, какая она была, твоя мама: если бы Иван не взял ее с собой, она бы все равно за ним поехала».
Когда началась война, тетя Надя почти сразу пошла «на окопы», так в то лето называли оборонные работы. И Лида со школьными подружками тоже работала «на окопах». Тетя Надя строила противотанковый ров недалеко от Колпина, а Лида работала под Лугой, а потом под Сиверской, а потом под Гатчиной, все ближе и ближе к Ленинграду. И с ней была собака Шери, потому что собаку не оставишь в пустой квартире.
Девчонки смеялись над Лидой: это надо же, на окопы с собакой! Но потом они поняли, что Лида не могла поступить иначе. Да и Шери славная собака, на нее можно положиться: увидев чужого, сразу шум поднимет. И ласковая. И чистеха. И смелая. Когда лагерь впервые обстрелял немецкий самолет, Шери здорово испугалась, бросилась в палатку, залезла под койку и завыла. Но потом она уже боялась только за Лиду. И когда дежурный кричал в рупор: «Воздух!» — и все, побросав лопаты, ложились на землю, Шери ложилась рядом с Лидой и все пыталась укрыть ее от опасности.
Гатчина, Красное Село и еще какой-то поселок, а из этого поселка на трамвае в Ленинград…
И в тот же день пришла домой тетя Надя, и снова они стали жить все вместе. Лида в сентябре тушила зажигалки, а в октябре пошла в школу, ей до окончания оставался один класс. Но занятий почти не было, и Лида больше помогала в госпитале, чем училась. До войны она сдала нормы на значок «Готов к санитарной обороне» и могла ухаживать за ранеными.
А собака Шери почти целый день сидела дома одна. И Лида, и тетя Надя тревожились за ее судьбу. Как в такое время прокормить собаку? Шери ужасно отощала, все позвонки можно было пересчитать. И глаза у нее дурно слезились.
— Не лучше ли усыпить? — сказала тетя Надя.
— Нет, тетя Надя, нельзя, — ответила Лида. — Нельзя: Шери скоро станет мамой.
— Но это невозможно! Как же так… Подумай, о чем ты говоришь! В такое время!
— У нее будут щенята, — упрямо повторила Лида. — Ее нельзя усыплять.
В декабре жить стало еще хуже. Еще страшнее голодали, еще свирепей становилась зимняя стужа. Умерла тетя Надя. Пошла на работу, но только вышла на улицу, как упала, и все было сразу кончено.
На второй неделе декабря Лида и Шери отправились в трудный поход. Накануне Лида узнала, что существует военный питомник. Она надела Шери ошейник и, взяв самый короткий поводок, вышла с собакой на улицу. Ночь была безлунной, дул ледяной ветер, Лида старалась идти как можно быстрее. И Шери тоже старалась.
Иногда на пустынных улицах слышался слабый возглас: «Собака!» — и тогда Шери грозно рычала, а Лида до предела натягивала поводок.
Когда они добрались до питомника, то еле держались на ногах. Их впустили, дали немного поесть, обогрели, Лида сразу заснула и проспала целые сутки. И Шери столько же…
Обо всем этом доложили начальнику, и надо сказать, что он не очень-то был доволен. Здесь занимались важными делами, готовили собак для связной службы, готовили истребителей танков, а несчастная Шери никуда не годилась.
А что делать с Лидой? Отоспавшись и отогревшись, она собралась домой, но новые ее подружки побежали просить за Лиду: нельзя отпускать, погибнет.
У начальника было доброе сердце, но он не знал, как поступить: Лиде еще не исполнилось восемнадцати лет, как ее призвать в армию? И он взялся за свою короткую пенковую трубку, которую все здесь хорошо знали и называли «задумчивой трубочкой».
В тот же день положение еще больше осложнилось: появился на свет Самсон. Шери недолго кормила щенка, для этого она была слишком слаба, а у маленького хилого комочка был страшенный аппетит. Шери умерла, а щенок хныкал, просил есть и не соображал, что теперь одна только надежда — на людей.
— Утопить к чертовой бабушке, — говорил старый повар Алиджан, и Лида прятала от него Самсона. Но однажды, когда Алиджан снова повторил свою угрозу, а Лида сунула щенка за пазуху, перед ними возник начальник питомника.
— Это еще что такое «утопить»? Как это «утопить»? Не сметь говорить здесь такое слово. Вот именно, — сказал он, заметив, что Самсон высунулся. — Дай-ка мне его, — начальник питомника взял щенка и подержал на ладони, словно взвешивая этот случайный дар. — Кто у него в роду был лайкой — мать или отец?
— Дедушка… — сказала Лида.
Повар засмеялся, но, к счастью для него, начальник питомника был занят своими мыслями.
— Напишешь заявление, — сказал он Лиде. — Укажешь там, что к чему, ну, биографию, как положено, и все прочее…
— Спасибо, товарищ майор, — сказала Лида.
А на Самсона не надо было заполнять никаких бумаг. Он остался в питомнике под личную ответственность начальника.
Самсон был единственным щенком среди взрослых собак, образованных и весьма родовитых. То, что собаки взрослые, а только он один маленький, Самсон быстро сообразил и, сколько мог, извлекал из этого пользу для себя: в свободную минуту взрослые собаки играли с Самсоном и защищали его друг от друга.
Труднее было понять, чем эти взрослые собаки здесь занимаются, но, приглядевшись, он все-таки кое-что понял.
Но чего он совершенно не мог понять, так это собачьей спеси. Был там эрдельтерьер, который при встрече с Самсоном презрительно выпячивал нижнюю губу: ведь он был эрдельтерьер уже в четырех поколениях и даже во сне видел все четыреста медалей, которые получили его деды и прадеды. Между тем это была на редкость неспособная собака, доставлявшая много горя своей вожатой.
Самсон жил нелегко, но весело. Еды не хватало, приходилось ловчить, чтобы получить лишний кусочек, но он не опускался до подхалимства. Лишения на собак действуют по-разному: одни быстро озлобляются, а другие смотрят весело, как бы ни было трудно. К таким собакам принадлежал Самсон. А ведь он рос без матери, у него даже воспоминаний не осталось о том, как он, маленький, хилый комочек, лежал с Шери на случайной подстилке и как Шери слабо, но ласково вылизывала его. И с каждым часом все ласковее и все слабей.
Но иногда ему снились черные неподвижные стеклышки, которые только что были живыми; странная мутная пелена накатывалась на эти стеклышки, а за ней уже ничего не было видно.
Он не помнил мать и потому больше, чем другой щенок, нуждался в ласке. Но ведь и ласку следует принимать не от первого встречного. И если этому не научишься щенком, то потом в жизни будет плохо. Даже недоступный эрдель может в минуту царственного своего досуга милостиво обнюхать щенка. Беги от него, — это не ласка, просто его величеству стало скучно. И если тебя захотел погладить повар Алиджан, — прочь, прочь от него: повар хочет выслужиться перед начальством, а после он не простит своего унижения.
Но если тебя позовет знакомый негромкий голос, чуть слышно: «Самсон!» — голос, не обязательно обещающий ласку, или игру, или обед, просто: «Самсон!» — и ничего больше, не раздумывай, бери с места третью скорость, не бойся никаких препятствий, прыгай вот через эту страшную канаву, вперед, проваливаясь в сугробах так, что только уши торчат, вперед, если тебя больно хлещут злые и разлапистые ели, и даже если близко что-то грохнуло, словно повар Алиджан ударил в пустую кастрюлю, и даже если рядом вздрогнул огонь, — вперед, вперед! Потому что этот негромкий голос — голос самого главного человека на земле.
Усталый, счастливый, бесстрашный, ткнись в милые ладони и постарайся визжать не так глупо, не так по-щенячьи. Но совсем не визжать невозможно, немножко повизжать можно, а потом услышать:
— Тихо, Самсон, ну, тихо, тихо, — и совсем непонятные слова: — Глупая, глупая, глупая собака…
Лида, конечно, не думала, что Самсон — глупая собака, она видела, что щенок растет совсем не глупый. Просто она очень любила Самсона, а чего не скажешь, когда очень любишь.
Но началась весна и разлучила их. Наступил день, когда Лиду по всем правилам призвали в армию, она получила собаку и под руководством опытного инструктора начала ее дрессировать. Лида до самого лета работала в питомнике, но для Самсона уже началась разлука.
Как все собаки, Самсон был ревнив, и все-таки он был ревнивей других собак. Может быть, потому, что не был подготовлен к такому трудному испытанию, как ревность, ведь ему не приходилось драться за местечко поближе к Шери и скулить, когда счастливый соперник прочно это место занимает.
Самсон считался ничьей собакой. Но так считали люди, а Самсон этого отнюдь не считал. Ничья собака! Ничего глупее люди не могли придумать! У свирепого бульдога есть хозяйка — вон та длинноногая девица, которую именуют товарищ младший сержант, и у коричневого добермана есть хозяин — серьезный, неразговорчивый парнишка, рядовой Емельянов, к нему почему-то все относятся с большим уважением, наверное, потому, что он все молчит и молчит. И у большой овчарки есть хозяин, и у колли. А Самсон «ничей»? Как бы не так! Самая лучшая, самая красивая, самая добрая хозяйка как раз у Самсона, та, у которой негромкий ласковый голос и теплые ладони. Все ее называют Лидой, и когда при Самсоне произносят имя хозяйки, он настораживается: не грозит ли ей какая-нибудь опасность?
И вот теперь она зовет к себе не Самсона, а другую собаку, овчарку по прозвищу Тулуп, и этот самый Тулуп, ловко пружиня тело, несется на голос хозяйки.
За одну неделю Самсон так похудел, что Лида пригласила ветеринарного врача. И пока врач выслушивал щенячье сердце и щенячьи легкие, Самсон стоял спокойно и смотрел куда-то в сторону. Но когда врач стал заглядывать в щенячьи глаза и протирать их тряпочкой, Самсон заволновался: ну, теперь они все поймут — и стал брыкаться, но в это время врач сказал: «И глаза в полном порядке», а Лида спросила: «Так что же с ним?» И тогда Самсон взглянул на Лиду с укоризной: зачем же спрашивать об этом врача, ведь это не по его части.
И чем дальше, тем труднее было с Самсоном. В часы занятий он вместо того чтобы пользоваться своим свободным щенячьим положением, пробовал подключаться к делу. И конечно, путал команды, не к месту подавал голос и не вовремя бросался за поноской. А старый повар Алиджан, с ожесточением рубя мороженую тушку, хрипел: «Расстрелять к чертовой бабушке!»
Но начальник питомника был на этот счет другого мнения.
— Ничего, ничего, — говорил он. — Время военное, а щенок деловой. Не лентяй, не трус. Пусть привыкает понемногу. Ничего, ничего, время военное…
Самсон действительно не был лентяем. Он старался как мог и во всем подражал взрослым собакам. А уж трусом его и старый повар не решался назвать.
Наступили теплые летние дни. Это было первое лето в жизни Самсона. Он и не знал, что бывает такая чудесная погода. Какое наслаждение погреться на солнышке, вытянуться, зевнуть и, если ты никому сейчас не нужен, подремать часочек!..
Но судьба приготовила Самсону новое испытание. В один из таких добрых солнечных дней к питомнику подъехала большая крытая машина. Самсон давно ее приметил, потому что эту машину всегда окутывал какой-то особенно ядовитый дым. Бензина в блокаду не хватало, и приходилось работать, как тогда говорили, «на чурках».
Самсон давно приметил эту машину, но никогда не связывал ее с Лидой. Он очень удивился, когда Лида вместе с Тулупом, а за ними и другие хозяйки с собаками забрались в кузов. Отвратительное облако окутало машину, но в это время Лида выскочила из кузова, подбежала к Самсону и потрепала его по нежному загривочку. Конечно, это было против правил, да и когда-нибудь должен был прийти день разлуки, но ведь теперь только Самсон связывал Лиду с ее прежней жизнью, со всем тем, что было здесь и что уже поросло быльем.
— Спокойно, Самсон, спокойно! — сказала Лида.
И Самсон успокоился, спокойно спал ночь и только на следующее утро понял, что произошло. Он стал метаться по питомнику, искал хозяйку, заискивал перед каждым встречным, даже забежал на кухню: может быть, повар что-нибудь знает, все-таки человек. А потом Самсон сел на задние лапы, задрал морду и завыл, как воют взрослые собаки.
— Списывать будут, — радовался Алиджан, — плакали государственные денежки.
Но повар ошибся. Прошли всего сутки — и Самсон перестал выть и вообще повел себя образцово. Доложили начальнику питомника, он вызвал самого опытного собаковода Илюшу Баратова.
— Начинай учить по всем правилам, но не спеши. При всем том, он еще щенок, понял?
— Так точно, понял, — ответил Илюша.
Две недели Самсон вел себя безупречно, а через две недели, когда Илюша пришел утром к Самсону, вольер был пуст. Пропала собака! Бросились на поиски — никаких следов…
И только к вечеру нашли потайной лаз. Бегство было хорошо подготовлено, подкоп замаскирован еловыми ветками, и отчаянный щенок ждал только случая, принюхиваясь к машине, которая продолжала курсировать между питомником и фронтом: именно в этом ядовитом дыму исчезла хозяйка…
Как удалось Самсону спрятаться в машине? Водитель, серьезный, почтенный человек, с медалью «За отвагу» на груди, утверждал, что понятия не имел ни о какой собаке, пока не прибыл на фронт. Но едва машина остановилась, как из кузова пулей выскочил большой щенок и помчался по расположению стрелкового полка. Щенка втащили в чью-то землянку и послали за девушками-связистками, которые работали здесь с собаками.
Вот так Самсон нашел Лиду.
Вокруг этого немало было разговоров. Говорили, что начальник питомника приказал вернуть дезертира, но что Самсон бежал из воинской части, и теперь уже неизвестно куда; говорили и о том, что наложено строгое взыскание на Илюшу Баратова, а Лиду вообще решено демобилизовать.
Но все эти слухи прекратились после того, как начальник питомника, посасывая свою «задумчивую трубочку» и ни к кому персонально не обращаясь, сказал: «Что же это за собака, которая своего хозяина разыскать не может?..»
Лида и обрадовалась Самсону, и испугалась: а как же Тулуп? Ведь Тулупу ничего не известно о решении начальнику питомника поставить щенка на все виды довольствия, Самсон для Тулупа как был личностью непрописанной, таким и остался.
Но Тулуп оказался благороднейшей собакой. И вместо того, чтобы украдкой задать щенку хорошую взбучку — такую взбучку, после которой нахальный щенок забудет сюда дорогу, — вместо этого Тулуп спокойно обнюхал беглеца, и Лиде даже не пришлось подтянуть поводок.
Самсон сидел чуть живой. Шерсть у него встала дыбом, от страха он не мог даже прорычать что-нибудь толковое. А вокруг стояли красноармейцы из роты связи, и никто не смеялся: ведь над собаками смеются только плохие люди. Самсон тихо-тихо вышел из этого живого круга, а на том месте, где его только что обнюхивал Тулуп, осталась довольно большая лужица.
— Ну что, Тулуп, — сказала Лида. — Неужели же мы дадим пропасть этой собаке?
И они пошли вслед за щенком.
Вопреки всем опасениям, Тулуп и Самсон подружились. И это была самая чистая дружба, какая только бывает у собак. И Лида за это еще больше полюбила обоих. Каждого по-своему, конечно…
Тулуп был взрослой военной собакой. С того момента, как ему поручили отнести пакет из одной роты в другую, ничто не могло его остановить: ни обстрел, ни бомбежки. Он весь был во власти службы.
Самсон только учился службе. Смешно было смотреть, как летит Тулуп, а за ним трусит Самсон, и на его щенячьей морде точно такое же выражение — сосредоточенное, независимое и волевое. Теперь уже никто не относился к Самсону как к несмышленышу. Но каждый раз, когда Самсон бегал с Тулупом, у Лиды замирало сердце: а вдруг что случится? И только тогда она успокаивалась, когда Самсон возвращался и тыкался хозяйке в ладони. Тулуп в эти минуты хмуро смотрел на них: Тулуп знал, что молодежь надо приучать не к теплым ладоням, а к суровой жизни.
Со многим Самсону пришлось встретиться впервые. Впервые в своей жизни он увидел большую многоводную реку и был так потрясен, что громко и неприлично залаял. А Лида смеялась и говорила:
— Это ж Нева, дурачок, слышишь, дурачок: Не-ва…
А спустя неделю они с Самсоном пошли в лес. Лес он тоже увидел впервые. Он даже и представить себе не мог, что столько деревьев может быть собрано вместе, И никаких дорог, тут самому надо тропить и запоминать, иначе отсюда не выйдешь.
Запоминающее устройство у Самсона было самое совершенное: каждая вещь пахнет по-своему, каждое дерево и каждый цветок и даже две лесные землянички на одном и том же кустике пахнут по-разному.
Он был потрясен великолепием лесных запахов, лесных звуков, лесных красок. Он шел не спеша, приподняв голову, раздувая ноздри, иногда делая стойку, которой его никогда не учили.
— Кто у него в роду был лайкой — мать или отец? — спросил Лиду снайпер-сибиряк.
К осени Самсон так вырос, что казался вполне взрослой собакой. «Скоро год…» — думала Лида, глядя на него, и вспоминала прошлую жизнь. Но не время было вспоминать прошлое. Наши войска на правом берегу Невы готовили боевую операцию, бросок через реку, чтобы прорвать блокаду. Ждали крепкого льда, а по реке все еще шло сало.
В конце ноября было приказано готовить собачьи упряжки для вывоза раненых с переднего края. И этот приказ все изменил. Та самая машина, на которой пять месяцев назад бежал Самсон, увезла его и других собак назад в питомник. И тот же пожилой водитель с медалью «За отвагу» крутил баранку. К счастью, водитель не узнал Самсона, — ведь до сих пор над ним подтрунивали товарищи: дезертира вез…

2

— Вымахал-то как! — сказал начальник питомника и взглянул на повара Алиджана, колдовавшего над кастрюлей.
Никто не спросил, какую собаку имеет в виду начальник питомника, и Алиджан тоже промолчал.
Тулупа поставили вожаком в Лидину упряжку, а Самсон занял место позади, в первой паре собак. Теперь его все признали взрослой собакой, к тому же такой, которая сама заставила себя уважать. Приезжал корреспондент из газеты и фотографировал Самсона. Забавно видеть, когда человек, да еще с какой-то блестящей штучкой на груди, ползает перед тобой на четвереньках.
Самсон не понимал, что за подвиг он совершил, но после фотокорреспондента научился по-особому держать голову, отчего вид у него становился необычайно важный.
К упряжке он привык очень быстро, но теперь нашел способ не переутомляться: надо тяжесть груза переложить на других собак, четыре собаки тянут, а пятая только ногами перебирает. Такое случается у собак, и обычно вожак быстро наводит порядок: так куснет нарушителя, что тот сразу же начнет работать на совесть. Но Тулуп, кажется, ничего не заметил, и на обратном пути Самсон повторил свой номер. И когда собак распрягли, он, резвясь и играя, побежал обедать.
Но обедать Самсону в тот день не пришлось: Тулуп не подпустил его к миске. Самсон, еще не зная, что его ожидает, решил, что лаской легко можно все уладить. Он завилял хвостом и, приглашая поиграть, весело подпрыгнул, небольно задев лапой своего старшего друга.
Бац! Он получил такую затрещину, что едва удержался на ногах. Бац, бац!.. В ярости Тулуп укусил Самсона в бок, а потом опрокинул миску и разбросал обед. На, получай за хитрость, за лень, за всякие там позы и фото. (Единственное, в чем Самсон не был виноват.) Но тут прибежала Лида. Драка? Значит, она что-то недосмотрела, это ее вина, если завтра Самсон не сможет работать в упряжке.
Но начальник питомника лучше Лиды разбирался в собаках.
— Ничего, ничего, — сказал он, узнав о ЧП. — Собаки знают, что вожак никогда зря не наказывает. Да еще такой справедливый вожак, как Тулуп. А если сильно покусал, дай денек отлежаться…
Но Самсон не стал отлеживаться. Лида смазала ему бок йодом, он терпеливо перенес боль, но на следующее утро долго не подходил к миске, поглядывая на вожака. Но Тулуп больше не обращал на него внимания, и Самсон быстро вылакал похлебку.
В упряжке тоже было спокойно; бок болел ужасно, и царапины на морде саднило, но Самсон тащил упряжку в полную силу. Да и другие собаки старались как никогда: уж ежели признанному своему любимцу Тулуп задал такую трепку, то что же их ожидает, если они будут лениться…
Прошло три дня, бок у Самсона перестал болеть, в знак прощения Тулуп даже повозился с ним на морозном солнышке. Через неделю в питомник снова приехал корреспондент из газеты, но Самсон, едва увидев блестящую штучку на груди, спрятался, да так, что даже Лида не могла его найти.
С каждым днем упряжка становилась все тяжелей. Теперь с собаками работала еще одна девушка, Лидина помощница, веселая краснощекая Катя. Иногда. Лида ложилась в нарты на носилки, а Катя бежала рядом с упряжкой, подгоняя собак, а потом они менялись — и на носилки ложилась Катя, а рядом бежала Лида.
Однажды нарты перевернулись. Вообще-то ничего страшного: в нартах в это время лежала Катя, а не Лида, но начальник питомника стал сердито кричать, и Лида стояла перед ним руки по швам. Впервые Самсон видел этого человека таким рассерженным. И это всего-навсего из-за краснощекой Кати!
В питомнике они прожили до сильных морозов, а потом снова вернулись на берег Невы. Самсон всегда спал крепко, а после переезда тем более. Но тут ему приснилось, что Лида не спит, и он проснулся посреди ночи. В самом деле, хозяйка не спала. Краснощекая Катя спала и даже тихонько храпела, а хозяйка не спала. Ничего ей не угрожало, а она все-таки не спала, и Самсон, стряхнув с себя ночь, подошел к хозяйке и, как бывало когда-то, сунулся ей в ладони.
И вот, наконец, пришло утро, которое так ждали. Еще было темно, когда вокруг загремело. Все вскочили и выбежали из землянок. И Лида тоже выбежала и молча смотрела на противоположный берег. Там, в морозном тумане, уже рвались снаряды и с каждой минутой зимний гром становился все сильней и сильней. Это Красная Армия рвала кольцо блокады. Рассвело. Нева почернела. Сражение началось.
Лида потрепала Самсона по мускулистому загривку:
— Держись веселей!
А Самсон отлично знал, что после этих слов ему надлежит держаться весело и бодро.
Как ни странно, но весь день и Самсон и другие собаки болтались без дела. И только поздно вечером их запрягли.
На этот раз упряжка спустилась к самой Неве и помчалась по льду на левый берег, да так быстро, что сыпались искры с полозьев. Было куда тише, чем утром и днем, гремело не близко, луна светила не ярко, а потом совсем зарылась в тучи. В полной темноте они поднялись вверх по крутому берегу. И это было самое трудное из всего, что пришлось пережить за эту ночь.
Они поднимались медленно, но не только потому, что было скользко, а потому, что здесь повсюду лежали люди. Лежали молча и неподвижно, по-видимому, спали, хотя никогда раньше Самсон не видел, чтобы люди спали прямо на льду и в таких неудобных позах.
Еще менее понятным было поведение Лиды и Кати. Они остановили собак и стали с фонариком обходить спящих, словно пытаясь их разбудить. Иногда, когда спящий спал лицом вниз, они поворачивали его на спину. Но если человек все-таки не просыпался, они оставляли этого спящего и спешили к другому.
Но один из спящих все-таки проснулся и застонал. Лида и Катя взяли его на носилки и положили на нарты. Вот это уже дело другое, это напоминает питомник. Сейчас Тулуп двинет вперед — и поехали, а это радость — бежать в упряжке вместе с другими собаками.
Но еще один человек проснулся, и ему тоже помогли сесть в нарты. Странно — в питомнике упряжка брала только одного человека.
Теперь они бежали через реку домой. Гремело близко, и на льду то там, то здесь возникали столбы черного дыма. Самсон не обращал на них внимания. Точно так же рвались на учениях взрывпакеты, и бывало, что Самсона или другую собаку выпрягали, а на ее место ставили другую… У людей каждая игра имеет свои законы.
На своем берегу они задержались недолго: Лида и Катя вынесли носилки с людьми — и упряжка снова двинулась в тот же путь.
Все было бы ничего, если бы не крутой подъем. Но и крутой подъем не страшен, а страшно, когда приходится пробираться среди спящих людей и вдруг выходит луна, и у спящих начинают блестеть глаза…
Только утром их распрягли, и только тогда Самсон понял, как он устал. Ноги стали совсем не свои. И даже есть не хотелось. Другие собаки сразу накинулись на еду, вылавливали мясо из супа, а потом уже лакали суп и догрызали кости.
Самсон ел нехотя. Суп показался ему не то слишком горячим, не то пересоленным. Он поворчал, поворчал, сделал неловкое движение и опрокинул миску. Немедленно он получил (Слово удалено системой) от Тулупа, опомнился и стал подбирать обед.
Днем собаки спали. Когда Самсон проснулся, почти зашло солнце. Он чувствовал себя освеженным, с аппетитом поел и даже поиграл в сторонке. Вчера он нашел старый, почти пустой детский мячик и закопал в снегу, а теперь выкопал и поиграл с ним.
А вечером снова началась та же работа. Но рейсы стали длиннее. Стонущих людей они подбирали не на кромке берега, а куда дальше. И с каждой ночью они пробивались все дальше и дальше. И Самсон стал уже привыкать к этой странной ночной жизни и к спящим людям и только старался не смотреть им в глаза, на которых так странно стынет лунный свет.
На пятую ночь, как всегда, они выехали поздно вечером. В это время на фронте становится тише, меньше бомбят, реже бьют орудия и только слышно, как от края до края стучат пулеметы и автоматы.
Они взяли раненых и на большой скорости — рейс был первый, собаки еще не успели устать — помчались домой. Когда они были на середине реки, что-то грохнуло невдалеке, и неожиданно вслед за этим упал Тулуп. Самсон не сумел остановиться и налетел на упавшего вожака. В эту минуту Лида остановила упряжку — и Самсон быстро поднялся. Но почему не встает Тулуп? Это беспокоило Самсона, другие собаки тоже нервничали, рвались, пытались высмотреть, что же случилось с вожаком…
— Стоять! — прикрикнула Лида на собак и села возле Тулупа. — Тулуп, Тулуп, — слышал Самсон ее голос. — Тулуп! — Лида приподняла его морду, и глаза Тулупа заблестели, как у спящих людей на том берегу. И это было так ужасно, что Самсон подался назад.
— Стоять!
Но собаки не слушались Лиду, злобно рычали и пятились.
— Стоять, стоять!..
Впервые собаки вышли из повиновения. Чистокровная лайка, соседка Самсона, пыталась перегрызть постромки. Самсон видел ее налитые страхом глаза. А когда собака боится, она перестает слушаться хозяина — и только вожак может восстановить порядок. Но Тулуп по-прежнему лежал без движения.
— Стоять, стоять!..
Самсон услышал в Лидином голосе отчаяние. Ну что ж, если Тулуп почему-то не может осуществить свою власть, значит, надо действовать самому. Изо всех сил он укусил свою соседку, чистокровную лайку, а потом с такой яростью укусил собаку, стоявшую во второй паре, что та завизжала на всю реку. Только бы навести порядок, только бы не слышать отчаяния в голосе хозяйки.
А Лида думала лишь о том, чтобы воспользоваться моментом и укрепить новую власть. Она выпрягла Самсона и поставила его на место Тулупа. Что будет, то будет: вперед! Самсон медленно тронул нарты, медленно-медленно обошел неподвижное тело Тулупа. Вперед! Собаки испуганно косились на своего бывшего вожака, но теперь у них был новый вожак, которого необходимо слушаться, потому что власть не только наказание, но и защита тоже.
Самсон так и не понял, что случилось с Тулупом, почему тот не смог подняться и почему его оставили на льду. Так решила Лида, Лида поставила Самсона вожаком — значит, так надо. Но он помнил Тулупа и скучал без него и мечтал, что вот-вот Тулуп появится и даст Самсону хорошую затрещину. За что? Да ни за что, просто как аванс на будущее… Да, было бы хорошо, было бы просто отлично получить затрещину от Тулупа.
Но Тулупа не было, он остался на льду, и тело его давно замела пурга, а вожаком теперь был Самсон, и теперь он следил, чтобы собаки не ленились и не дрались из-за лишнего куска, а когда было надо, отвешивал нарушителю режима крепкую затрещину. И только изредка, убедившись, что упряжка крепко спит, Самсон подходил к Лиде и тыкался ей в ладони.
Всю зиму они работали на вывозке раненых, и Лидина упряжка считалась лучшей. Сначала на Неве, а после прорыва блокады под Красным Бором — и всюду, где громили фашистов. Но весной эта работа кончилась; последний раз вывезли раненых в апреле и еле дотащили нарты до дому. Собаки были по брюхо в воде, а Лида простудилась, и почти неделю у нее держалась высокая температура.
Потом собак распрягли и уже больше не запрягали, но они все равно спали днем, а вечером просыпались и ночью ждали, когда же их запрягут, и косились на своего вожака.
Самсон тоже не спал, он чувствовал себя без вины виноватым: собаки не работают, паек идет прежний, живут сытно, вокруг весенняя благодать, а делать нечего. Время от времени он грозно посматривал на свою упряжку, но в такую безработицу грозные взгляды никого не пугают.
Зимняя эпопея кончилась тем же, чем и началась. Пришла знакомая машина, вожатые погрузили собак, и к вечеру все были в питомнике.
Если вам случалось возвращаться на места, где прошло ваше детство, то вы знаете, как не просто заново узнавать то, что было когда-то хорошо знакомо. Забор, окружавший питомник, не казался больше Самсону крепостным валом, учебное поле сильно уменьшилось за этот год, через спортивный снаряд, который у людей называется «конем», Самсон перелетал легко. А ведь когда-то он с завистью смотрел, как это проделывают взрослые собаки. Теперь Самсон сам был взрослой собакой, к тому же собакой, хорошо знающей, что такое война и что такое власть на войне.
Но Самсон нервничал: с того момента, как их привезли в питомник, он никого из своей упряжки больше не видел. Что же это такое и как ему собрать свое войско? И на следующий день, когда Лида вывела его из вольера, Самсон все осматривался по сторонам и искал свою старую упряжку…
Первый день новой игры не понравился Самсону. Для собаки, которая только что была вожаком санитарной упряжки, все это были какие-то щенячьи пустяки и перевод времени. Лида дала понюхать ему сильно пахнущий небольшой ящик — Самсон этот запах слышал сто тысяч раз, потом она спрятала ящик, а Самсон должен был его найти. Понимает ли хозяйка, что Самсон давным-давно вырос для таких пустяков? Тем не менее всякий раз, когда он приносил ящик, Лида давала ему что-нибудь вкусное. Самсон сразу присмотрелся к новому мешочку, который, по-видимому, был переполнен самой вкусной едой, и понял, что теперь каждая находка будет вознаграждаться.
С каждым днем Лида запрятывала ящик все сложнее. Известно, что только люди умеют так запрятывать вещи, известно и то, что находить эти вещи могут только собаки.
И на следующий день и еще через день была все та же игра. А потом ящик стали зарывать в землю. Сложно, но не для такой бывалой собаки! Самсон нашел место, где был зарыт ящик, но только стал рыть землю — как последовала команда: «Сидеть!» Он сел, хотя и был обижен, что ему не дали достать ящик, а за него это сделала Лида.
Но Самсон знал, что с людьми спорить бесполезно. Теперь, когда он слышал знакомый запах, он не ждал команды «сидеть!», а просто садился и ждал, пока Лида выкопает ящик. И тогда он немедленно получал вознаграждение.
И с каждым днем запах становился все отдаленнее, все глуше. Лида теперь закапывала ящик очень глубоко. Но Самсон отгадывал безошибочно, отгадывал и садился. И так было не раз и не два, а наверное, сотни раз.
Потом упражнение стало еще сложнее. Лида шла вместе с Самсоном, держа поводок в левой руке, а в правой руке у нее была какая-то палка, которой она прощупывала землю. Похоже было, что теперь не Лида, а кто-то другой зарывал ящик…
А потом этих ящиков становилось все больше и больше. Едва найдешь один, как рядом слышится все тот же запах, терпение — надо сесть, на мешочек с вкусной едой смотреть вовсе не обязательно, сейчас Лида будет осторожно рыть землю, слой за слоем, а потом вынет предмет, который весьма отдаленно напоминает учебный ящик, а потом очень осторожно она что-то вывинтит, а потом вздох облегчения — и вкусный мешочек открывается.
И так было изо дня в день. Самсон видел, как старается хозяйка, и тоже очень старался. Как-то раз они пошли в гости к начальнику питомника и едва пришли, как Самсон почувствовал знакомый запах. В первую минуту он не понял, откуда слышится запах, да и Лида, по-видимому, была искренне удивлена поведением Самсона. Но гости гостями, а Самсон давно понял, что он находится на ответственной работе. Он присел около печки и взглянул на Лиду. Лида взглянула на начальника, а начальник улыбнулся и сказал:
— Ну, Лидия, поздравляю.
Лида в это время вытащила из дымохода серо-зеленый сверток и даже не стала его развертывать, а просто вручила начальнику. Неужели Самсону придется напоминать о вознаграждении? Нет, люди в этом питомнике хорошо воспитаны и никогда не забывают о собаках.
А на следующий день приехала знакомая машина. Только теперь она была куда менее вонючей, а новому водителю решительно было все равно — удирал ли Самсон на этой машине или нет…
Еще было тепло, но скоро начались дожди, самое зябкое и самое неуютное время года. Работать в такое время неприятно и трудно. Но Самсон был не из тех собак, которые боятся промочить лапы и которым вяжут специальные тапочки. Он смело шлепал по холодным лужам и только иногда отряхивался, когда вместе с дождем падали холодные снежные хлопья.
Лида гордилась Самсоном. С того момента, как он нашел толовую шашку в дымоходе начальника питомника, все заговорили о его удивительном чутье. Он слышал запах тола на полуметровой глубине. «Замечательный нюх!» — восхищались начальники, которые проверяли, как работают на фронте разминеры с собаками. А Лиде хотелось сказать, что дело не только в замечательном нюхе. Главное совсем в другом. Но в чем? Ну, прежде всего Самсон трудолюбив, его не надо заставлять работать. Утром он нетерпеливо высматривает хозяйку: «Пора!» Он никогда не жалуется на усталость, вид у него бодрый и утром и вечером. Другие собаки тоже обладают прекрасным чутьем, но, случается, халтурят: «проскакивают» опасные места. Хорошо, если сапер быстро заметит такую нечистую работу, а если он доверится собаке и на том месте, где осталась фашистская мина, будет сделана надпись «Мин нет»?
И все-таки главное было в том, чего установить ни один инспектор не может: Самсон любил свою хозяйку так, как ни одна другая собака любить не может. Уж это-то они оба точно знали. И Лида и Самсон.
Но начинался новый день — и снова начиналась работа, и было не до нежностей. Они шли по освобожденной земле. Отступая, фашисты оставили тысячи мин-ловушек. Где только не находили их саперы: в колодцах и водокачках, в гаражах и в пекарнях, в дровяных складах и в кино, в клубах, библиотеках, прачечных, церквах, музеях, под садовыми скамейками, в купальнях под лодками, в лифтах, в подвалах, на чердаках… Гатчина, Сиверская, Луга. Где-то здесь три года назад работала Лида «на окопах»…
Заминированные фашистами завалы на улицах, и заминированные дворы, и заминированные вокзалы и пристани. «Мин нет», — писала Лида мелом. И тогда на эти места возвращались люди. Из лесных землянок, из каких-то неведомых нор выходили древние старики и старухи и женщины с детьми, а один маленький мальчик, увидев Самсона, стал с ним играть. Лида испугалась: Самсон почти не видел раньше детей, да и тех, кого он видел, он видел издали; к тому же у паренька какая-то скверная железяка в руках, а этого Самсон вообще не выносит.
Но, к счастью, Лидины опасения были напрасными. Самсону паренек понравился. Поначалу он, конечно, насторожился: это что еще за чудо такое в оборванных штанах, в куртке с драными локтями движется прямо на большую собаку? Но потом все обошлось. Самсон стал прыгать вокруг паренька и, не сердито ворча, хватал железяку и делал вид, что грызет ее, а когда паренек бросил железяку в кусты, Самсон вежливо принес ее и снова играл с пареньком, пока Лида не позвала.
Они двигались по берегу Луги. Было тепло, поднималась трава, не робкая, как в городских садах, а буйная, рослая. Такой рослой трава бывает только после войны…
Немцы и здесь оставили свои «сюрпризы». Вот ящик с рожью. Проволочка от чеки взрывателя выведена через малозаметное отверстие в задней стенке ящика и прикреплена к стене. Если сапер не обнаружит этого «сюрприза», произойдет катастрофа; едва начнут выбирать рожь из ящика, как заряд сползет в сторону и силой собственного веса выдернет чеку.
А вот ящик с печеньем, а вот крышка противогаза, соединенные со взрывателем. А пот знаменитые немецкие «шахматы». Самсон вполне овладел их кодом: клеточка с миной — значит, клеточка с миной и справа от тебя, и слева, и впереди, а позади уже ничего нет, потому что ты эту мину раньше обнаружил, а хозяйка ее обезвредила.
Уже был мир на этих местах, уже пахло жильем в полусожженных сараях, где они останавливались на ночлег. Самсон просыпался от пения петуха. Еще только вчера он впервые в жизни увидел эту птицу и не выдержал, залаял, хотя знал, что собака должна вести себя тихо. Петух нахохлился, его красный гребешок и красная борода еще больше покраснели, он не столько угрожал Самсону, сколько любовался собой, своим гневом, своим умением презирать всех, кроме самого себя.
По утрам петух кричал подъем, потом в сарай заглядывала босая девчонка и говорила: «Тетя Лида, выпейте с нами молочка», — Лида шла за девчонкой. Самсон смирно шел рядом, хотя ему хотелось поиграть с черными пятками девчонки, или погоняться за курами, или хотя бы поглазеть на утят, но он шел смирно, потому что был настоящей военной собакой. А война еще была не кончена. «Война, товарищи, не кончена, — так говорил командир взвода саперов Костя Крутилин, собирая девушек на росистой полянке, — война не кончена, зверь сопротивляется в своем логове, а наша задача разминировать населенный пункт Большие Кузьминки».
И вот они идут по населенному пункту Большие Кузьминки, где не осталось ни одного целого дома и где до сих пор тлеет каменное здание, в котором когда-то помещался райком. Можно подумать, что немцы создали в Больших Кузьминках специальный музей для своих мин: мины тарельчатые и дощатые, и мины из консервных банок, и мины из гранат, и шрапнельные мины, и противопехотные, и противотанковые, и противотранспортные…
«Мин нет, мин нет, мин нет!» Самсон отлично знал, что, как только Лида вынимает мелок, значит, все хорошо, значит, можно двигаться вперед.
А за Большими Кузьминками — Кузьминки Малые. Была большая деревня, стала заминированным полем. Снова знакомый запах, и снова Самсон садится возле едва заметного бугорка. А в стороне Лида осторожно удаляет взрыватель из другой мины. Она не замечает, что Самсон по-прежнему сидит на старом месте, а может быть, она просто не верит, что там еще что-то осталось…
— Самсон!
Конечно, не верит, думает, что он зря сидит здесь, просто выканючивает награду.
— Самсон!..
И в это время под ногами раскалывается земля, черный фонтан подбрасывает Самсона и снова бросает его на землю.
И это было последнее, что видела Лида, потому что той же миной ранило и ее, отшвырнуло в сторону, и она потеряла сознание. Потом говорили, что виноват был Самсон, что будто бы специальная комиссия установила, что он начал подкапывать мину, а ведь это строжайше запрещено собакам-разминерам. Но говорили и другое: кажется, один из членов этой авторитетной комиссии записал свое особое мнение: виновата Лида, которая далеко ушла от собаки, а этого делать ни в коем случае нельзя. Но теперь, спустя двадцать пять лет, когда я стал спрашивать, что же на самом деле произошло и кто же на самом деле был виноват, мне отвечали: война, фашисты. И никто не вспомнил ни о какой комиссии, так что возможно, что никакой комиссии и не было.
Лида долго лежала в госпитале. Она была ранена в ногу и контужена, и врачи полгода не позволяли вставать и просили всех, кто навещал Лиду, рассказывать ей только веселое.
От Лиды скрывали гибель Самсона. Ее подружки приходили в госпиталь и рассказывали всякие небылицы, о том, что Самсон жив и работает по-прежнему с саперами. А в День Победы в госпиталь пришел повар Алиджан и, подарив Лиде банку варенья собственной варки, сказал, что демобилизован и что будет работать в ресторане «Метрополь». Алиджан тоже подтвердил, что Самсон жив и что это такая умная собака, которую он готов взять в ресторан для охраны.
Лида отчетливо помнила, как все было, и все-таки иногда думала: «А вдруг я ошиблась, а вдруг Самсон действительно жив?»
Никогда не знаешь, как лучше с больными, говорить им правду или скрывать…
Когда Лида выздоровела, был уже мир на всей земле. Подружки в складчину взяли такси и отвезли ее домой. Комната стала совсем новой — потолок отмыли от блокадной копоти и пол натерли до блеска.
Лида поблагодарила подружек, и вскоре они ушли, потому что одним давно было пора на работу, а другие уже начали учиться.
Лида села у открытого окна и стала читать. Ей было все равно, что читать, просто приятно открыть книгу, которую читала до войны. И в это время она услышала громкий мужской голос:
— Самсон, Самсон!
Лида уронила книгу, вскочила, подбежала к окну и схватилась за косяк.
По улице мимо ее окон шел балетный артист и звал маленькую болонку, названную когда-то Самсоном, вероятно в шутку.

1969

v880_zlatq0F8iao.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

 Кулакова Милана Анатольевна 
Брелок
   Сказка про дурака
  
   Зябким осенним вечером, ничем кроме пакета с макаронами и рулоном туалетной бумаги не обременённый, Гоша Коркин решительно шагнул из автобуса, поскользнулся на окаменевшей луже, раскатанной школьниками до зеркального блеска, и с грохотом, под одобрительные возгласы пассажиров, навернулся. Взметнулись неуместной викторией тощие коркинские ноги в убелённых сединами джинсах, кулёк с макаронами улетел на проезжую часть. Затылком Коркин хорошо приложился о ступеньку автобуса. Пока он вставал, пока отряхивался, пока вытаскивал из грязного пакета травмированные спагетти, автобус захлопнул двери и поехал. Под колёсами у автобуса нехорошо хрустнуло. "Ключи" - мрачно подумал Гоша. Так и было. Когда Коркин растянулся, треклятый закон сохранения импульса вытолкнул звенящую связку из широкого кармана куртки и унёс в бездну под днищем автобуса. Чертыхнувшись, Гоша выловил ключи из ледовитой грязи, тщательно вытер туалетной бумагой и понял, что серебристая подковка-брелок лопнула. "Нет счастья на земле" - догадался он, сунул осиротевшие ключи в карман и широким страусиным аллюром отправился домой, зажав спагетти подмышкой.
   Гоша Коркин не был хозяином жизни. И даже наоборот, жизнь всё время сама пыталась то парфорсной, то пряничной дрессировкой вырабатывать у него условные рефлексы и приставить к какому-нибудь важному делу. Дрессировался Коркин плохо, поэтому жил не очень сыто, но зато свободно и весело. В аспирантуру его не взяли, зато чуть было не взяли в армию. Армии Коркин не боялся. Представлялось ему в интимных грёзах, как он, уверенный, мускулистый и немногословный, возвращается в родную лабораторию после службы. А там откосивший Мальцев прячет глаза и уступает ему дорогу в узком коридоре. И Маша Пичугина, тушуясь и подбирая слова, аккуратно расспрашивает его о ранении и просит глянуть фотки с блокпоста. И он спокойно рассказывает ей про смерть, про растяжки и про служебную овчарку, отдавшую за него свою собачью жизнь. Но армии не случилось. В первый же месяц после призыва Коркин чуть сам не отдал богу душу из-за страшной аллергии на какой-то невычисляемый компонент армейской жрачки. Сначала он просто покашливал, потом задыхался, а к исходу третьей недели его раздуло, как дирижабль, и нервы командира части не выдержали. Коркина списали за полной армейской непригодностью, он провалялся в больнице ещё месяц, вышел оттуда осунувшийся и зелёный, а все кругом считали, что он так хитро откосил. Нынешняя жизнь устраивала Гошу даже больше, чем героическое служение в армии. Необременительное лаборантство и свободные вечера для фриланса оказались той уютной нишей, заселив которую, он смог, наконец, почувствовать себя счастливым.
   Коркин почти дошагал до самого дома, похлопал себя по карманам и решил с пользой потратить звенящую медь. Благо, не вся она высыпалась на остановке. Он нагнулся к окошечку тускло освещённого киоска, углядел внутри надменную рыжую тётку в красных бусах и попросил какой-нибудь брелок.
   - Какой вам надо? - ледяным тоном спросила тётка, не шелохнувшись.
   - Покажите все что есть, - строго сказал Коркин.
   Тётка с неодобрительным бормотанием полезла по коробкам, шарилась там не меньше минуты и, наконец, высыпала перед Коркиным штук шесть разнокалиберных брелков made in china. Самый приличный из них выглядел неброско. Это был чёрный металлический параллелепипед размером со спичечный коробок, холодный и глянцевый. Гоша со знанием дела повертел брелок, подёргал за кольцо-карабин так, словно это была деталь парашютного ранца и от неё зависела его, Гоши Коркина, жизнь, и, наконец, купил. Перед входом в парадную он долго навешивал ключи на тугое колечко брелка и выяснил, что тот по совместительству ещё и лазерная указка.
   На лестнице дрались коты. Два кота - один прикормленный, второй домашний, сошлись в бою между этажами. Волосатый-полосатый серый наседал на круглого рыжего. Орали коты артистично. Гоша прислонился к стене и заслушался. После низкого угрожающего гудения коты обменялись визгливыми оскорблениями, а затем, на последнем градусе презрения, исторгли простуженные вопли, от которых кровь застыла в жилах. Коты пафосно прокляли друг друга, отдышались и сцепились в клубок. Гоша крикнул соседке, что Басю обижают, не дождался отклика и решил вмешаться. И напрасно. Клубок распался. Оба кота, забыв о распре, кинулись на Коркина и вцепились с двух сторон ему в штанины. Теперь у них обнаружился общий враг, совместная победа над которым сгладила пограничный инцидент и прибавила им воинской доблести. Исполосованный Коркин позорно бежал.
   Дома он помянул добрым словом Шарикова, стащил с себя куртку и понял, что её нужно стирать. Стирать срочно, а потом сушить, иначе завтра не в чем будет идти на работу. Он вытряхнул ключи и деньги из карманов, мельком взглянул на брелок и увидел, что сбоку мерцает светодиод. Маленький, бесцветный, не замеченный ранее. Индикатор заряда батарейки? Возможно. Больше Коркин про брелок не вспоминал вплоть до следующего вечера. День у него выдался муторный. Всё валилось из рук, в довершение он кокнул охладитель и поругался с Мальцевым.
   Устало взобравшись на четвёртый этаж, Коркин встретил перед своими дверьми круглого Басю.
   - Ну что, свинья кошачья, - мрачно сказал Гоша, присев на корточки. - Не стыдно?
   Бася муркнул и полез обниматься.
   - Гляди-ка, чего у меня есть! - многообещающе сказал Коркин и вытянул из кармана связку. Брелок приятно холодил ладонь. Белый светодиод горел ровно, не мигая. Гоша нажал на кнопку, и яркая алая точка заплясала по бетонному полу. Бася потоптался толстыми лапами и грузно прыгнул. И ещё. И с пируэтом. А теперь кувырком.
   - А ещё? - весело предложил Коркин, выводя каллиграфичные кренделя на полу.
   Бася кувыркнулся ещё раз. И опять кувыркнулся, как дрессированный медведь в цирке.
   - Да ты, брат, фокусник, - удовлетворённо сказал Гоша, убрал ключи, но тут же достал их, чтобы открыть дверь. Странное дело, светодиод на брелке теперь не горел.
   Коркин жил в однокомнатной отцовской квартире, уютной и похожей на пенал для карандашей. Несмотря на компанейский коркинский нрав и общую радушность, друзья редко заходили к нему в гости именно по причине страшной тесноты. Мало того, что комнатка была крошечная, а кухня и вовсе лилипутская, на стенах висели отцовские трофеи - огромные зубастые щучьи головы и чучела каких-то неведомых зверьков. Чучела отец набивал сам, полагая, что дело это не хитрое, а потому распознать в них исходники удавалось не сразу. Всё это падало при взаимодействии с плечом или затылком, билось и рассыпалось. Коркин несколько раз просил отца ликвидировать зоомузей, отец клялся, что увезёт коллекцию в дачный домик, но тщетно.
   Решив, что в брелке где-то отходит контакт, Гоша машинально постучал им о вешалку. Светодиод даже не моргнул. Лазер, между тем, включался без проблем. У Коркина возникла смутная, ещё не оформившаяся до конца потребность расковырять вещицу и выяснить причину неполадки. Влекомый этой вивисекторской идеей, он пришёл на кухню, к шкафчику с инструментами, потоптался рядом, внимательно посмотрел на холодильник и принялся готовить ужин.
   Глазунья с колбасой скрасила дневные Гошины злоключения. Он, не спеша, изучил все новости "ВКонтакте", проверил ящик, обнаружил там две статьи с пометкой "Срочно!", и совсем уж было изготовился сесть за перевод, как вдруг вспомнил про чай. Чаю он не выпил. Пока закипал чайник, Коркин взялся мыть заскорузлую вчерашнюю посуду и ставил её, намыленную, аккуратной стопочкой на широкий край раковины. И, конечно, как бывало уже не раз, в момент неловкого па к истошно орущему чайнику, он эту стопку уронил.
   - С-с-зараза! - сказал Коркин.
   - First level, - мелодично чирикнул брелок. Огонёк у него в боку сиял зелёным.
   Ключи лежали на кухонном столе. Коркин выбросил осколки и хмуро брелок осмотрел. С досадой отметил он, что безделушка лишена каких-либо окон доступа вовнутрь, кроме как через дырки лазера и светодиода. Возможно, последний всё-таки был индикатором заряда. И заряжался девайс, к примеру, от громкого звука. Или, если сделавшие его китайцы превзошли самоё себя, от бранных слов. Коркин брякнул по столу крышкой кастрюли, щёлкнул пальцами и кудряво ругнулся погромче, но ничего не изменилось. "Надо тебя слегка разрядить" - назидательно сказал он брелку и подошёл к окну.
   Лазер был довольно мощный. Багровая нить дотянулась до стены детского сада на другом конце двора. Росчерк указки прошёлся по тёмным окнам, по чудовищному мухомору, нависшему над песочницей, потом огонёк юркнул в живую изгородь и заскользил по узкой аллее, обсаженной редкими фонарями. Гоша невольно представлял себя снайпером. Не обнаружив изменений в поведении светодиода, он поскрёб в затылке и отправился работать.
   Утра, как такового, Коркин не осознал. Он нашёл себя во дворе, уже умытым, одетым, в меру сытым, на полпути к автобусной остановке. Было непривычно темно и под ногами хрустело битое стекло. "Какая же, интересно, гадина расфигачила все фонари" - подумал он с раздражением, вспоминая вчерашние экзерсисы с лазерной указкой. Смутное и недоброе заворочалось в нём подозрение. Он забрался в автобус, машинально оплатил проезд, забыв про карточку, и всю дорогу до институтского корпуса размышлял о возможной связи между брелком и дворовым вандализмом. Светодиод в брелке не горел. И странность была в том, что слабо помаргивать он начал сразу после того, как в автобус ввалился испитой и смердящий бомж. Кряхтя и почёсываясь, бомж повлёкся через весь салон, вполне пустынный в это раннее время, чтобы сесть аккурат напротив Коркина и завести с ним душевную беседу на языке, все слова которого брали начало от матерных.
   На работе думать о брелке стало невозможно. Лаборанту вменялась в обязанность калибровка pH-метра, плановая порка двух нерадивых студентов за грязный и со вчерашнего дня включённый спектрофотометр (дай бог ему здоровья!), и традиционный спор с Мальцевым о роли младшего и вспомогательного персонала в развитии отечественной науки. О том, в частности, что лаборант имеет право на собственное виденье методов экстракции и электрофореза липофильных белков, особенно, если эти методы работают в его руках лучше, чем у некоторых мэнээсов. Про брелок Коркин вспомнил только вечером и опять в полупустом автобусе. "А может, ты волшебный? А?" - устало подумал он, вертя в руках тяжёлый, такой приятный на ощупь металлический кирпичик. Лампочка в брелке уверенно светила белым. Что, если брелок - аккумулятором неприятностей с встроенным конвертером и реализатором оных в пожелания. Выполнятор!
   "Хочу какую-нибудь радость" - тут же подумал Гоша и отправил огненную нить гулять вдоль салона. У перекрёстка, в среднюю дверь прямо напротив Коркина вошёл парень с шестимесячным сенбернаром на поводке. Гоша любил собак, и любовь всегда была взаимной. Чумазый и взлохмаченный, он проехал свою остановку.
   - First level, - жизнерадостно сказал брелок.
   Коркин улыбнулся. Аккуратно вышел он из автобуса и, не торопясь, отправился домой через тёмный пустырь.
   - Second level, - сообщил брелок. Лампочка горела синим.
   Коркин начал нервно озираться. Он миновал заброшенную стройку, компанию из нетрезвых местных гопников и вышел, наконец, на освещённый тротуар. Правый его ботинок был вымазан легко угадываемой субстанцией. К каблуку прилипла салфетка. Гоша выругался и принялся чистить обувь об асфальт. В тот момент, когда он почти управился, мимо пронеслась тонированная Audi. Бахая низкочастотным техно, машина подпрыгнула на колдобине, обрушилась в талое придорожное море, и Гошу с ног до головы окатило грязевым прибоем.
   - Third level, - учтиво сказал брелок. Светодиод горел угрюмым красным, как глаз терминатора.
   Дома Коркин снял с брелка ключи и положил его на стол. Создавалось нехорошее впечатление, что прибор не только аккумулятор, но ещё и аттрактор неприятностей.
   - Ты злая вещь, - озабоченно сказал Коркин брелку. - Или я, дурак, не умею тобой пользоваться.
   Брелок отмалчивался, тускло светил красным и ждал.
   Утром Гоша решительно проспал на работу, поднялся в десятом часу, быстро позавтракал и кинулся к киоску. За прилавком сидела интеллигентного вида бабушка, которая вежливо объяснила Коркину, что работает без сменщицы. Вот уже два года. До семи часов вечера. И никаких брелков она на этой неделе никому не продавала. А все брелки что есть - вот они, на витрине. И конечно, Коркин не нашёл среди них своей модели. Чёртова безделушка вынырнула из ниоткуда.
   На работу Гоша явился к полудню, приготовил среду для клеток, поболтал с Пичугиной о жизни и взялся спасать спектрофотометр (СФ), который по милости шпаны впал-таки в коматозное состояние и ноль не выставлял. За этим занятием он просидел до десяти вечера. Воинственно настроенная вахтёрша не поленилась подняться на третий этаж, чтобы самолично Коркина выгнать. Переругиваясь с вахтёршей, Гоша мрачно поднимал и опускал шторку. СФ с надменным упорством выставлял вместо нуля число "?" с точностью до четвёртого знака после запятой. Коркин озлился, плюнул, сказал, что уходит, услал негодующую вахтёршу вниз и принялся закрывать этаж. Тут-то он и вспомнил о брелке, который валялся отдельно от ключей, в кармане сумки. Ещё днём Гоша хотел сходить в подвал, в мастерскую, чтобы вскрыть его электрорезаком, но не успел. Вернее, забыл.
   Идея починить СФ с помощью "конвертера неудач" была заманчивой. И конечно, Коркин на провокацию поддался. Он вернулся, навёл указку на прибор и внятно сформулировал желаемое. А желал Коркин ни больше ни меньше - новый спектрофотометр. Брелок тоненько пискнул, и лампочка погасла. Вежливый женский голос сказал:
   - Lending is open. Interest rate is five percent.
   Одного взгляда на СФ было достаточно, чтобы понять - чудо состоялось. Вместо заезженной, два года назад снятой с производства модели, на тумбе стоял восхитительно-новый современный прибор, с матовой плёночкой на жидкокристаллическом дисплее, в ослепительно-белом, не зацапанном ещё корпусе. Коркин забыл как дышать. Потом он выдохнул и твёрдой походкой отправился искать папку с общелабораторной технической документацией. Всё оказалось на месте. Нашёлся и техпаспорт и счёт-фактура. СФ приехал неделю назад. Мальцев собственноручно расписался в накладной.
   Когда Гоша понял, что забыл брелок на работе, было уже поздно за ним возвращаться. Скорее всего, это случилось на выходе. Сдавая ключи, он положил брелок возле вахтенного журнала и не взял обратно. Утрата вызывала смутную тревогу и, вместе с тем, какое-то шкодливое удовлетворение.
   Спал Гоша плохо. Ему мерещились поезда, сошедшие с путей и взрывы на атомных станциях. Утром он первым делом вспомнил про брелок и заспешил на работу.
   При входе в институт надо было кутать нос - так ядовито воняло горелым полистиролом. Вахтёрша-сменщица всем входящим рассказывал с причитаниями, что у Веры Петровны ночью загорелся электрочайник. Судя по копчёной стене вахтенной, горело будь-здоров! Гоша попытался разузнать про брелок, но вахтёрша посмотрела на него, как на людоеда.
   В лаборатории уже кто-то был. Коркин взлетел на третий этаж и поздоровался с Мальцевым. Тот сидел перед ламинаром и что-то сеял. Увидев Гошу, Мальцев деловито кивнул и продолжил. Сеятель. Коркин быстро оббежал лабораторию в поисках брелка, но безуспешно. Девайс канул. Зато спектрофотометр сиял на самом видном месте. За ночь на нём появился фирменный прозрачный чехол с пижонским логотипом производителя. Коркин осмотрел прибор со всех сторон, будто свадебный торт. Сумасшедшая идея о том, как озолотить родную лабораторию по части оборудования, шевельнулась в коркинской голове. "Конвертация горелых чайников в первоклассный приборный парк - это ли ни задача всякого труженика науки?" - спрашивал Гоша и сам себе резонно отвечал - "Это наиглавнейшая задача и есть!". Оставалось найти брелок. В этот момент внимание его привлёк странный звук за стеной. Гоша отправился глянуть, что там приключилось, и остолбенел на пороге. По комнате молча прыгал Мальцев в безуспешных попытках скинуть с себя горящий халат. К чести Коркина, паралич приключился с ним лишь на мгновение. Он бросился к Мальцеву, содрал с того горящие лохмотья и они вместе затоптали пламя, бьющее из обрывков, словно из вороха сухих газет. Потом они отдышались и осмотрелись.
   - Дим, ты как? - испуганно спросил Коркин.
   - Живой, вроде, - Мальцев был странно заторможенным. Казалось, он чего-то не понимал или просто не успевал за текущей реальностью.
   - Представляешь, - вяло сказал он - впервые в жизни не закрыл бюкс со спиртом. Задел случайно, и прямо на спиртовку...
   На запястьях у Мальцева начинали вздуваться большущие розовые пузыри. Правое ухо и шея тоже пострадали. Хорошо, что он был в толстом свитере, а не в рубашке. Хорошо, что в институте ещё не включили отопление, и было холодно. Хорошо.
   Коркин поехал с Мальцевым в поликлинику. По дороге тот немного отошёл, начал шутить и удивляться. Он, оказывается, хотел и даже успевал перехватить падающий бюкс, но не смог. Как будто время остановилось. Как во сне. Вот же странность!
   Гоша вернулся в лабораторию уже под вечер, выпроводил студентов, отзвонился Николаю Егоровичу по поводу "как там Мальцев", глотнул чаю с Машей Пичугиной, выпроводил и её, и в панике кинулся искать брелок.
   - Ну где ты, сволочь!
   Брелок не откликался.
   Устав метаться по этажу Коркин сел и задумался. И почти сразу угадал. Брелок висел на связке лабораторных ключей. Сама связка лежала в урне, в кармане мальцевского халата. Тихо ужасаясь, Гоша вытянул из урны горелые ошмётки и произвёл обыск. Получалось, что вахтёрша знала, кто оставил брелок, и прицепила его не абы куда, а на сданную Коркиным связку. Но это не спасло её от неприятностей. Мальцев с утра взял ключи и чуть не сгорел, причём Коркин на момент происшествия явно был в пределах досягаемости брелка. Из всего этого следовало, что долг по кредиту выплачивает всякий, кто к брелку прикасается. Как в старинной сказке про золотого гуся. Гоша взял персональный кредит, и способ погашения (да, да, процесс "выплаты" оказался семантической калькой) целиком и полностью лёг на его, Гошину, совесть ровно так же, как случилось бы с деньгами настоящими. А деньги, как известно, не пахнут. Их замысловатая траектория в мутном потребительском русле безразлична банковской системе. Сумму, необходимую к выплате, можно добыть мошенничеством или грабёжом. Что, собственно, и произошло.
   Гоша закрыл этаж, положил брелок в сумку и отправился домой пешком. Такой тяжести на душе он не испытывал давно. Крошечный неопрятный бар на пути заманивал Коркина прекрасным "Burn" за авторством Iggy Pop & The Stooges. И Гоша всерьёз подумывал, а не выпить ли там "огненной" воды, а то, может, и схлопотать "горячего леща" в честной бессмысленной драке. К счастью, он вовремя сообразил, что при текущем уровне везения, отравиться "палёным" алкоголем для него куда как вероятней.
   Дома Коркин размашисто сел в кресло и включил комп. Хотелось забыться. Балду какую-нибудь попинать. Аннигилировать базу зергов. Но тут вышибло пробки.
   - You has pay off the loan, - празднично сообщил брелок из прихожей.
   Сгорел южный мост. Коркин вынул плату, нашёл к ней гарантийку и узнал, что срок сервисного ремонта и замены вышел в прошлом месяце. Почему-то он не удивился и совсем не огорчился. Для болвана, которому хватило ума ввязаться в ссудную афёру с неизвестным итоговым капиталом займа, он сравнительно легко отделался.
   Коркин положил брелок прямо перед собой - на чёрных глянцевых боках ни пылинки, ни царапинки, ни папиллярного отпечатка. И всё же, инородность брелка не могла замаскировать его утилитарную природу. Никакой это был не "выполнятор". В руки Коркину попал банковский терминал из большого мира, где имеет хождение универсальная валюта вероятностного баланса. И в самом деле, если где-то во вселенной научились управлять вероятностью, трудно представить более удобную разменную монету, чем контролируемая, дискретизированная удача. Несомненно, брелок имел огромную ценность, как предмет надчеловеческой культуры - той, до которой человечество рано или поздно дорастёт. В том, что оно дорастёт, вернее, имеет к тому хороший потенциал, убеждённый оптимист Коркин не сомневался. Но что с ним делать сейчас? Бесспорная ценность брелка уравновешивалась его же разрушительной властью над человеком сегодняшним. Что если вещица гуляет по миру уже давно? А вдруг эхо её странствий - непредсказуемые карьерные взлёты и такой же спонтанности бедствия в масштабах целых государств? Коркин представил, как беспринципный мерзавец берёт огромный кредит, а затем швыряет безделушку в беспечное людское море. И в ответ, в уплату процентного займа, приходит цунами.
   По зрелом размышлении, Гоша даже пытаться не стал ломать брелок физически. Ясно было, что это ему не под силу, а если и под силу, то непонятны последствия. За мелкое хулиганство и вандализм земное законодательство предусматривает штрафы. Досадно "получить на орехи" от неизвестной могущественной цивилизации. А вот дуракам закон не писан. И полноценной защиты от дурака никогда не было и не будет. Эту убеждённость Коркин заработал, когда ассистировал на лабораторных занятиях. Недолго думая, он вышел в коридор и затолкал брелок в щучью пасть, так, чтобы тот застрял. При этом хрупкий частокол бесчисленных щучьих зубов вдавил кнопку лазерной указки, и красный луч ударил в дверь платяного шкафа.
   - По щучьему веленью... - Одобрительно сказал Коркин и, полюбовавшись на инсталляцию, отправился спать.
   Всю ночь мело. К утру снег закрыл дырявой простынёй гнилую чёрную осень. Суббота выдалась тихая. Гоша поздно встал, потянулся, без интереса посмотрел на гуляющих под окнами собачников и пошёл завтракать. Лазер в щучьей пасти иссяк. Коркин на всякий случай потыкал в кнопку пальцем, но брелок не ожил. И то хорошо. Ближайший компьютерный магазин требовал дальнего путешествия. Уже в ботинках, в куртке, стоя на пороге квартиры, Гоша подумал вдруг, что без шапки непременно замёрзнет. Зима всё же. Он полез в шкаф и тихо охнул.
   За скрипучей дверью начинался галечный пляж огромной спокойной реки. Дымилось в утренних лучах ленивое зеркало, стрекозы грелись на круглых камнях, золотился сосновым редколесьем дальний берег. Коркин рассеянно слушал кукушку и думал, где же теперь взять шапку, и как вообще теперь жить с этой дверью в лето. И если случится обмен - как считать метраж? Эти мысли роились над ним, словно болотная мошкара, но в глубине души Гоша знал - ему по-настоящему сказочно повезло. Ведь с любым сказочным дураком это время от времени происходит.
   

2633_original.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ 
22 мая - Международный день биологического разнообразия

Мышонок 

Жил мышонок. Был он мал и всем, кто был посильнее его, завидовал. Вылез он однажды из своей норы и отправился к безобидному барсуку. Ел у него и пил, а вернувшись из гостей, заявил во всеуслышание, что барсук — вор и разбойник и замышляет на зверей великое зло. Он, мышонок, пролез в барсучьи глаза и там, в уголке, заметил тысячу спрятавшихся охотников с ружьями, которые вот-вот выскочат наружу и начнут убивать всех зверей.
Звери поверили мышонку и прогнали барсука жить в нору. А мышонок тем временем побывал у лягушки и о ней наговорил примерно то же самое. Пришлось лягушке убираться в болото.
Так мышонок стал ходить незваным гостем от одних к другим и говорить про них такое, что волосы дыбом вставали. В глазах умной лошади он нашёл тысячу дураков, у доброй пчелы — тысячу злодеев, у скромного кузнечика — тысячу грубиянов, у трудолюбивого муравья — тысячу лентяев, у первой опрятницы синицы — тысячу грязнуль!
Начался переполох. Тут было чего испугаться! Бедный крот, летучая мышь, сова и филин прибежали к пауку и попросили поскорей зашить им глаза. Но у паука хватило ниток на летучую мышь и крота, а обиженные сова и филин стали выходить только ночью.
Мышонок храбрился всё больше и больше. Он и впрямь поверил, что может пролезать в чужие глаза, и, встретив прекрасную кошку, сказал ей:
— Завтра я и с тобой разделаюсь. Посмотрим, каких негодяев ты припрятала.
Назавтра собрались на лужайке все любопытные. Кошка сидела на одном конце лужайки, мышонок — на другом.
— Ну-ка открой пошире свои глаза! — грозно прокричал кошке храбрый мышонок. Кошка раскрыла глаза, как только могла; тут мышонок разбежался и кинулся к кошке. Вмиг в кошкиных глазах блеснул такой яркий свет, что ослепил всех присутствующих. Все зажмурились. А когда открыли глаза, то увидели, что кошка преспокойно сидит на своём месте, а мышонка нет.
Ждали мышонка и, не дождавшись, заглянули в кошкины глаза: заглянула лошадь и увидела зелёную траву, заглянула пчела — увидела поле цветов, заглянул кузнечик — увидел синее небо, заглянул муравей — увидел зелёный лес, а синица, как ни старалась заглянуть поглубже, увидела только синичий нос.
Так и пропал мышонок бесследно. С тех пор и говорят, что мышонок гуляет в глазах у кошки.
 

005.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ 
 27 мая - Сидоров день. По традиции - сказка про козла.

Феликс Кривин 
СКАЗКА ПРО КОЗЛИКА 

Жил-был у бабушки серенький козлик. Пошел он однажды в лес погулять зверей посмотреть, себя показать. А навстречу ему — волки.
 — Привет, старик! — говорят. — Куда топаешь? 
Козлик чуточку струхнул, но ему было приятно, что такие взрослые волки с ним, как с равным, разговаривают, и это придало ему смелости.
 — Здравствуйте, ребята! — сказал он, по примеру волков клацнув зубами. — Вот вышел немного проветриться.
 — Прошвырнемся? — спрашивают волки. Козлик не знал, что такое «прошвырнемся», но догадался, что волки приглашают его в компанию.
 — Это можно! — тряхнул он едва пробивающейся бородкой.
 — Тогда подожди здесь, — говорят волки. — Тут одно дело есть. Мы мигом.
 Отошли в сторонку и советуются, как с козликом быть: сейчас сожрать или на завтра оставить?
 — Вот что, мальчики, — говорит один. — Жрать его нет смысла. Каждому на зуб — и то не хватит. А в селе у него приличные связи, они нам всегда сгодятся. Отпустим его. Хорошо иметь своего козла отпущения. 
Вернулись волки к козлику.
 — Слушай, старик, нужна помощь. Мотнись в село, приведи кого-нибудь из приятелей. Пошел козлик, привел двух баранов.
 — Вот, знакомьтесь, — говорит, — это мои приятели.
 Стали волки с баранами знакомиться — только шерсть с баранов полетела. Козлик хотел было остановить волков, но побоялся, что они его засмеют, что скажут: «Эх ты, бабушкин козлик!», и не остановил, а только сердито боднул баранью тушу.
 — Ишь ты, какой кровожадный! — с уважением заметили волки и этим окончательно покорили козлика.
 — Подумаешь — два барана! — сказал он. — Я могу еще больше привести, если надо.
 — Молодец, старик! — похвалили его волки. — Давай, веди еще!
 Побежал козлик. Но едва прибежал в село, его схватили и бросили в сарай: кто-то видел, как он баранов в лес уводил. Услышала бабушка, что козлика ее посадили, и — в колхозное правление.
 — Отпустите его, — просит, — он еще маленький, несовершеннолетний.
 — Да он двух баранов загубил, твой козлик, — отвечают бабке в правлении.
 Плачет бабушка, просит, домой не идет. Что с ней делать — отдали ей козлика. 
А козлик, не успел еще на порог дома ступить — снова в лес. Волки его уже ждали.
 — Ну что, где твои бараны? — спрашивают. 
Стыдно было козлику рассказывать, как бабушка его выручала.
 — Я сейчас, — говорит он волкам. — Вы только подождите. Я их приведу, вот увидите. 
Опять привел, опять попался. И опять его бабушка выручила. А потом бараны умнее стали: не хотят водиться с козликом, не верят ему.
 Злятся волки, подтягивают животы. Смеются над козликом:
 — Тоже, герой нашелся! Сказано — бабушкин козлик!
 Обидно козлику, а что делать — не знает.
 — Ты нас к бабке своей сведи, — предлагают волки. — Может, она нас хоть капустой угостит. Да и неудобно, что мы с ней до сих пор не знакомы.
 — И верно! — обрадовался козлик. — Бабка у меня хорошая, она вам понравится.
 — Конечно, — соглашаются волки. — Еще как понравится!
 — И капуста понравится, — обещает козлик.
 — Ну, это тебе видней, — уклончиво отвечают волки.
 Привел их козлик домой.
 — Вы пока знакомьтесь с бабушкой, а я сбегаю в огород, капусты нарву.
 — Валяй, — говорят волки. — Мы здесь сами найдем дорогу. 
Побежал козлик. Долго не возвращался. Известное дело — пусти козла в огород! 
Когда принес капусту, волков уже не было. Не дождались они — ушли. Не было и бабушки. Бегал козлик по дому, искал ее, звал — да где там! Остались от бабушки рожки да ножки. 

 

kozel-770x578.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ 
31 мая - Всемирный день блондинок

Светослав  Минков 
Сахарная девочка

В одном заколдованном царстве был чудесный сад. Всё в этом саду было из сахара: и цветы, и деревья, и бабочки, и птицы, и даже златокудрая девочка, что по целым дням сидела на сахарной скамеечке и вязала сахарные кружева сахарным крючком.
А на другом конце земли, далеко от заколдованного царства, жил бедный кузнец с женой и малолетним сыном. Сын помогал отцу в работе, раздувал мехами горн.
Когда юноша возмужал, он сказал отцу:
- Отец, надумал я пойти в заколдованное царство. Хочу жениться на девушке с золотыми волосами.
Кузнец отложил в сторону молот, отёр пот со лба и говорит:
- Что ж, сынок, хорошее дело ты задумал. Только девушка та тебе не пара. Ты такой, как все, а она сахарная. Женишься на ней, она станет такой, как мы все, и тебе разонравится. А где нету любви, там нету и счастья.
- Нет, отец, - сказал сын. - Попомни моё слово: для меня она останется до конца жизни сахарной.
- Дай-то бог! - промолвил отец, поднял с земли молот и опять принялся за дело.
А сын стал собираться в дорогу. Надел новую одежду, перекинул через плечо суму, простился с родителями. Мать проводила его до ворот, поцеловала в лоб и дала на счастье стебелёк дикой герани.
Много дней и ночей шёл юноша, пока не очутился в заколдованном царстве. Подойдя к сахарному саду, он сдвинул шапку набекрень и достал из-за пазухи стебелёк дикой герани.
Сахарная девушка сидела в саду и плела сахарное кружево. Подняла она свои ясные глаза, бросила взгляд за ограду - полюбопытствовать, кто там идёт.
- Добрый день! - молвил юноша, остановившись у ворот.
Красота девушки ошеломила его, он не знал, что сказать.
- Добро пожаловать, странник! - сказала в ответ сахарная девушка.
Скорёхонько встала, отворила калитку и пригласила пришельца в свой волшебный сад.
И в ту же секунду на ветках сахарных деревьев защебетали стаи розовых птичек и сотни бабочек уселись на плечи счастливого путника.
Сын кузнеца подошёл к девушке и протянул ей стебелёк дикой герани.
- Возьми этот цветок - дар моей далёкой земли, - сказал он, не сводя глаз с прекрасного лица сахарной красавицы. - Я пришёл, чтобы взять тебя в жёны и увести в нашу небольшую кузницу, вокруг которой цветут фиалки и щебечут птицы. Ты согласна пойти со мной?
Сахарная девушка улыбнулась и стала ещё красивее. Её губы алели, словно полураспустившийся бутон розы, а голубые глаза сияли ангельской добротой. Девушка взглянула на незнакомого юношу и сказала:
- Я согласна стать твоей женой, но сначала ты покажешь свою удаль - убьёшь крылатого змея, что стережёт живую воду.
- А где его логово? - спросил юноша, сжав кулаки.
- На самом краю нашего заколдованного царства, - сказала девушка, - в горах есть волшебная пещера. В ней струится серебряный ключ с живой водой. Стоит приблизиться к пещере, как из неё выползает страшный змей. Если ты по-настоящему любишь меня, то не дрогнешь перед чудовищем и одолеешь его.
- Иду! - воскликнул юноша, и взгляд его загорелся решимостью.
Он вышел на широкую дорогу, сахарная девушка бросила ему вослед белую сахарную розу и долго махала рукой - пока он не исчез вдали. Поздно ночью сын кузнеца дошёл до крутых гор. Издалека увидел волшебную пещеру, у входа в которую горел огромный костёр. Не успел юноша украдкой подползти к костру, как раздался грозный рёв. Его эхо прокатилось по горным ущельям громовыми раскатами. Сын кузнеца поднялся во весь рост и прямо перед собой увидел крылатого змея. Из пасти чудовища вырывалось зелёное пламя, огромные глазища горели дикой злобой. Но юноша не испугался. Он вспомнил красивую девушку, её чарующую улыбку, нежный взор голубых глаз и почувствовал небывалый прилив сил в своих крепких руках. Не теряя ни минуты, смелый юноша бросился на змея, ухватился руками за огромные челюсти и разорвал страшную пасть. Чудовище взревело от боли и полумёртвое грянулось о землю. Сын кузнеца выхватил из-за пояса нож, отрубил чудищу голову и бросил её в пылающий костёр. Храбрый юноша вошёл в пещеру. Серебряный ключ с живой водой журча струился, среди камней, излучая голубое сияние. Взяв кувшин, юноша наполнил его ключевой водой, вышел из пещеры и отправился в обратный путь.
Погожим солнечным утром он воротился в сад, где его ждала сахарная девушка, поставил кувшин у её ног и сказал:
- Я убил крылатого змея и принёс тебе живой воды.
Сахарная девушка проворно вскочила со скамьи, и сахарное кружево, тонкое, как хрустальная паутина, упало на землю.
- Веди меня куда хочешь. С нынешнего дня я твоя жена.
Она позвала птичек и бабочек и дала им напиться живой воды. Крылья бабочек и птичек тут же стали серебряными. Птицы завели волшебные трели, бабочки принялись порхать над сахарными цветами, их крылышки звенели, точно колокольчики.
Сахарная девушка побрызгала живой водой деревья и цветы. Сад засверкал под лучами солнца ослепительным сиянием, потому что все деревья, до самой крохотной веточки, и вся трава стали серебряными.
- А ты почему не хочешь выпить живой воды? Разве тебе не хочется стать бессмертной? - спросил юноша.
- Живая вода - это твоя любовь, она сделала меня бессмертной, - с улыбкой ответила ему сахарная девушка. - Ну, а теперь веди меня к себе!
Они взялись за руки и пошли. Юноша повёл суженую на свою далёкую родину. А серебряные птички и бабочки собрались в стаи и полетели следом. Они неслись в вышине серебряным облаком. Проводив девушку и её суженого до самой границы заколдованного царства, птицы и бабочки воротились в волшебный сад. Юноша и девушка благополучно добрались до далёкой земли, где жил старый кузнец. Никто не вышел им навстречу. Кузнец и его жена умерли, а их крохотный домик зарос бурьяном. В кустах щебетали синички, из травы выглядывали лиловые фиалки.
- Как здесь хорошо! - радостно воскликнула сахарная девушка, и глаза её засверкали счастьем.
Юноша вырубил бурьян, распахнул дверь отчего дома и ввёл в него молодую жену. Вскоре в очаге весело запылал огонь, тишину нарушили весёлые удары молота по наковальне.
Прошли годы. Сбылись слова старого кузнеца. Сахарная девушка стала такой, как все люди, её краса померкла, белое лицо потемнело и увяло от забот.
Но сын кузнеца по-прежнему любил её больше всего на свете. Он играючи взмахивал тяжёлым молотом, чувствуя в руках безмерную силу. Это она помогла ему одолеть крылатого змея.
Он был счастлив, потому что сердце его жены осталось таким же добрым и чистым, излучающим свет немеркнущей любви.

332391_big.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ

15 июня - Всемирный день ветра

Римма Сафиуллина

Цветок и Ветер 
   
   Жил-был в горшке на окошке один цветок. Никто в доме не знал, как он называется, и все называли его просто Цветок. Его нежные розовые лепесточки походили на бабочку, случайно залетевшую в комнату тёплым летним вечером и присевшую на высокий тонкий зелёный стебелек отдохнуть. Круглые зелёные листочки цветка располагались совсем низко над землей и, казалось, что бабочка сидит очень высоко только для того, чтобы все могли полюбоваться её прекрасными крылышками. 
   И люди, заходившие в комнату, сразу же подходили к окну и восхищенно охая, говорили: "Какой замечательный цветок, какой красивый! И как чудесно, что цветёт он именно зимой, когда на улице лежит белый снег, и небо тоже белого цвета, а солнца совершенно не видно из-за серых туч. Да к тому же дует такой злой и холодный ветер, что просто - Бррр, и кажется, что этот Бррр воцарился уже навсегда. А тут зайдешь в дом, увидишь этакую живую бабочку и веришь, что лето обязательно настанет!". 
   И все вокруг восхищались цветком и любили его. А Цветок любил смотреть в окно. Он слушал разговоры, согласно кивал своей бабочкой и размышлял: "Почему люди любуются мной - понятно, но почему они не любят снег и ветер? Ведь снег такой белый, а Ветер - такой сильный! И мне... мне очень нравится Ветер! И я... я люблю Ветер! Вот бы с ним повстречаться и поговорить, и кто знает, быть может моя бабочка тоже понравилась бы Ветру... И может быть он бы полюбил меня, так же, как я люблю его...". Так думал Цветок и смотрел в окно. 
   А за окном гулял вольный Ветер. Он взвивал снежные вихри и смешивал небо с сугробами. И Цветок, любуясь его силой со своего тёплого подоконника, влюблялся все сильнее и сильнее, и от любви цветы его становились всё краше и краше, всё ярче и ярче, и нежных бабочек становилось всё больше и больше. И скоро Цветок стал таким пышным, что даже Ветер, которому ни до кого на всем белом свете не было дела, однажды заметил его и разглядел даже через замёрзшее стекло. 
   - Ты кто? - спросил Ветер, остановившись у окна. 
   - Я цветок-бабочка, - тихо ответил Цветок. 
   - Я не слышу тебя, говори громче! - приказал Ветер. 
   - Я не могу громче - все мои силы уходят на цветение, - прошептал Цветок. 
   - Я не слышу тебя! - взревел Ветер. И так как он не терпел никаких преград - начал биться об оконную раму. 
   - Ветер, ты хочешь разбить стекло? Ты хочешь быть со мной! - обрадовался Цветок, - Ты такой сильный и как здорово ты придумал! Наконец-то моя мечта исполнится, и мы будем вместе! 
   Наивный нежный комнатный цветок! Ветер, видя, что цветок что-то шепчет ему в ответ, и взбешённый тем, что не может слышать его, а значит не может достичь желаемого, ударил что есть силы! 
   Разыгралась жуткая непогода, снег поднятый бешеными порывами ледяного ветра так и кружился, так и метался из стороны в сторону, поднимаясь до низких туч. А тучи, казалось, уже совсем опустились на землю и смешались с сугробами. Чёрные голые стволы деревьев скрипели и стонали, ветки мотались в разные стороны и, обламываясь, улетали в темноту. Бездомные собаки и кошки попрятались в подвалы. Голуби и воробьи, постоянно враждовавшие из-за крошек хлеба, теперь отложили свои войны до лучших времен и попрятались на чердаках. Разыгралась настоящая буря! А ветер всё не унимался, он всё бил и бил, изо всей силы бил в окно, за которым стоял недоступный радостный Цветок. И вдруг... рама не выдержала напора, треснула. И ледяной Ветер проник через трещину в комнату. 
   - Кто ты? И что ты тут делаешь? - бесцеремонно спросил Ветер у Цветка. 
   - Я цветок бабочка, - прошептал Цветок, не смея дышать от счастья. - Я просто цвету. 
   - А я Зимний Ветер! Я приношу снег и уношу листья! Твои листья мне тоже нравятся! - загрохотал Ветер. 
   - Я подарю их тебе, - сказал Цветок. - Возьми, пожалуйста. 
   И Ветер забрал у Цветка листья, ведь он не привык себе ни в чем отказывать. Цветок ещё сильнее задрожал от холода, и бабочка на тонком стебелёчке вдруг захлопала крыльями, будто собираясь взлететь. 
   - Ты такой сильный, - шептал Цветок. - Я так хотел подружиться с тобой! 
   - Да, я очень сильный! Я Самый Сильный Ветер! Я сильнее всех на свете, и мне не нужны друзья! Но, ты можешь и дальше восхищаться моей мощью, - великодушно разрешил Ветер. 
   - Ты так добр, - еле слышно прошелестел Цветок, ему было очень холодно, но он не смел сказать об этом. Ведь влюблённый ни за что не согласится побеспокоить того, кого он любит. 
   - Да, я добрый! - согласился Северный Ветер - Я даже сделаю тебе подарок! - и Ветер дунул своим ледяным дыханием на нежную цветочную бабочку. - Полюбуйся на мою мощь, радуйся моей доброте, ты стал ещё прекраснее в этом ледяном одеянии! 
   Но Цветок уже ничего не мог сказать Ветру в ответ, он замёрз от холода. 
   
 

Orhideya-na-podokonnike.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ 
На 16 июня в этом году выпал Троицын День. "Зелёные святки", "берёзкины именины" 

Школьникова Марина
Легенда племени северян (сказка о заколдованном князе)

Давным-давно, в незапамятные времена, пришло с востока на Дон мощное и сильное племя савиров-северян. Был у них князь по имени Глеб, которому нравилось носить всё чёрное: черные доспехи, черную папаху и коней любил чёрных. Потому была дана ему кличка – Глеб Чёрный.
Заложил он рядом с Северским Донцом на огромном холме свою столицу. Назвали люди этот город Черниговом, в честь Глеба Чёрного. Строили столичный град: обносили его оборонительными, крепкими стенами и подымали мощные башни, а на высоком холме решил князь поставить свой замок- терем.
Поднялся он на этот холм и увидел большую и красивую берёзу.
«Что делать? – подумал князь. – Не нужна мне здесь эта берёза, надо бы её убрать да построить свой дом».
Позвал он ведунов, чтобы попросить у них совета. Пришли волхвы на холм, посмотрели на дерево и ответили Глебу Чёрному:
– Князь, найди себе другое место, не обижай великую царицу берёз. Если эту красавицу тронешь, плохо тебе будет.
Подумал Глеб и решил всё-таки нарушить совет собравшихся.
– Что ж, сам будешь отвечать перед великой царицей, – покачали головами ведуны и ушли.
Приказал князь срубить берёзку, а на её месте терем поставить.
Отстроил Глеб Чёрный свои хоромы, воздвиг Чернигов, а вокруг него возвели северяне и другие города. Стали савиры одним из самых сильных русских племён. Все дрожали перед северянами: и византийцы, и далёкие арабы.
Шло время, а счастье к князю так и не приходило. Были у него жены любимые, но ни одна не могла родить ему ребёнка. Закручинился Глеб, не знал, что делать.
Пришёл он снова к ведунам и спросил:
– Подскажите мне, мудрые, как оставить после себя наследника своих трудов? У меня три жены и ни от одной нет детища. Может, это я во всём виноват, может женщины здесь не при чем? Дайте совет, что делать, как помочь моей беде?
Посмотрели жрецы на князя, вздохнули и ответили:
– Езжай к великой царице – берёзе, поклонись ей и попроси у неё прощения за убитую дочь. Если она простит тебя, то родится наследник.
Вздохнул Глеб, поблагодарил их, сел на вороного коня и поскакал в ту сторону, какую ему показали.
Долго ли ехал, коротко ли, приехал Глеб Чёрный к тому месту, которое ему указали. Стоит громадный холм, растёт на нём гигантская берёза – царица всех берёз, всех лесов, лугов и полей. Поднялся князь к берёзе, поклонился ей, встал на колени и сказал:
– Не послушался я своих ведунов, которые мне правду говорили, предупреждали. Обидел я тебя жестоко. Пр ости, что убил твою дочь, которая росла на том холме, где сейчас стоит Чернигов.
Зашелестела берёза, опустила свои ветви к Глебу и промолвила:
– Я прощаю тебя, князь, нет в моём сердце зла на тебя. Ты ведь хотел построить город. Поэтому не печалься и отправляйся домой, там ждёт тебя великая радость. Родит одна из твоих жён сына, и придёт к тебе счастье, но запомни то, что я тебе скажу. Как только ему исполнится три месяца, привези его ко мне сюда, чтобы получил он от меня благословение, и тогда княжича ни одна сила, ни одно зло не сможет сокрушить. Но если ты забудешь мой наказ, то можешь потерять его.
Обрадовался князь, поклонился берёзе, вскочил на своего коня и помчался домой.
Прискакал он к себе, зашёл в терем, подходит к нему одна из жён и говорит:
– Знаешь Глеб, а я дитя твоё ношу, и скоро оно родится.
Объявил тогда князь грандиозный праздник. Все обрадовались новости: и жёны, и слуги, и уже решать стали кто нянчить будет, кто обучать будет всяким премудростям. Стали гостей звать-созывать, пиры собирать.
Так закружился в веселье Глеб Чёрный, что забыл наказ берёзы: привезти ей сына на благословение.
Пришло время, родился сын у князя, как и обещала ему царица-берёза. Всем был хорош паренёк: красивый, здоровый, крепкий, лучше и не надо.
Глеб обрадовался пуще прежнего: закатил пир, снова пели песни и водили хороводы во всех северских деревнях и в Новгороде Северском, и в Путивле, и в других городах княжества. Все радовались наследнику, который стал любимей, чем сам князь.
Прошёл один месяц, за ним другой, наконец, третий, только тогда вспомнил Глеб Чёрный о наказе берёзы. Схватил он своё дитя, помчался на самом быстром коне к холму и упал перед царицей на колени:
– Прости великая и могучая, опоздал я, опоздал всего на три дня.
Но промолчала берёза, не опустились её ветви, не услышала она князя.
Развернул опечаленный Глеб коня да и возвратился без благословения в своё княжество.
Оставил он все дела, стал за сыном присматривать, беречь его, чтобы не потерять. А сын рос, быстро развиваясь и умом, и телом. Наконец, вырос, прошёл всю воинскую подготовку, постиг все княжеские науки управления. Разговаривал на всех языках, известных вокруг княжества. Любили его учителя, товарищи, друзья, каждая из жён Глеба родным сыном считала, но крепче всех отец был к нему привязан. И стал забывать князь о той беде, которая должна отнять у него счастье, отнять княжича, его единственное детище.
И вот стукнуло сыну 18 лет. Собрал князь на совет всех бояр, решил часть власти передать наследнику, чтобы научился сын управлять своим княжеством и стал полноправным правителем. Жрецы не протестовали и другого князя не предлагали. Не стали выбирать и из бояр, хотя там парни были не хуже и также могли стать стоящими князьями. Да и люди очень любили княжича, все знали, что так и должно быть, и не из-за того, что Глеб настаивал на своём выборе, а потому что такова была воля народа. На том и порешили.
Собралось население на пир, сидит Глеб Чёрный на своём троне, сидят бояре вокруг князя на своих креслах с ним вровень. Длинный ковёр простирается от трона через всю залу. И заходит на него молодой княжич, весь в белом. Он должен подойти к отцу, встать на колени перед ним, всеми князьями и боярами. Тогда Глеб Чёрный возложит на него венец власти, а собравшиеся поздравят его.
И только опустился на колени княжич, как вдруг упала с потолка огромная чёрная как смоль птица. Обернулась она в женщину, обняла парня своими большими крыльями и исчезла. Исчез с ней и княжич. Не выдержал Глеб Чёрный такого удара, упал без сознания. Не вынесли этого горя жены князя, одна за другой ушли к предкам. Оказался Глеб один- одинёшенек, старик, у которого никого не осталось рядом: ни любимой женщины, ни близкого друга, все его бросили, все отошли, поскольку знали, что он нарушил наказ царицы берёз.
Потеряв надежду, Глеб Чёрный созвал всех ведунов в княжестве и спросил их:
– Жрецы, вы же знаете всё, прошу у вас совета, что мне делать? Как мне спасти своего сына? Где его искать? Что будет со мной, что произойдёт с княжеством?
Думали волхвы, качали головами, не знали, что ответить. Наконец, встал самый мудрый из них, поклонился князю и сказал:
– Ты, Глеб, что ни говори, сам виноват в своей беде. С самого начала надо было нас слушаться. Теперь в одном тебе спасение – дорога к берёзе. Вымоли у неё правду о сыне, лишь царица знает, что с ним.
Сел князь на коня угрюмый, состарившийся. Уехал он, не торопясь, убитый горем, к берёзе. Наконец, подскакал к знакомому холму, взобрался на него, подошёл к священному дереву, упал перед ним на колени и стал просить:
– О, великая и могучая царица, скажи, как мне жить дальше? Все бояре, узнав, что я сделал великое горе княжеству, от меня отошли, все друзья и близкие отвернулись, все любящие отказались, все жёны одна за другой ушли к предкам, потому что из-за меня исчез тот, кого все любили. Посоветуй, как спасти сына? Жив ли княжич? Только он может вернуть счастье нашему народу, княжеству и мне.
Закачалась берёза, опустила ветви, стала ими гладить по голове князя и успокаивать:
– Выслушай меня внимательно, Глеб, – сказала она. – Я знаю, где твой сын, и нет большой беды в том, что он исчез. Княжич жив и ты можешь его вернуть, только ждать тебе придётся долго. Похитила его дочь самой богини смерти Мары. Унесла она княжича в дремучий лес, где растут только ели да сосны и стоит её дворец. Живёт он в тереме и общается со служанкой колдуньей и с дочерью Мары. Служит твой сын ей как муж, но ничего из своего прошлого не помнит, не знает он даже своего имени. Но есть одна надежда, которая может тебе помочь. Десять лет живёт дочь Мары с княжичем, а потом на десять лет улетает к своей матери на небеса. И вот, в этот период парень останется один. Если он найдёт за это время себе девушку, которая по-настоящему его полюбит, тогда вспомнит княжич, кем является, и возвратится к тебе твой сын. Проси Создателя, проси Ладу-Матушку, чтобы она помогла ему встретить девушку, которая сможет его спасти истинной любовью.
Шло время: год, второй, третий, прошли десять лет. Живёт несчастный княжич во дворце одиноко. Дочь Мары, чёрная красавица и ведьма, даёт ему приказы, а он безропотно их выполняет. Её старая служанка, как и госпожа, распоряжается им. Ходит парень на охоту, выполняет всю работу по дому, какую не скажут. Но ничего не помнит княжич: ни как его зовут, ни кто он и откуда. Как не силился, а пусто было в его памяти.
В один из дней вызвала к себе чёрная красавица мужа и говорит:
– Послушай меня, муж. Я сейчас улечу к своей матери на десять лет, твоей хозяйкой в это время будет моя служанка. Во всём её слушайся и повинуйся, не прекословя.
Собралась дочь Мары и унеслась под гром и молнии в синие небеса.
Остался парень один, чувствовал он, что могут быть какие-то перемены, смотрел в окно днём и ночью. Наступила весна, распахнул окошко княжич, чтобы встретить её. Посмотреть пробуждение жизни в лесу, услышать пение птиц, увидеть, как летают первые насекомые: бабочки, пчёлы, шмели.
Вдруг на подоконник сел голубь, а в клюве у него была веточка, веточка берёзы. Ни одной берёзки не росло вокруг, одни ели, ёлки и сосны. Взял княжич веточку у птицы. И дала ему эта веточка силу. Увидел он свет и своё детство: три женщины его обнимают, играют с ним, отец сажает его на коня, а сын целует родителя и обхватывает руками.
Заскочила в комнату ведьма, выхватила у него веточку, отхлестала его по щекам берёзкой и бросила её в огонь.
– Не смей, слышишь! Не имеешь права! Слушайся меня, как тебе госпожа приказала.
Рассмеялась ему в лицо и ушла восвояси.
«Что делать, пойду гулять», – вздохнул княжич.
Ходил парень по лесу, вспоминая всё, что показала ему веточка. Понял он, что берёза может дать ему свет и рассказать всю правду. Стал искать это дерево князь, но нигде не мог найти. Обошёл парень много чащоб, лесов и рощ, видел лосей, медведей, множество другого зверья, но нигде не мог найти берёзку.
Однажды вышел он на поляну и увидел девушек. Они водили хороводы и пели песни Ладе. И удивился княжич, что где-то здесь живут эти красавицы. Стоит парень, смотрит на них. Подошла к нему одна из девушек и спросила:
– Кто ты?
Ответил княжич:
– Я не знаю, кто я.
– Как не знаешь? А где ты живёшь?
– Я живу отсюда далеко, во дворце. А откуда вы появились на этой поляне?
– Мы собрались из разных деревень и пришли сюда на волшебное место силы.
Развернулся парень, решил уйти, а девушка спрашивает:
– Ты куда пойдёшь?
– Я пойду домой, больше мне некуда идти.
– Возьми меня с собой. Ты мне очень нравишься. Я хочу быть с тобой.
Взял княжич девушку за руку и повёл её к себе в терем.
Пришли они к дворцу, зашли в дом, увидела ведьма парня с девушкой и захохотала от злобы:
– Ну вот, не успела хозяйка из дома, как ты себе уже девку привёл!
Вздохнув, посмотрел княжич на старуху и стали они жить втроем. Полюбила девушка парня, старалась изо всех сил, чтобы разбудить в нём любовь. Она ухаживала за ним, стирала, готовила, даже хорошо относилась к лютой колдунье. Но ведьма в ответ на её старания только ухмылялась.
Шло время, но парень вел себя как ни в чём не бывало: улыбался, что-то пытался делать, выполнял все указания и просьбы девушки, а она всё ждала. Ждала, что в его глазах появится хоть какая-то искорка любви, но видела только дружеское отношение. Красавица была для него просто милым другом, добрым человеком, хорошим собеседником и ничего в его душе к ней не менялось. Так прошёл год.
Вот однажды, встав до рассвета, собрав потихоньку вещи, девушка подошла к спящему княжичу, поцеловала его в лоб и ушла. Проснувшись, парень увидел, что покинула его красавица, никогда к нему не вернётся. Понял князь тогда, что он странный, что не может он жить как все люди, что никому он не нужен, даже эта девушка от него ушла.
Так просидел княжич год, не открывая окон, не выходя из дворца, лишь наблюдая в окошко, как идёт лесная жизнь.
Наконец, наступила весна. Всё живое пробуждалось и тянулось к свету. Пошли первые тёплые весенние дожди, подул ласковый ветер, небо посветлело, а солнышко, набирая силу, прогревало землю.
И решил князь снова открыть оконце, посмотреть весну, впустить её в свою тёмную комнату. И когда стал он закрывать его, вдруг снова, как прошлой весной, сел на подоконник голубь и в клювике у него была веточка берёзы. Схватил княжич веточку и увидел свою юность.
Теперь он рассматривал: как седлает своего коня, стреляет из лука, бегает наперегонки с парнями, прыгает через костры, водит хороводы и поёт с девушками песни. Всё это он разглядел, но тут неслышно к нему подошла ведьма, отобрала берёзку, отхлестала ею парня по щекам и опять бросила в огонь и ушла злорадно хохоча.
Княжич снова бросился в лес, зная, что надо найти берёзу, во что бы это ни стало, но для этого надо приложить огромное усилие. Не понимал князь, что был заколдован и куда бы он ни ходил, где бы ни появлялся, не найти ему заветного дерева. Проходили дни, недели, парень совсем выбился из сил. И он стал терять надежду на то, что когда-нибудь найдётся берёза. Незаметно ноги его вновь привели на знакомую поляну.
Ещё раз увидел хоровод девушек и услышал их песни. Снова подошла к нему одна из красавиц и выбрала своим мужем. Так, как и тогда, привёл её во дворец князь. Долго смеялась над ним служанка, и ухали совы под потолком дворца.
Изо всех сил любила девица этого парня, старалась ему во всём угодить. Но как ни билась девушка, ничем помочь ему не могла. Видела она, что не оттаивает его душа, не просыпается. Так прошло два года. Собралась эта красавица тихо ночью, сложила свои пожитки и ушла так же, как и первая девушка, навсегда, искать свое счастье с другим парнем.
Остался юноша один-одинёшенек и решил уже никуда не ходить. Два года просидел он во дворце, в своей комнате, ожидая, когда прилетит его жена, которая им управляла. Всё ему стало безразлично, не знал княжич, как жить дальше.
Шли месяцы, прошла зима, наконец, снова наступила весна. И снова открыл княжич окно, и на подоконник сел голубь с веточкой берёзы. Подхватил княжич берёзку, крепко сжал в руке и увидел тронный зал, где на него должны надеть венец и как падает на него огромная чёрная птица. В этот момент ворвалась в комнату старуха, хотела отнять у парня берёзку. Но крепко сжимал её княжич, а ведьму своими сильными руками выставил за двери комнаты. Потом он спрятал веточку берёзы в своих вещах.
Крепко задумался парень и решил, что раз он всё- таки какой-то князь, раз ему хотели надеть венец власти, значит, ему надо найти отца и мать и всех, кого он видел. Но княжич так и не вспомнил, как его зовут. Он не знал, куда идти и где искать свой дом.
Снова отправился князь в дорогу. Теперь парень шёл разыскивать уже не берёзу, а свой родной Чернигов, но не ведал он, как выглядит город. Княжич искал те места, что показала ему веточка, но не встречал их, только тёмный лес его окружал. Он облазил все места в округе, заходил в самые страшные дебри, перебирался через болота и непролазные чащобы. Долго путешествовал князь, пока ноги сами не вывели его на знакомое место – волшебную поляну.
Снова увидел он девушек, которые пели песни и водили хороводы. Также подошла к нему красавица и выбрала, как две предыдущие. Пришла она за ним к дворцу Мары. Старая ведьма, встретив их на пороге, злобно захохотала над князем:
– Ну что, уже третью привёл?! Давай-давай, посмотрим, сколько эта девица с тобой будет. Сразу сбежит или тоже годик-другой подождёт?
Показал парень девушке хозяйство, а сам ушёл с тяжёлыми мыслями в свою комнату. Стала красавица княжичу помогать, все стирала, убирала, готовила, ни в чем ему не отказывала, в беседах отвлекала его от горьких размышлений. Так прошёл год, за ним другой. Начала девушка понимать, что с парнем что-то происходит не то, нет в нём любви к ней, хотя видно было, как он старается и делает всё возможное, чтобы девушке было хорошо. Полюбила девица княжича так сильно, что не могла она уйти куда-то, к тому, кто обожал бы её. Она была счастлива своей любовью и понимала, что любит его и такого, не знающего даже своего имени, он был добрый и близкий для неё и родной. Девушка знала, что никуда от него не денется, будет с ним всю жизнь и пойдёт за ним куда угодно. Только она осознала не сразу, что силы её любви недостаточно, чтобы его разбудить и поднять до уровня понимания того, кто он есть. Не хватает силы её сердца для воскрешения княжича заново. Стала понимать девушка, что не годится она ему в жёны, не потому что он ей не нужен, а оттого что она ему не подходит. И начала девушка разочаровываться в себе, в своей любви, в своих чувствах. Она стала ощущать себя негодной, которая не может помочь хорошему человеку. Девица понимала, что парень заколдован, что из него ушла жизнь, что он подчинён какой-то страшной силе, а эту силу своей любовью она преодолеть не может. Тогда решила девушка покинуть князя, но не для того, чтобы устроить свою жизнь, а для того, чтобы помочь парню. Может, придёт к нему та красавица, которая полюбит его во много раз сильнее, чем она. Даст ему силу, которая сможет разбудить его, и у княжича сложится полноценная жизнь. Сама она решила доживать свой век одна с отцом и матерью, помнить его и любить.
Когда девушка стала собирать вещи, то решила взять хоть что-то на память о нём и наткнулась на засохшую берёзку. Рассмотрела она веточку, удивилась и решила спросить о ней парня. Нашла красавица княжича во дворе. Он сидел и смотрел задумчиво в небо. Показала на веточку девушка и спросила:
– Скажи мне, почему ты хранишь её и для чего?
Рассказал ей княжич свою историю, ничего не утаивая, а потом спросил:
– Ты можешь мне подсказать, где найти берёзу? Я обошёл все места в округе, но нигде не видел её.
– Я знаю, где отыскать эти деревья. Там, откуда я родом, отсюда это много верст вниз по реке, стоит на холме целая роща берёз.
Встрепенулся княжич:
– Помоги мне найти березы, тогда я пойму, кто я и откуда, вспомню, где находится мой дом. Когда я увижу берёзу, я смогу заново родиться.
Задумалась девушка.
«А ведь я хотела уйти, может не делать этого? Лучше помочь парню. Отвести его в берёзовую рощу. Возможно это единственное, что я смогу для него сделать?»
Согласилась красавица помочь князю. Обрадовался княжич, обнял девушку и попросил её собирать вещи в дорогу.
Ночью взяли они по посоху и сбежали из дворца дочери Мары. Добрались до реки и отправились вниз по течению. Долго они держали свой путь: обходя буреломы, переходя речушки, пробираясь сквозь заросли. Наконец, кончились тёмные леса, расступились деревья и увидел княжич с девушкой рощу.
Огромные деревья стояли на холме. Окинул взглядом парень берёзы, бросился к ним, чтобы понять, в конце концов, кто он, как звать и где его дом.
Вдруг поднялся ураганный ветер, потемнело вокруг, загремел гром, раздался страшный крик и шум. Обернулся князь и увидел ту самую чёрную птицу, что унесла его когда-то из дома. И когда птица уже намеревалась схватить княжича, разлилась по всей округе песня берёз. Хор деревьев был настолько мощный и сильный, что заглушил рёв птицы и удары грома. Осмотрелся парень и увидел, что от волшебной песни деревьев рассыпалась птица на куски, которые тотчас загорелись и превратились в пыль. Понял князь, что гимн берёз спас его. Вспомнил он своё прошлое, кто он, откуда, вспомнил отца и трёх матерей, вспомнил город Чернигов и как добраться до него.
Обрадовался, кинулся княжич к девушке, но нигде не мог её найти.
Он нашёл её деревню, но она оказалась пустой и покинутой. Кого ни встречал по дороге князь, никто не мог ответить на его вопросы: где та красавица, что спасла ему жизнь, куда ушла вся деревня. Тогда решил он найти отца и свой город. Понял княжич, что чем скорее он это сделает, тем быстрее найдёт и поможет своей спасительнице.
Узнал у добрых людей князь, в какой стороне Чернигов, и отправился домой.
Шёл он днём, по ночам отдыхая в деревнях. Лишь рассветало, как снова собирался он в путь. Так добрался князь до дома, открыл ворота дворца своими могучими руками. Удивились стражники, что за богатырь пришёл. Стал народ спрашивать, кто он и откуда.
Услышал отец шум во дворе, вышел из терема. Увидел сына, бросился к нему навстречу и расплакался. Заключил в объятия княжич батюшку и говорит:
– Понимаешь, отец, я вернулся, я всё вспомнил, но мне нужно найти ту девушку-красавицу, что спасла меня и привела к роще берёз. Берёзы выручили меня, защитив волшебной песней, которая уничтожила чёрную птицу. Но как только превратилась ведьма в пыль, девушка исчезла. Я обошёл всю округу, но никто не знает, где её искать. С ней случилось горе, я это знаю, ей нужно помочь, пока она не погибла.
Посмотрел отец сквозь слёзы на своего сына и сказал:
– Знаешь, сынок, у тебя благородное сердце. Я бы никуда не стал тебя от себя отпускать. Ты заслужил быть правителем нашего города и народа, поэтому собирайся, мы поедем на совет.
Оседлав двух коней, богатыри поехали к берёзе. Прискакали к холму, подошли к великой и могущей царице и поклонились ей.
Улыбнулась берёза, опустила ветви:
– Вот и дождалась я вас. Отец с сыном снова вместе, как я и обещала тебе, Глеб. Но почему твой сын так опечален? Чем я могу ещё вам помочь?
Рассказал ей молодой князь всё, что с ним приключилось в роще. Как спасла его девушка от страшных чар дочери Мары. И теперь не знает он, где искать эту красавицу и как спасти от беды.
Вздохнула царица берёз, погладила по голове княжича веткой и ответила:
– Знаю я о том, что спасли тебя мои сестры своей волшебной песней – гимном света. Остановила наша магия силу Мары, её чары, но пока всё это происходило злобный Морок, брат Мары, похитил девушку. Теперь томится она в его глубоком подземелье. Ждёт тебя колдун, чтобы сразить своим страшным огненным мечом.
Испугался отец за княжича и взмолился:
– Сын мой, куда ты поедешь? Только мы встретились через столько лет, как снова ты меня покидаешь.
Послушала берёза плач расстроенного отца, покачала своими ветками и говорит:
– Глеб, твой сын благороден и добр, у него мужественное сердце, которое по-настоящему любит ту, что его спасла. Отпусти княжича и я помогу ему. Рядом с моими корнями спрятан меч-кладенец, он пострашнее огненного меча Морока. Пусть князь возьмёт его, когда он вернётся с победой, вы положите оружие на место.
Выкопали отец с сыном меч-кладенец. Взял воин оружие в руки, попробовал его и произнёс:
– Вот с этим мечом можно смело сражаться не только с Мороком, но и с самим Кощеем.
Поклонился князь берёзе, поблагодарил за подарок, и помчались домой отец с сыном. Через день собрался князь в дорогу. Оделся как истинный русский воин, облачился в кольчугу и панцирь, на голову надел шелом, на пояс повесил меч-кладенец, сел на самого быстрого и могучего коня и отправился в путь. Много препятствий преодолел богатырь: переплыл бурное море, прошёл знойную пустыню, перевалил высокие до небес горы, пока не увидел вдали замок Морока. Его страшный дворец высился среди огромной каменной пустыни. Благодаря коню богатырскому справился князь с преградами.
Подъехал он к замку, взял рог, протрубил вызов Мороку на поединок.
Выпорхнул навстречу богатырю колдун на чёрном страшном коне. Засмеялся жутким смехом:
– Вот ты и пришёл, чтобы погибнуть ужасной смертью здесь, перед моим дворцом.
Встретился княжич со своим врагом в смертном бою. Долго бились как люди, но ни один не мог одолеть другого. Как ни старался Морок, а сил ему не хватало, стал он уставать. Тогда превратился колдун в огромного коршуна. Видя это, обратился князь своим сердцем к Земле-Матушке да к мечу-кладенцу – стал он соколом небесным.
Снова дерутся богатыри на смерть, но уже в небесах. Сокол с коршуном налетают друг на друга, бьют, рвут до крови соперника. Долго они так сражались, уже день прошёл, ночь прошла, утро наступило, а ни один из них не сдаётся. Вся земля покрылась перьями и пухом.
В конце концов не выдержал коршун, рухнул на землю, превратился в огромного тигра. Следом за ним, обратившись всей своей душою к богине любви Ладе, упал на землю сокол и стал бурым гигантским медведем. Стал медведь драться с тигром, вся земля дрожала, шерсть и кровь летели во все стороны. До последнего держался Морок. Но всё равно не выстоял перед медведем. Бросился он к лесу, хотел спастись в чёрной чаще. Тогда догнал медведь тигра.
Но обратился злой колдун в огненный смерч, запылало всё вокруг. А медведя богиня любви превратила в воду, которая залила бушующее пламя. Погас огонь, погиб Морок.
Встал из воды русский богатырь, огляделся по сторонам: нет злых чар, нет ни огня, ни колдуна, исчезла каменная пустыня, и замок Морока развалился, остались лишь руины.
Вскочил воин на коня, понеся к остаткам дворца. Долго бродил среди них княжич, пока не увидел прикованную к цепям девушку. Сорвал с неё он цепи, и упала измождённая красавица на его руки. А когда пришла в себя, посмотрела на него ласковыми глазами, а княжич спрашивает:
– Скажи мне, спасительница, откуда у меня такая сила? Как мне удалось совершить невозможное?
Улыбнулась красавица, обняла его и прошептала:
– Твоя сила родилась из твоей любви ко мне, которую я смогла разбудить своим горячим сердцем и которую никто и ничто не может разрушить.
 

1302931204_resize-of-150724-1920x1285.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРОШЕДШЕМУ ПРАЗДНИКУ

17 июня - Всемирный день борьбы с опустыниванием и засухой

ВАЛУН 
Китайская сказка

Много-много лет назад случилась в одной горной долине беда: полноводная река, дававшая жизнь полям, пересохла. Завяли и засохли травы и деревья, и на крестьянских полях ничего не вырастало. Только ветер перегонял с места на место тучи пыли и
песка. Лишь в редкие годы выпадали дожди, и крестьянам долины удавалось собирать небольшой урожай. Крестьяне еле сводили концы с концами. Многие семьи собрали свой скарб и покинули долину. Только старый Хань не мог расстаться с родимым краем, не мог покинуть землю своих предков, свою родину. Он остался в долине и от зари до зари работал на поле.
И вот однажды наступила особенно жестокая засуха. Проходили недели, а дождя все не было. Пошел как-то старый Хань на гору за хворостом. Тропинка была крутой, а солнце палило нещадно. Притомился старик и решил передохнуть. Сел на большой гладкий валун и вдруг заметил, что из-под валуна тянется рисовый стебелек — крепкий, с зелеными листочками, а на стебельке уже колосок с созревшими зернышками. Залюбовался старик!
— Почему он так хорошо растет? — раздумывал он.
Не один десяток лет прожил старик на свете, а такого большого стебелька риса никогда не видел.
Передохнул старый Хань, нарубил хвороста, связал вязанки, повесил на коромысло и вернулся домой. Никому ни слова не сказал о своей находке. А наутро взял он молоток, зубило, поднялся снова на гору и начал скалывать с валуна кусок за куском. Искры вылетали из-под зубила, но дело двигалось медленно, руки ныли, зубило затупилось.
Вернулся старик домой, собрал старый ненужный железный хлам, переплавил его, наделал много зубил и молотков. Но не пришлось ему подняться на гору, свалила его хворь. Позвал Хань трех своих сыновей и показал слабеющей рукой на зубила и молотки:
— Вы должны пойти на гору. Найдете там большой гладкий валун. Скалывайте его до тех пор, пока можно будет сдвинуть с места.
Пообещали, сыновья исполнить завещание отца. Когда старый Хань умер, взяли сыновья зубила, молотки и пошли на гору. Шел-шел старший брат, пот выступил на лбу:
— Устал я. Дальше не пойду! Если хотите, идите вдвоем!
Долго взбирались два брата по горной тропинке. Нашли валун и принялись за работу. Но скоро поняли: много дней и сил нужно потратить, чтобы раздробить весь камень.
— Нам это не под силу. Хочешь — скалывай, а я не буду, — сказал средний брат и ушел домой.
Много лет скалывал младший брат валун. Уже седина посеребрила голову, уже силы покидали его, а сколол он лишь половину валуна.
Позвал он тогда трех сыновей и сказал им:
— Всю жизнь трудился я, чтобы разбить валун. Ваш дед сказал, что под ним лежит клад. Половину камня я сколол, остальное должны доделать вы.
Вскоре он умер. Взяли сыновья зубила и молотки и пошли на гору. Но так же, как братья отца, старший и средний сыновья ушли. Они не хотели тратить на эту работу всю свою жизнь. Остался младший сын. Как и отец, он ежедневно поднимался на гору и скалывал валун. Не мешали ему ни ветер, ни холод, ни дождь.
Прошли годы. Валун уменьшился настолько, что его мог сдвинуть один человек. И вот поднатужился младший брат и сдвинул валун с места.
Вдруг из-под камня вылетели два феникса неописуемой красоты. Где они пролетали, возникали каналы и арыки, вырастали леса и сады.
Заглянул младший сын в яму и увидел там каменную плиту. Поднял ее — хлынула вода, побежала по каналам, напоила истомленную жаждой землю. Зацвело все кругом, отступила засуха. Благодарили люди младшего сына за отрытый им клад.

Share this post


Link to post
Share on other sites

СКАЗКА К ПРАЗДНИКУ

19 июня – Русалии

Якоб и Вильгельм Гримм
Русалка

Сестрица с братцем играли у колодца. Играли, играли, да и свалились в него. А на дне его жила русалка. И сказала она: «Вот вы ко мне попали, должны хорошенько поработать», — и увела их с собою. Девочке дала она прясть спутанный, плохой лен, да сверх того приказала ей носить воду в бездонную бочку, а мальчику велела рубить дерево тупым топором; пища же их состояла из одних клецок, крепких, как камень. Деткам все это наконец так надоело, что они, выждав воскресенье, когда русалка отлучилась в кирху, бежали из ее дома. Когда русалка увидела, что птички улетели, и погналась за ними, дети заметили ее еще издали, и девочка бросила позади себя щетку; из той щетки выросла щетинистая гора с тысячами тысяч игл, и русалка с великим трудом перебралась через ту гору. Тогда мальчик бросил позади себя гребешок, и из того гребешка выросла гребнистая гора с тысячами тысяч острых зубцов; однако же русалка и через ту гору перебралась. Тогда девочка бросила на дорогу зеркальце, оно превратилось в зеркальную гору, такую гладкую, что русалка через нее не могла перелезть. «Дай-ка я домой схожу за своим топором, — подумала она, — да ту гору пополам рассеку». Но пока она домой ходила да гору зеркальную рассекала, дети далеко от нее убежали, и русалке опять пришлось одной сидеть в колодце.

1525869105174286099.jpg

Share this post


Link to post
Share on other sites

Join the conversation

You can post now and register later. If you have an account, sign in now to post with your account.

Guest
Reply to this topic...

×   Pasted as rich text.   Paste as plain text instead

  Only 75 emoji are allowed.

×   Your link has been automatically embedded.   Display as a link instead

×   Your previous content has been restored.   Clear editor

×   You cannot paste images directly. Upload or insert images from URL.


×
×
  • Create New...

Important Information

We have placed cookies on your device to help make this website better. You can adjust your cookie settings, otherwise we'll assume you're okay to continue. Terms of Use